Я проснулся от холода. Батареи снова не топили, и февральский мороз пробирался сквозь щели в оконной раме, покрывая стекло причудливыми узорами инея. Наш городок Кедровск умирал медленно, как старик, которому перестали давать лекарства. Комбинат закрыли три года назад, и с тех пор люди уезжали, словно крысы с тонущего корабля.
Меня зовут Андрей, мне тридцать два, и я остался здесь не потому, что некуда было ехать. Я остался ради неё — ради Марины, моей жены, женщины с глазами цвета осеннего неба, которая однажды в юности сказала, что никогда не покинет родной дом. Я поверил ей тогда. Я верил ей всегда.
Марина ещё спала, отвернувшись к стене, и я смотрел на её худые плечи, выступающие лопатки под тонкой ночной рубашкой. Она похудела за последний год. Мы все похудели. Продукты приходилось доставать с трудом, а денег едва хватало на хлеб и картошку. Я работал сторожем на том самом закрытом комбинате, охраняя ржавеющие станки и разбитые окна цехов. Платили редко и мало, но хоть что-то.
Встав с кровати, я накинул старый свитер и прошёл на кухню. За окном расстилалась привычная картина: пустые пятиэтажки с тёмными провалами окон, занесённые снегом детские площадки, на которых давно не звучал детский смех. Из нашего дома осталось жить всего четыре семьи. Остальные квартиры стояли пустыми, с распахнутыми дверями, из которых вынесли всё, что можно было продать.
Я поставил чайник на плиту и закурил, выдыхая дым в форточку. Газ пока ещё давали, и это было маленьким чудом в нашей богом забытой дыре. Я думал о том, как всё изменилось за последние годы. Когда-то Кедровск был живым, шумным посёлком с десятью тысячами жителей. Здесь работал деревообрабатывающий комбинат, была школа, больница, клуб, где по выходным крутили кино. Теперь осталось едва ли пятьсот человек — старики, которым некуда ехать, и такие, как я, привязанные к этому месту невидимыми нитями.
Марина появилась на пороге кухни, кутаясь в пуховый платок. Она была красива той усталой, измученной красотой, которая появляется у женщин, слишком рано состарившихся душой. Ей было двадцать девять, но глаза смотрели так, словно ей давно перевалило за сорок. Я налил ей чай, и мы сидели молча, глядя в окно на серый рассвет над умирающим городом. Я ещё не знал тогда, что этот день станет началом конца нашей прежней жизни.
Глава 2. Чужак
Он появился в конце февраля, когда метель заметала последние следы на единственной расчищенной дороге, ведущей к райцентру. Виктор Сергеевич — так он представился — приехал на чёрной “Волге”, которая в нашем городке смотрелась как космический корабль среди развалин. Говорили, что он бизнесмен из области, приехал оценить территорию комбината для какого-то проекта.
Я впервые увидел его, когда он подъехал к проходной, где я нёс свою бессмысленную вахту. Это был мужчина лет сорока пяти, с седыми висками и уверенным взглядом человека, привыкшего командовать. Одет он был в дорогое пальто, какие я видел только в заграничных фильмах, и от него пахло хорошим одеколоном — запах, давно забытый в нашем пропахшем печным дымом и сыростью городке.
Виктор Сергеевич осмотрел территорию, что-то записывая в блокнот, а потом неожиданно заговорил со мной. Он расспрашивал о комбинате, о людях, которые ещё остались в городе, о том, как мы живём. Я отвечал односложно, не понимая его интереса. Он слушал внимательно, кивал, и в его глазах мелькало что-то похожее на сочувствие. Или мне так казалось.
Виктор снял единственную пригодную для жилья комнату в доме старухи Петровны, бывшей учительницы, которая доживала свой век в покосившемся деревянном доме на окраине. Он сказал, что пробудет в городе несколько недель, пока решаются вопросы с документами на землю. Городок загудел слухами — редкое развлечение в нашей монотонной жизни.
Марина узнала о приезжем от соседки Тамары, сплетницы, которая знала всё обо всех. Она рассказала мне об этом вечером, и я заметил странный блеск в её глазах — давно забытый, почти потухший огонёк интереса к жизни. Тогда я не придал этому значения. Я был рад, что хоть что-то вывело её из того оцепенения, в котором она пребывала последние месяцы.
Через неделю Виктор пригласил меня в гости — обсудить кое-какие дела, как он выразился. Марина настояла, чтобы я пошёл. Она сама напекла пирогов, завернула их в чистое полотенце и велела передать, что будет рада видеть гостя у нас. Я отнёс пироги и приглашение, не подозревая, что собственными руками открываю дверь беде.
Глава 3. Гость в доме
Виктор пришёл к нам в субботу вечером. Он принёс бутылку настоящего французского коньяка и коробку шоколадных конфет — невиданная роскошь для нашего стола, на котором уже месяц не появлялось ничего, кроме картошки, капусты и редкой курицы. Марина захлопотала, накрывая на стол, и я впервые за долгое время увидел румянец на её бледных щеках.
Виктор оказался прекрасным рассказчиком. Он говорил о Москве, о заграничных поездках, о мире, который существовал где-то там, за пределами нашего умирающего городка. Марина слушала, подперев щёку рукой, и её глаза светились так, как не светились уже много лет. Я смотрел на неё и чувствовал странную смесь радости и тревоги. Радости — потому что она снова была живой. Тревоги — потому что эту жизнь в ней пробудил не я.
Виктор расспрашивал Марину о её прошлом, и она рассказывала охотно, словно изголодавшись по вниманию. Она говорила о своей мечте стать художницей, о том, как рисовала в юности, о заброшенных альбомах, которые пылились на антресолях. Виктор слушал с неподдельным интересом и сказал, что хотел бы увидеть её работы. Марина смутилась, но я видел, как она польщена.
После его ухода Марина долго мыла посуду, напевая что-то себе под нос. Она не пела уже несколько лет. Я лежал в постели, слушая её голос, и пытался убедить себя, что всё хорошо. Что наша жизнь наконец-то меняется к лучшему. Что этот человек — просто добрый знакомый, который скоро уедет и забудет о нашем существовании.
Виктор стал бывать у нас всё чаще. Он приносил продукты, от которых мы не могли отказаться — тушёнку, сгущёнку, настоящий кофе. Он помог починить нашу сломанную стиральную машину, привёз откуда-то новые батареи для радиоприёмника. Марина расцветала на глазах, и я говорил себе, что должен быть благодарен этому человеку. Но червь сомнения уже точил моё сердце, хотя я гнал от себя дурные мысли.
Однажды вечером я вернулся с работы раньше обычного. Дверь была не заперта, и из кухни доносился смех — её смех и его голос. Они сидели за столом, пили чай, и Марина показывала ему свои старые рисунки. Ничего предосудительного. Но она вздрогнула, увидев меня, и это вздрагивание сказало мне больше, чем любые слова.
Глава 4. Трещина
Март принёс первые оттепели и вместе с ними — первые явные знаки беды. Марина изменилась. Она стала следить за собой, доставала из шкафа давно забытые платья, подолгу расчёсывала волосы перед зеркалом. Она была рассеянной, часто смотрела в окно, словно ждала кого-то. И я знал, кого она ждала.
Виктор теперь заходил к нам почти каждый день. Он говорил, что ему скучно в комнате старухи Петровны, что наш дом — единственное место в городе, где он чувствует себя как среди друзей. Я не мог выгнать его, не мог запретить приходить — он ничего плохого не делал. Он был вежлив, щедр, внимателен. Он был идеальным гостем. И именно это пугало меня больше всего.
Соседка Тамара, встретив меня на лестнице, многозначительно поджала губы и спросила, не боюсь ли я пускать такого видного мужчину к молодой жене. Я ответил что-то резкое и ушёл, но её слова засели занозой в душе. Весь город шептался, я чувствовал это по взглядам, по внезапно замолкавшим разговорам, когда я появлялся в магазине или на почте.
Марина отдалялась от меня. Ночью она отодвигалась к стене, и когда я пытался обнять её, она говорила, что устала, что болит голова, что хочет спать. Мы перестали разговаривать о чём-то, кроме бытовых мелочей. Между нами выросла стена, невидимая, но непробиваемая.
Я начал следить. Стыдно признаться, но я возвращался с работы кружным путём, чтобы увидеть, горит ли свет в нашей квартире, есть ли тень Виктора в окне. Я проверял карманы её платьев, искал записки, письма — хоть что-нибудь, что подтвердило бы мои подозрения или развеяло их. Но ничего не находил, и это было хуже всего.
Однажды вечером я набрался смелости и спросил её прямо. Я спросил, есть ли что-то между ней и Виктором. Марина посмотрела на меня долгим взглядом, в котором я не смог прочитать ничего — ни вины, ни возмущения, ни правды. Она сказала, что я схожу с ума от ревности и безделья, что Виктор — просто друг, единственный интересный человек в этой дыре, и что мне должно быть стыдно за такие мысли. Я хотел поверить ей. Я почти поверил.
Глава 5. Предательство
Апрель обнажил правду вместе с землёй из-под тающего снега. Я узнал обо всём случайно, как узнают о таких вещах обманутые мужья — нелепо, унизительно, от чужих людей. Тамара, моя соседка, остановила меня во дворе и, глядя в сторону, сообщила, что моя жена каждый день ходит к старухе Петровне, пока я на работе. Что весь город об этом знает. Что мне пора открыть глаза.
Я не помню, как добрался до дома Петровны. Помню только скрип ступеней на крыльце, запах сырого дерева, приоткрытую дверь. Помню голос Марины, доносившийся из комнаты — нежный, воркующий, такой, каким она не говорила со мной уже много лет. Я толкнул дверь и увидел их. Они сидели на старом диване, держась за руки, и Марина склонила голову ему на плечо. Невинная картина. Но взгляд, которым она посмотрела на меня — испуганный, виноватый — сказал всё.
Дальше было безобразно. Я кричал, Марина плакала, Виктор пытался что-то объяснить. Старуха Петровна выбежала на шум, причитая и крестясь. Соседи высыпали на улицу, привлечённые скандалом. Весь город смотрел, как рушится моя жизнь.
Марина призналась. Она любит его, сказала она сквозь слёзы. Она не хотела, чтобы так вышло, но это случилось. Он обещал забрать её отсюда, увезти в город, дать ей новую жизнь. Всё, о чём она мечтала. Всё, чего я не мог ей дать. Она просила прощения, но я видел — она не жалеет. Она сожалеет только о том, что всё открылось так грубо, так публично.
Виктор молчал. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и его лицо было непроницаемым. Когда я спросил его, есть ли ему что сказать, он пожал плечами и ответил, что сожалеет, но любовь нельзя контролировать. Что он готов нести ответственность за свои чувства. Что заберёт Марину, если она захочет уехать с ним.
Я ушёл, не слушая больше ничего. Я шёл по городу, мимо пустых домов и ржавых качелей, мимо развалин комбината, где провёл столько бессмысленных ночей. Мне было тридцать два года, и моя жизнь превратилась в пепел. Как этот город. Как всё вокруг.
Глава 6. Одиночество
Марина ушла через неделю. Она собрала свои вещи в два чемодана и старую клетчатую сумку, которую мы когда-то купили вместе на рынке в райцентре. Я сидел на кухне, курил и смотрел, как она выносит свою жизнь из нашего дома. Она плакала, говорила, что не хотела причинять мне боль, что я хороший человек, но она больше не может так жить. Я молчал. Мне нечего было сказать.
Чёрная “Волга” забрала её в дождливое апрельское утро. Я стоял у окна и смотрел, как машина уезжает по разбитой дороге. Марина обернулась, но я отошёл вглубь комнаты, чтобы она не видела моего лица. Последнее, что осталось от моей гордости — не показать ей свои слёзы.
Квартира опустела. Не физически — она и раньше была полупустой — но как-то иначе. Из неё ушёл запах её духов, её присутствие, её дыхание по ночам. Я бродил по комнатам, натыкаясь на забытые мелочи — заколку для волос, недочитанную книгу, тюбик с засохшей помадой. Каждая вещь была осколком нашей общей жизни, и каждый осколок ранил.
Я продолжал ходить на работу, потому что не знал, что ещё делать. Сидел в своей каморке на проходной, пил чай из жестяной кружки и смотрел в пустоту. Коллеги — двое таких же сторожей, как я — смотрели с сочувствием, но молчали. В нашем городке не принято было лезть в чужую боль со словами утешения.
Весна набирала силу, и город преображался. Но не в лучшую сторону — просто грязь стала виднее, развалины — отчётливее. Снег таял, обнажая мусор и запустение. Я думал о том, что моя жизнь похожа на этот город — всё хорошее ушло, осталась только грязь.
Соседка Тамара, та самая, что открыла мне глаза, теперь старалась не попадаться на моём пути. Я не держал на неё зла — она сделала то, что должен был сделать я сам. Она просто сказала правду, которую я отказывался видеть. Вина была не её. Вина была моя — я слишком долго закрывал глаза, слишком долго позволял этому случиться.
По ночам я лежал без сна, уставившись в потолок, и думал о Марине. Где она сейчас? Счастлива ли? Вспоминает ли обо мне? Я ненавидел себя за эти мысли, но не мог от них избавиться.
Глава 7. Письмо
Лето пришло жаркое и душное. Я похудел, осунулся, перестал бриться. Зеркало показывало мне чужого человека — с запавшими глазами, седыми нитями в нестриженых волосах. Мне было всё равно. Я жил по инерции, как механизм, у которого кончился завод.
Письмо пришло в июле. Обычный белый конверт с городским штемпелем, без обратного адреса. Я узнал её почерк — аккуратный, округлый, с характерной завитушкой на букве “д”. Руки дрожали, когда я вскрывал конверт.
Марина писала, что всё оказалось не так, как она мечтала. Виктор привёз её в город, поселил в съёмной квартире и сказал, что скоро вернётся. Прошёл месяц, потом два. Он появлялся изредка, оставлял деньги на столе и уезжал по делам. Она узнала, что у него есть жена — настоящая, законная — и двое детей. Что она для него была развлечением, экзотикой, историей, которую можно рассказать друзьям за коньяком.
Она писала, что ей не к кому обратиться. Родители давно умерли, подруг в городе нет. Деньги, которые оставил Виктор, заканчиваются. Она устроилась уборщицей в магазин, но платят копейки. Она писала, что понимает — я не должен ей помогать. Что она сама виновата во всём. Что не ждёт прощения. Просто хотела, чтобы я знал.
Я читал это письмо снова и снова, и странные чувства боролись в моей душе. Злорадство — заслужила, получила по заслугам. Жалость — она же пропадёт там одна. Любовь — да, любовь, которую невозможно убить, как бы я ни старался. Обида — как она могла поверить этому человеку, как могла бросить меня ради пустых обещаний?
Я не ответил на письмо. Положил его в ящик стола и попытался забыть. Но оно не давало мне покоя. По ночам я представлял её в чужом городе, в съёмной комнате, одинокую и испуганную. И несмотря на всё, что она сделала, мне было больно.
Через неделю пришло второе письмо. Она писала, что Виктор объявился, забрал из квартиры всё ценное и сказал, чтобы она убиралась. Что ей негде жить. Что она не знает, что делать.
Я сидел с этим письмом в руках и понимал, что должен принять решение.
Глава 8. Дорога
Я поехал за ней на попутках. Собрал последние деньги, отпросился с работы и отправился в областной центр — пять часов тряски по разбитым дорогам, пересадка на автобус, потом ещё два часа. Всю дорогу я думал о том, какой я дурак. Еду спасать женщину, которая меня предала. Еду, потому что не могу иначе.
Город оглушил меня. После нашего вымершего Кедровска — толпы людей, машины, неоновые вывески, шум и суета. Я бродил по улицам с бумажкой, на которой был записан адрес её съёмной квартиры. Блуждал, терялся, спрашивал дорогу у равнодушных прохожих.
Нашёл её под вечер. Она сидела на скамейке возле подъезда облезлой пятиэтажки, рядом стояли её чемоданы — те самые, с которыми она уезжала от меня. Марина была худой, бледной, с потухшими глазами. Она постарела за эти месяцы на десять лет.
Увидев меня, она вскочила, и на её лице отразились одновременно надежда и страх. Она не знала, зачем я приехал. Может, чтобы добить словами, отомстить за унижение. Люди часто так делают.
Я подошёл, взял её чемоданы и сказал, что мы едем домой. Она разрыдалась. Стояла посреди чужого двора и плакала, закрыв лицо руками, а я ждал, держа в руках её нехитрый скарб.
Обратная дорога была долгой и молчаливой. Марина сидела рядом, глядя в окно, и изредка вытирала слёзы. Я не утешал её, не говорил, что всё будет хорошо. Я сам не знал, будет ли. Я знал только, что не мог оставить её там.
К полуночи мы добрались до Кедровска. Город встретил нас темнотой и тишиной. Фонари не горели — давно сломались. Только луна освещала пустые улицы. Я нёс чемоданы, Марина шла следом. Мы не разговаривали.
Дома я постелил ей на диване в гостиной. Сам лёг в спальне, на нашей бывшей общей кровати. Засыпая, я слышал, как она плачет в соседней комнате. Приглушённо, стараясь, чтобы я не услышал. Но я слышал. И почему-то от этого становилось немного легче.
Глава 9. Заново
Первые недели были невыносимыми. Мы жили в одной квартире, как чужие люди, разделённые стеной молчания и обид. Марина старалась быть незаметной — готовила, убирала, стирала. Я приходил с работы, ел молча и уходил в спальню. Мы почти не разговаривали.
Осень принесла первые холода, и я понял, что нужно как-то решать вопрос с отоплением. Батареи в нашем доме не работали уже второй год. Я достал из сарая старую буржуйку, оставшуюся от деда, и установил её в гостиной. Дрова приходилось пилить и колоть самому — физическая работа, которая отвлекала от мыслей.
Марина помогала. Молча, не напрашиваясь, но и не отступая. Носила поленья, растапливала печь, следила за огнём. Постепенно, незаметно, между нами начало что-то меняться. Не прощение ещё, не примирение — просто привычка быть рядом.
Однажды вечером, когда мы сидели у буржуйки, грея руки, она заговорила. Рассказала всё — как Виктор соблазнил её обещаниями, как она поверила в сказку о другой жизни, как горько разочаровалась. Говорила долго, сбивчиво, иногда плача. Я слушал, не перебивая. Мне было больно, но я должен был это услышать.
Она не оправдывалась. Говорила, что виновата, что заслужила всё, что получила. Что понимает — я могу никогда не простить. Что будет благодарна за крышу над головой, за то, что не выгнал на улицу. Большего она не просила.
Я смотрел на неё — на эту женщину, которую когда-то любил больше жизни, которую проклинал последние месяцы, которую спас, не понимая зачем. Я смотрел и понимал, что злость моя куда-то уходит. Не сразу, не полностью, но уходит.
Я сказал ей, что не знаю, смогу ли простить. Что мне нужно время. Что пока мы просто будем жить рядом и посмотрим, что из этого выйдет. Она кивнула и впервые за долгое время слабо улыбнулась.
В ту ночь она пришла в спальню. Не для близости — просто легла рядом, на своей половине кровати, как раньше. Я не прогнал её. Мы лежали в темноте, слушая треск поленьев в печке, и впервые за много месяцев я почувствовал что-то похожее на покой.
Глава 10. Испытание
Зима выдалась суровой. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. Наш городок совсем опустел — уехали ещё несколько семей, не выдержав холода и безысходности. В нашем доме осталось только двое — мы с Мариной и старик Петрович с первого этажа, бывший механик комбината.
Продукты заканчивались. Дороги замело так, что машины не ходили уже третью неделю. Я растягивал запасы как мог — варил жидкие супы из картошки и капусты, экономил хлеб. Марина не жаловалась. Она вообще не жаловалась ни на что с тех пор, как вернулась.
В январе заболел старик Петрович. Я нашёл его лежащим на полу в коридоре — он вышел за водой и потерял сознание. Мы с Мариной перетащили его в нашу квартиру, где было теплее. Она ухаживала за ним как за родным — меняла компрессы, поила с ложечки, сидела ночами у его постели.
Я смотрел на неё и видел другого человека. Не ту избалованную женщину, которая мечтала о красивой жизни и бежала за чужими обещаниями. Другую — сильную, терпеливую, способную на жертву. Может быть, она всегда была такой, просто я не замечал. А может, беды изменили её. Изменили нас обоих.
Петрович выкарабкался. К февралю он уже сидел на кухне, пил чай и рассказывал истории о старых временах, когда комбинат работал и город жил. Марина слушала его с неподдельным интересом, и старик расцветал от внимания.
Однажды он сказал мне, когда мы курили на балконе: “Хорошая у тебя баба. Береги её.” Я не нашёлся, что ответить. Но его слова застряли в памяти.
Весна пришла внезапно, как всегда бывает после долгой зимы. Снег таял, дороги открылись, в город приехала первая машина за два месяца. Жизнь продолжалась. И мы с Мариной продолжались вместе с ней — не прежние, не те, что раньше, но всё-таки вместе.
Глава 11. Прощение
Апрель принёс странную новость. В город приехали люди из области — комиссия по расселению. Оказалось, что наш Кедровск официально признали бесперспективным, и всем оставшимся жителям предложили переехать в райцентр, в новые квартиры. Бесплатно, за счёт государства.
Мы сидели с Мариной на кухне, держа в руках бумаги с официальными печатями, и не могли поверить. Новая квартира. Новый город. Новая жизнь. То, о чём я не смел мечтать, сваливалось на нас само.
Марина молчала, глядя в окно на наш умирающий город. Я знал, о чём она думает. О том, что всё могло быть иначе. О том, что она когда-то хотела уехать любой ценой и потеряла из-за этого всё. О том, что теперь, когда она смирилась с этим местом, его забирают.
Я взял её за руку. Это был первый раз за много месяцев, когда я сам к ней прикоснулся. Она вздрогнула и посмотрела на меня — испуганно, с надеждой.
Я сказал ей, что прощаю. Сказал, что всё это время, пока мы выживали вместе в холоде и голоде, пока она ухаживала за больным стариком, пока мы молча делили хлеб и тепло буржуйки — всё это время моя злость умирала. И теперь её не осталось. Осталась только любовь — измученная, израненная, но живая.
Она плакала. Плакала и благодарила меня, и просила прощения снова и снова. А я держал её за руку и думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад я хотел умереть от боли. А сейчас — сейчас я чувствовал, что начинаю жить заново.
Мы решили уехать. Собрали вещи — немного, всё поместилось в те же два чемодана и старую сумку. Старик Петрович обнял нас на прощание и всплакнул — он тоже уезжал, но к родственникам в другой город.
Последний вечер в Кедровске мы провели на крыльце нашего дома. Смотрели на закат, на силуэты пустых домов, на ржавый скелет комбината вдалеке. Марина положила голову мне на плечо, и я обнял её. Впервые за долгое время — обнял по-настоящему.
Глава 12. Новый рассвет
Райцентр оказался обычным провинциальным городком — не Москва, конечно, но после Кедровска он казался настоящей столицей. Магазины, школы, больница, работающие фонари на улицах. Люди, которые куда-то спешили, разговаривали, смеялись. Живой город.
Нашу квартиру мы получили на пятом этаже новой девятиэтажки. Две комнаты, кухня, балкон с видом на парк. Центральное отопление, горячая вода, газовая плита. Мелочи, которые раньше казались само собой разумеющимися, теперь воспринимались как чудо.
Я устроился работать на местный завод — мастером в цех. Марина нашла место в библиотеке. Платили немного, но на жизнь хватало. После голодных месяцев в Кедровске мы радовались каждой мелочи — свежему хлебу, горячему душу, электрическому свету.
Прошёл год. Потом другой. Мы не забыли того, что случилось, но научились жить с этим. Шрам остался, но рана затянулась. Иногда, по ночам, я всё ещё вспоминал тот день, когда нашёл их вместе. Но воспоминания уже не жгли — просто болели тихо, как старый перелом перед дождём.
Марина изменилась. Она стала мягче, терпеливее, благодарнее. Научилась ценить то, что имеет, не гоняясь за призраками лучшей жизни. Она записалась на курсы рисования при клубе и снова начала писать — пейзажи, портреты, натюрморты. Её работы хвалили, приглашали на местные выставки.
Однажды весной, на третью годовщину нашего переезда, мы сидели на балконе, пили чай и смотрели, как солнце садится за крыши домов. Марина взяла меня за руку и сказала то, чего не говорила никогда: что счастлива. Просто счастлива. Здесь, сейчас, со мной.
Я посмотрел на неё — на эту женщину, которую потерял и нашёл заново, которая причинила мне столько боли и подарила столько тепла. И понял, что тоже счастлив. Не тем лёгким, беззаботным счастьем юности — другим, выстраданным, заслуженным.
Заброшенный городок в моей памяти постепенно покрывался дымкой. Но я был благодарен ему — за испытания, которые он нам послал. Потому что только пройдя через пепел, мы смогли найти друг друга заново.