Как парижская молодёжь лечила травму Террора прозрачными платьями и свинцовыми палками.
Инкруаябли - это прозвище парижской фрик‑молодёжи середины‑конца 1790‑х. А мервейёзы - их еще более эпатажные подружки.
Лето 1794 года. Париж. Тюрьмы открылись, Робеспьер сам лишился головы. И город, который полтора года жил в ожидании смерти, внезапно выдохнул.
Что делает человек, когда понимает, что его не убьют? Правильно — идёт танцевать.
За несколько месяцев в Париже открылось больше 600 танцевальных залов. Люди плясали на кладбищах, в бывших тюрьмах и монастырях. А потом из этого котла безумной эйфории вылезло кое-что неожиданное — субкультура, которая превратила моду в форму коллективной психотерапии.
Их звали «инкруаябли» — «невероятные». Их спутниц — «мервейёзы», «дивные». Они носили прозрачные платья в парижскую зиму, имитировали шрамы от гильотины красными лентами на шее и принципиально не выговаривали букву «Р», чтобы не напоминать о революции.
Это был ответ целого поколения на травму, которую невозможно было переварить иначе.
Откуда берутся денди, когда заканчивается террор
Чтобы понять инкруаяблей, нужно на секунду представить себе Париж при якобинцах. Закон от 22 прериаля позволял казнить без суда и следствия. Соседи доносили на соседей. Можно было лишиться головы за неправильную фразу, за подозрительный вид, за то, что ты чей-то родственник. Гильотина работала конвейером.
И вот 9 термидора (27 июля 1794 года) всё рухнуло. Робеспьера арестовали, а на следующий день обезглавили его же машиной. Тюрьмы распахнулись, тысячи подозрительных вышли на свободу.
Город охватила эйфория выживания. Но реакция была не только политической. Люди, которые несколько месяцев назад ложились спать, не зная, проснутся ли в собственной постели, теперь хотели жить так громко и ярко, как только возможно.
Первыми на улицы вышли мюскадены — молодые люди из буржуазных семей. Название происходит от мускуса: они обливались тяжёлыми духами, чтобы заглушить так называемый «запах санкюлотства» — смесь чеснока, пота и дешёвого табака, которой несло от революционных низов.
Мюскадены были ударным кулаком реакции: вооружённые свинцовыми дубинками, эти ребята громили якобинские клубы, срывали с прохожих красные фригийские колпаки и физически зачищали улицы от всего, что напоминало о Терроре.
Со временем уличный боец превратился в эстета. Мюскаден стал инкруаяблем. Дубинка никуда не делась, но уже перестала быть атрибутом насилия. К ней добавились лорнет, гигантский галстук и принципиальная неспособность нормально ходить в обуви с загнутыми носами.
Костюм как манифест: зачем горбиться и прятать шею
Мужской костюм инкруаябля — это антитеза образу революционных низов, доведённая до гротеска.
Революционеры из народа носили длинные штаны, простые куртки и естественные волосы. Инкруаябль выбрал нарочитую искусственность и диспропорцию, превратив каждый элемент одежды в политическое высказывание.
Сюртук кроили нарочито коротким спереди, зато с длинными фалдами сзади. Плечи подбивали ватой — так, чтобы создавался эффект горбатости, сутулости, будто человек втянул голову в плечи от страха.
Это была осознанная деформация «героического» тела революционера. Революция требовала прямых спин и гордых поз? Прекрасно. Инкруаябль будет горбатым.
Воротник поднимался до середины затылка — как будто его обладатель пытается спрятать шею. Учитывая, чем эта шея рисковала ещё вчера, жест понятный.
Обувь — отдельная история. Плоские туфли-лодочки с острыми, иногда загнутыми вверх носами делали ходьбу по парижской грязи невозможной. Это была демонстративная праздность:
«Я не работаю, я не маршировал с санкюлотами, и я определённо не собираюсь ходить пешком, как чернь».
Но главный элемент — галстук. Огромный кусок муслина или батиста, намотанный в несколько слоёв, закрывал подбородок и рот.
Историки моды называют его «символическим бинтом» — он скрывал воображаемый шрам от гильотины. Мешал поворачивать голову, придавая осанке надменность. Чтобы посмотреть на собеседника, приходилось разворачиваться всем корпусом. Выглядело это одновременно жутко и комично — чего, собственно, и добивались.
Стрижка палача
Причёски инкруаяблей были самым мрачным элементом образа. Забудьте про аккуратные пудреные парики — эти ребята носили нарочито растрёпанные волосы с длинными прядями по бокам, свисающими на лицо. Стиль назывался «собачьи уши».
А вот затылок стригли коротко или выбривали. Это была прямая отсылка к подготовке осуждённого к казни: палач Шарль-Анри Сансон лично срезал волосы на шее, чтобы лезвие гильотины прошло чисто, без заминки.
Среди инкруаяблей была бешено популярна игрушка йо-йо, которую тогда называли «эмигреткой». Взрослые мужчины в экстравагантных костюмах часами играли с ней на улице или в кафе. Название имело двойной смысл: игрушка уходила и возвращалась — как эмигранты-аристократы, чьего возвращения ждали роялисты. А ещё она помогала снять нервное напряжение.
Женская мода
Если мужская мода инкруаяблей была провокацией, то женская часть движения устроила настоящую революцию в одежде.
Мервейёзы полностью отказались от корсета и каркасов, державших женское тело в тисках столетиями. Их идеалом стала античная статуя, методом — максимальное обнажение.
Платья из легчайшего индийского муслина, газа и батиста — ткани, которую называли «сотканным воздухом», — имели завышенную талию и свободно ниспадали до пола. Под полупрозрачной тканью иногда носили телесное трико, создавая иллюзию тела. Иногда не носили ничего.
Но самые отчаянные модницы шли дальше: для эффекта «античной драпировки» они смачивали муслин водой, чтобы ткань облепляла бёдра и ноги. Это называлось «мокрая мода» и выглядело эффектно.
В холодном и сыром парижском климате — ровно до первого воспаления лёгких. Врачи того времени ввели специальный термин: «муслиновая болезнь». Пневмония, туберкулёз, простуды — прозрачные платья убивали молодых женщин десятками. Странная ирония: выжив при Терроре, они гибли от собственной моды.
Балы жертв: танцы с красными лентами
Самый мрачный ритуал эпохи — «Балы жертв». Закрытые вечеринки, на которые пускали только тех, чей близкий родственник погиб на гильотине. Нужно было предъявить документ — свидетельство о смерти отца, матери, мужа или брата. Это создавало элитный клуб выживших аристократов, куда нуворишам и бывшим революционерам вход был заказан.
Атмосфера на этих балах пропитана чёрным юмором до предела. Вместо традиционного поклона гости делали резкое отрывистое движение головой вниз — имитируя момент падения головы в корзину палача. Этот жест назывался салютом жертвы. Дресс-код требовал красных шалей и лент на шее.
Конец карнавала: что Наполеон сделал с «невероятными»
Всё закончилось 18 брюмера 1799 года, когда к власти пришёл Наполеон Бонапарт. Человек военный и прагматичный, он ненавидел распущенность Директории и взялся за порядок — в том числе в моде.
Под его влиянием мода сменилась на шёлк и бархат, декольте стало скромнее, хотя ампирный силуэт сохранился.
Полиция Фуше подавила политическую активность молодёжи. Уличные драки и клубы запретили. Инкруаябли исчезли с улиц. Субкультура прожила всего пять лет — яркая вспышка между гильотиной и империей.
Их наследие живёт в дендизме XIX века, в панк-моде XX века, в каждой субкультуре, которая использует внешний вид как крик
«Я здесь, я жив, я не сдался».
История показывает: даже после самых тёмных времён жизнь берёт своё. Иногда — в самых причудливых формах. Иногда — в прозрачном муслине, с йо-йо в одной руке и свинцовой палкой в другой.