Наталья подняла тяжелую сумку на плечо и глубоко вздохнула, прежде чем нажать кнопку домофона. Две недели в санатории пролетели как один день, но каждая клеточка тела теперь жаждала одного — тишины и покоя своего дома. Своей крепости. Ключ щелкнул в замке знакомым, успокаивающим звуком.
Дверь открылась, и волна домашнего тепла окутала ее. Она уже мысленно представляла, как скинет туфли, наденет свои уютные тапочки и заварит чай, наслаждаясь одиночеством. Но в ту же секунду эти планы рассыпались в прах.
Из кухни донеслись громкие голоса, смех и запах жареного лука — запах, которого не должно было быть. Наталья замерла в прихожей, сумка соскользнула с плеча на пол с глухим стуком. Она медленно прошла в коридор.
На кухне, спиной к ней, стояла женщина в ее новом шелковом халате цвета шампанского. Халате, который Наталья купила себе в подарок за завершение большого проекта и еще ни разу не надела. Шелк ловил свет от люстры, а пояс был небрежно завязан. Женщина что-то весело обсуждала с кем-то по телефону, помешивая ложкой в кастрюле.
— Мам, да нормально все устроилась! У Алеши просто сказка, а не квартира. Да-да, в самой большой комнате. Зачем мне гостиница?
Голос свекрови, Светланы Ивановны, звучал так, будто она была здесь полновластной хозяйкой. Наталья почувствовала, как у нее похолодели руки.
В этот момент из ее собственной спальни вышла Вика, племянница Алексея. На девушке были Натальины дорогие шелковые пижамные брюки, а в руках она держала Натальин набор кистей для макияжа.
— Тетя Света, а можно я эти кисти возьму? У них такой пушистый ворс, — крикнула Вика, даже не заметив Наталью в дверях.
Сердце Натальи забилось так, словно хотело вырваться из груди. Она обвела взглядом кухню: на ее месте стояла чужеродная яркая ваза с искусственными цветами, на столе лежали чужие прихватки, а на дверце холодильника магнитом с курорта, где они с Алексеем не были, была прицеплена чья-то фотография.
Она сделала шаг вперед. Скрипнула половица.
Светлана Ивановна обернулась. На ее лице не было ни удивления, ни смущения. Лишь легкая, дежурная улыбка.
— О, Наташ! Вернулась! А мы тебя завтра ждали. Ну как отдохнула?
Вика наконец оторвалась от созерцания кистей и неуверенно помахала рукой.
— Здравствуйте.
Наталья попыталась сделать вдох, но воздух будто застрял в горле.
— Что… что вы здесь делаете? — прозвучал ее вопрос, тихий и хриплый от нахлынувших эмоций.
— Как что? Живем! — рассмеялась Светлана Ивановна, вытирая руки о полотенце, которое Наталья привозила из Праги. — Мы с Викой решили нагрянуть в гости к Алешеньке. Он такой гостеприимный, сразу сказал: «Мама, располагайтесь!». А мою кварятьку, ты ж знаешь, я сдала на время, ремонт там затеяла небольшой. Выгодно очень.
Каждое слово било по Наталье, как молоток. Она обернулась, ища глазами Алексея. И он появился, как по сигналу, из гостиной с виноватым и растерянным видом. В руках он держал ее чемодан, будто не зная, куда его пристроить теперь, когда его мать заняла всю территорию.
— Наташ… Привет. Я хотел тебе сказать, но…
— Но что, Алексей? — перебила она, и ее голос набрал силу от нарастающей волны гнева. — Но решил сделать сюрприз? Сюрприз в том, что в моем доме, без моего ведома, живут люди? Ходят в моих вещах? Распоряжаются на моей кухне?
— Наталья, не драматизируй, — голос Светланы Ивановны стал жестче, дежурная улыбка исчезла. — Это дом моего сына. А значит, и мой тоже в какой-то степени. Я имею право навестить своего ребенка. Или ты хочешь сказать, что я здесь лишняя?
Алексей поднял руку в умиротворяющем жесте.
— Мама, Наташ, давайте успокоимся. Наташа, они поживут совсем немного. Недели две. Мама действительно квартиру сдала, нужно же где-то быть. Я не мог отказать.
— В моей спальне, Алексей? — выдохнула Наталья, глядя на Вику, которая наконец-то, покраснев, поставила кисти обратно на тумбу. — В моем халате? Ты не мог отказать им во всем, что видишь?
В квартире повисла тяжелая, гулкая тишина. Было слышно, как на кухне булькает суп.
— Я… я пойду, разберу вещи, — тихо сказала Наталья.
Она подняла свою сумку и пошла в сторону спальни. Вика шустро проскочила мимо нее в коридор. Проходя мимо приоткрытой двери гостиной, Наталья увидела, что на диване лежат чьи-то постельные принадлежности, а на ее рабочем столе, заваленном бумагами и ноутбуком, стояла чашка с остатками кофе и лежала обертка от шоколадки.
Она зашла в спальню. На большой кровати, которая была ее островком спокойствия, теперь лежал розовый плед Светланы Ивановны. На туалетном столике стояли флакончики и баночки свекрови, оттеснившие ее духи и крема в сторону.
Наталья села на край кровати, где не было чужого пледа, и закрыла лицо руками. Она слышала, как за стеной на кухне снова заговорили приглушенные голоса. Слышала смех Вики. Слышала уверенный, властный голос Светланы Ивановны.
Она чувствовала себя чужой. Чужой в своем собственном доме. Воздух, которым она дышала, казался ей чужим, пропитанным чужими духами, чужими разговорами, чужими правами.
Тихо открылась дверь. Вошел Алексей. Он сел рядом, но не решался прикоснуться к ней.
— Прости. Я действительно не знал, как тебе сказать. Они позвонили, когда ты была уже в пути. Я растерялся.
— Они будут спать здесь? — спросила Наталья, не отнимая рук от лица.
— Мама — в гостиной на диване. Вика… — он замялся. — Вика хотела здесь, но я сказал, что это наша комната. Она будет спать на раскладушке в кабинете.
— На раскладушке в моем кабинете. Среди моих документов и личных вещей. Прекрасно.
— Это всего на две недели, Наташ. Потерпи, пожалуйста. Для меня. Мама уже в возрасте, ей хотелось побыть рядом.
Наталья опустила руки и посмотрела на него. Посмотрела прямо в глаза.
— А мне хотелось вернуться в свой дом. В свой единственный и неповторимый дом. Ты подумал об этом?
Он отвел взгляд. Этот простой жест сказал все. В приоритете были чувства его матери, ее комфорт, ее желания. Право Натальи на свое пространство, на свои границы, на свой халат, в конце концов, оказалось вторичным. Оно должно было уступить «гостям».
Из кухни донесся звонкий голос Светланы Ивановны:
— Алешенька! Наталья! Идите ужинать! Суп сейчас перекипит!
Это был не приглашающий, а констатирующий зов. Приказ. Они должны были выйти, сесть за стол и разыграть семью. Разыграть нормальные, пусть и натянутые, отношения.
Алексей встал, его лицо выражало одну лишь надежду на то, что сейчас все как-нибудь само утрясется.
— Пошли. Не устраивай сцену. Давай просто поужинаем.
Наталья медленно поднялась. Она подошла к шкафу, открыла его. Среди аккуратно развешенной ее одежды висело несколько чужих платьев и блузок. Она взяла с полки просторную старую футболку и спортивные штаны — то, что не представляло ценности ни для кого, кроме нее самой.
Она сняла дорогой шелковый халат с вешалки, где он висел рядом с пальто свекрови, и надела свою самую невзрачную домашнюю одежду. Это был ее первый, почти незаметный, акт сопротивления. Ее способ сказать: это мое. А то, что ты на себя надела — уже нет.
Она вышла из спальни и направилась на кухню, где ее ждал чужой ужин за ее собственным столом. Первый из многих, что ей предстояло пережить.
Утро после возвращения началось не с привычного запаха кофе и тишины, а с грохоча кастрюль и громкого голоса Светланы Ивановны, доносившегося из кухни. Наталья лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом посапывал Алексей. Ей не хотелось выходить из комнаты. Здесь, под этим чужим пледом, она чувствовала себя немного защищенной.
Но долго скрываться было нельзя. Она надела свой старый халат и вышла.
На кухне ее ждала картина полного хозяйствования. Светлана Ивановна, уже одетая и причесанная, энергично протирала столешницу, передвигая баночки со специями Натальи. Те стояли не в изящной деревянной подставке, а были сгруппированы по какому-то своему, неведомому принципу.
— Доброе утро! — бодро бросила свекровь, как будто вчерашнего разговора не было. — Кашу сварила. Садись, пока горячая.
Наталья молча кивнула. Она подошла к шкафу за своей любимой чашкой — высокой, керамической, с рисунком папоротника. Чашки на ее привычном месте не было.
— Ох, Наташ, я вчера твою чашку чуть не разбила, — сказала Светлана, следившая за ней взглядом. — Поставила ее подальше, на верхнюю полку. Береженого бог бережет, а вещь-то дорогая, чувствуется.
Наталья потянулась к верхней полке, нашла чашку. Она действительно стояла в самом углу, за огромной, безвкусной кружкой «Лучшей маме», которую Светлана привезла с собой. Простое действие — взять свою вещь — теперь требовало усилий. Это было мелко, но невыносимо.
— Спасибо, — тихо сказала Наталья и налила себе кофе из турки, которую тоже пришлось искать. Ее элегантная кофемашина стояла нетронутой — Светлана Ивановна назвала ее вчера «дьявольской штуковиной».
За стол молча сел Алексей. Он избегал смотреть на Наталью.
— Алешенька, как спалось? Не тесно ли нам тут всем? — спросила Светлана, подкладывая ему масло. — Может, стоило мне и Вике на квартире остаться, а то мы, пожалуй, стесняем…
— Мам, что ты. Все нормально, — быстро ответил Алексей, и Наталья поймала на себе его взгляд — умоляющий не начинать.
— Кстати, о тесноте, — сказала Наталья, отставляя чашку. Ее голос прозвучал ровно, хотя внутри все сжалось. — Светлана Ивановна, я вижу, вы немного переставили мои вещи на кухне. И в ванной тоже. Я… привыкла к определенному порядку. Если что-то нужно, лучше спросить меня.
Наступила пауза. Светлана Ивановна медленно положила ложку, ее лицо стало серьезным и чуть обиженным.
— Порядок? Наталья, я навела здесь идеальный порядок. У тебя ведь все было разбросано. Я как мать и как женщина с опытом вижу эти вещи. Хотела как лучше — помочь, разгрузить тебя. Ты же много работаешь, тебе некогда по мелочам возиться.
— Это не мелочи, — уже не сдержалась Наталья. — Это мой дом. Мое пространство. Представьте, я бы пришла к вам в квартиру и начала переставлять мебель.
— Так я бы и рада была! — оживилась свекровь. — Гостя в дом, а ты — перестановка мебели. Какая разница? Главное — уют и чистота. И чтобы семье было хорошо. А семья, Наталья, это не только ты и Алексей. Семья — это шире.
Алексей потер переносицу.
— Девочки, давайте не будем. Мама, Наташа просто привыкла к своему распорядку. Наташ, мама хотела помочь.
— Помочь можно, спросив, нужна ли помощь, — не унималась Наталья. Она чувствовала, как по щекам разливается краска. — Вы надевали мой халат. Вика пользовалась моими кистями. Это ведь не просто вещи. Это личные границы.
Слово «границы», казалось, подействовало на Светлану Ивановну как красная тряпка. Она откинулась на спинку стула, и ее взгляд стал холодным.
— Границы. Какие еще границы между близкими? Между матерью и сыном? Ты знаешь, Наталья, я Алешу пеленала, кормила, за руку в школу водила. Я с ним ночи не спала, когда он болел. А теперь у меня в его доме должны быть какие-то границы? — ее голос дрогнул, но это была не дрожь обиды, а гневная дрожь. — Или ты думаешь, что, выйдя за него замуж, ты стала здесь единственной хозяйкой? Что моя кровная связь с сыном теперь ничего не значит?
От этих слов в кухне стало тихо и душно. Алексей побледнел.
— Мама, конечно, не значит, — начал он, но Светлана Ивановна его перебила.
— Конечно, значит! Ты здесь вырос, Наталья? Ты в эти стены душу вкладывала? Ты — пришла. А мы — его плоть и кровь. Мы — семья. А семья, я считаю, должна быть выше этих ваших модных словечек про «личное пространство». Семья — это когда все общее. И помощь — без просьб. И дом — для всех.
Наталья смотрела на нее, и впервые не злость, а что-то вроде леденящего понимания поднялось у нее внутри. Это была не просто бытовая неурядица. Это была война за территорию, за статус, за Алексея. И война эта велась на языке, который она, Наталья, не знала — на языке «крови», «связи» и «общего».
Она медленно встала.
— Я не «пришла», Светлана Ивановна. Я здесь живу. Я здесь плачу за свет и воду, я выбирала эти обои, я выращиваю цветок на подоконнике. Это мой дом. И просить уважать мой порядок в нем — не модное словечко. Это нормально.
Она вышла из кухни, не дожидаясь ответа. Она прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось.
Через несколько минут за дверью послышались шаги и приглушенные голоса. Голос Светланы Ивановны, плачущий теперь уже по-настоящему:
— Вот как меня встречают… Хотела как лучше… А я, выходит, лишняя… В своем ли сыновнем доме лишняя!
И голос Алексея, тихий, успокаивающий:
— Мам, ну перестань. Она просто устала. Все наладится. Пойдем, чаю налью.
Наталья опустилась на кровать. Она смотрела на розовый плед, и ей вдруг страшно захотелось выбросить его в окно. Но она не сделала этого. Она сидела и слушала, как в ее доме утешают женщину, которая только что объявила ее чужой. И главное — ее муж, человек, который должен был быть ее союзником, сейчас был там, по ту сторону двери. И его голос звучал так, будто неправа была она.
Прошло несколько дней, которые Наталья прожила как в густом тумане. Она старалась рано уходить на работу и задерживаться, но вечера были неизбежны. Дом больше не пахнул домом. Он пах чужими духами, готовкой с избытком лука и атмосферой подавленного напряжения.
Алексей превратился в тень. Он молчал, старался быть нейтральным, но эта нейтральность была предательством. Каждый его взгляд, умоляющий не раскачивать лодку, каждый раз, когда он соглашался с матерью в мелочах, для Натальи был маленьким ударом.
Накануне у нее был важный брифинг с зарубежными партнерами. Публичное выступление, к которому она готовилась неделями. В ее шкафу висело идеальное платье — строгое, темно-синее, из самой дорогой ткани, которое она купила специально для таких событий. Оно давало ей уверенность.
Утром в день выступления она приняла душ дольше обычного, стараясь собраться с мыслями. Выйдя из ванной в полотенце, она направилась в спальню и замерла на пороге.
Перед ее зеркалом в полный рост стояла Вика. На девушке было то самое темно-синее платье. Оно сидело на ней иначе, молодежно, но это было несомненно оно. Вика крутилась перед зеркалом, щелкая селфи на телефон, и что-то оживленно говорила в наушники.
— …да, это крутое! Нет, не моё, тётино. Но она не носит, висит себе. А мне на свидание с Артемом сегодня, он как раз оценит…
В Наталье что-то оборвалось. Холодная волна поднялась от пяток к макушке, а следом за ней хлынула жгучая ярость. Она вошла в комнату.
— Сними. Немедленно.
Вика вздрогнула, обернулась. Увидев лицо Натальи, она на мгновение смутилась, но затем на ее лице появилась привычная полунадменная ухмылка.
— Ой, Наталья Игоревна, доброе утро. Я просто примерила. Оно же вам великовато, кстати.
— Я сказала, сними. Это мое платье. Я никому не разрешала его трогать.
— Ну я же не испорчу, — надула губы Вика, но стала расстегивать молоку на спине. Делала она это медленно, демонстративно. — Какая вредная. Я хотела постирать потом.
Молния заела. Вика потянула сильнее.
— Ой, кажется, зацепилось…
Наталья не выдержала. Она резко шагнула вперед, чтобы помочь расстегнуть и поскорее снять платье, схватившись за ткань. В этот момент Вика, отвлекаясь на что-то в телефоне, неловко дернулась в сторону и наступила на подол. Послышся неприятный, сухой звук рвущейся ткани. Замолкший на мгновение, он прозвучал для Натальи громче любого крика.
На полу, возле ног Вики, валялась оторванная бретелька. Девушка замерла с широко раскрытыми глазами, наконец осознав, что натворила.
— Ой, я… я нечаянно.
Дверь распахнулась. На пороге, привлеченная шумом, стояла Светлана Ивановна. Ее взгляд мгновенно оценил ситуацию: Наталья, бледная, в полотенце, держащая в руках порванное платье, и испуганная Вика рядом.
— Что опять происходит? — холодно спросила свекровь.
— Она… она сама дернула! — сразу же запищала Вика, указывая пальцем на Наталью. — Я просто примерила, а она набросилась и порвала!
— Ложь, — выдавила из себя Наталья. Голос у нее дрожал от бешенства. — Она надела мое платье без спроса. И порвала его. Это платье для моей важной встречи. Сегодня.
Светлана Ивановна подошла ближе, взяла в руки порванную бретельку, осмотрела с видом эксперта.
— Ну, и что такого? — она бросила ткань. — Тряпка. Пошьют. Или купишь новую. Ты же не бедствуешь. Вика — ребенок. Она нечаянно. Ты же взрослая женщина, Наталья, что ты как фурия? Из-за вещи на ребенка кидаешься?
— Ребенку восемнадцать! — крикнула Наталья, и это был крик, в котором выплеснулись все дни молчания. — И это не тряпка! Это мое! Мое! Вы ничего чужого не понимаете? Вы вообще не понимаете слова «мое»? Моя комната, моя чашка, мой халат, мое платье!
В дверях показался Алексей. Лицо его было искажено усталостью и раздражением.
— Опять крик! Что случилось? Можно хоть утром в доме тишину?
— Твоя племянница порвала мое деловое платье, которое надела без спроса! — обернулась к нему Наталья, надеясь увидеть хоть каплю поддержки. — Мне сегодня в нем выступать!
— Свекровь права, — отрезал Алексей, даже не вникнув. — Вещь поправимая. Сейчас не до этого. Вика, извинись, и хватит.
Это было последней каплей. Не факт, что платье порвала именно Вика. А то, что Алексей даже не пытался вникнуть, что он сразу встал на сторону матери и племянницы.
— Извиниться? — тихо переспросила Наталья. Она смотрела на мужа, и в этот момент что-то в ее взгляде погасло. Осталась только пустота и леденящая ясность. — Она должна извиниться? И кто должен извиниться за то, что вытоптали мой дом? За то, что я здесь чужая? За то, что ты, мой муж, каждый раз смотришь на меня, как на проблему, которую нужно успокоить?
— Наташа, не заводись. Все уладится.
— Нет, Алексей. Не уладится. Потому что для улаживания нужно, чтобы хотя бы один человек в этом доме признал, что я здесь имею право на что-то. Хотя бы на свое платье. Но вы все — вы одна команда. Кровная. А я — та, которая «пришла».
Она бросила порванное платье на кровать, прошла мимо них всех, не глядя. В ванной она заперлась, включила воду и села на пол, прижавшись лбом к холодному кафелю. Слез не было. Был только тяжелый, густой холод внутри и одно четкое понимание.
Молчать и терпеть — бесполезно. Это не семья, которую нужно принимать со всеми недостатками. Это захват. И с захватчиками не договариваются. Им указывают на дверь.
Она услышала, как за дверью Светлана Ивановна сказала своему сыну приглушенно, но так, что слова были слышны:
— Видишь, до чего доводит твоя жадность до мелочей? Напряжение в доме. Из-за платья скандал. Не уважает она ни тебя, ни родню твою.
И Алексей ничего не ответил.
Наталья медленно поднялась, посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Женщина с пустыми глазами. Так больше нельзя.
Она вытерла лицо, вышла из ванной. Прошла мимо них, не сказав ни слова, оделась в первую попавшуюся одежду, взяла сумку с ноутбуком и вышла из квартиры.
Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Она шла по улице, не чувствуя под ногами асфальта. В голове, отгоняя панику из-за сорванного выступления, стучала одна мысль, четкая и ясная, как приказ: «Хватит. Война объявлена. Теперь нужен план».
Рабочий день прошел в тумане. Наталья каким-то чудом провела брифинг по видеосвязи, надев скучную серую блузку из запасного варианта, но чувствовала себя опустошенной и профессионально униженной. Она не могла сосредоточиться, ее мысли постоянно возвращались к порванному платью, к взгляду Алексея, к атмосфере чужого лагеря, в который превратилась ее квартира.
Вечером она не поехала домой сразу. Она зашла в тихое кафе недалеко от работы, заказала крепкий кофе и села у окна. Впервые за несколько дней у нее появилось пространство для мысли, не ограниченное стенами, где витал дух Светланы Ивановны.
Она достала телефон и набрала номер своей подруги и коллеги Оксаны. Та подняла трубку после первого гудка.
— Наталь, привет! Как возвращение? Отдохнула?
Услышав добрый, заботливый голос, Наталья сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Голос предательски дрогнул.
— Оксан… У меня проблема. Большая.
— Что случилось? — мгновенно стало серьезным и сосредоточенным.
И Наталья выложила все. Несвязно, сбивчиво, начиная с халата на свекрови и заканчивая сегодняшней утренней сценой с платьем. Она говорила о своем ощущении чужеродности, о молчании Алексея, о словах про «кровь» и «пришлую».
Оксана слушала, не перебивая. А когда Наталья замолчала, выдохнула тяжелое, свистящее:
— Ну ты даешь. Это же классический захват территории. Они тебя проверяют на прочность, Наталь. И твой Алексей… прости, но он ведет себя как тряпка. Мамочка сказала «прыг», а он спрашивает «насколько высоко».
— Я не знаю, что делать, — призналась Наталья, глядя на темнеющую улицу. — Я не могу там жить. Но и выгнать… это же его мать. Поднимут такой крик, что я стану монстром в глазах всех родственников.
— А тебе важно, что они думают? — резко спросила Оксана. — Они уже показали, что твое мнение для них ничего не значит. Ты думаешь, если ты будешь хорошей и потерпишь, они скажут «спасибо» и уедут? Нет. Они обоснуются капитально. Светлана уже намекнула про «стеснённость», верно? Следующий шаг — «маме неудобно на диване, давайте поменяемся комнатами», или «Вике надо здесь учиться, давайте сделаем ей постоянный угол». Ты позволишь?
— Нет, — тихо, но четко сказала Наталья. Это «нет» прозвучало для нее самой как первая твердая точка опоры за эти дни.
— Вот и хорошо. Значит, нужен план. Военный. Ты не скандалишь. Ты действуешь хладнокровно и по закону. Первое: собери доказательства. Сфотографируй все, как они устроились. Их вещи в шкафах, их постель в гостиной, их еду на твоих полках. Особенно — испорченные твои вещи. Это платье — идеально. Второе: узнай свои права. Квартира в совместной собственности?
— Да, — кивнула Наталья, хотя подруга этого не видела. — Мы с Алексеем в равных долях.
— Отлично. Значит, вселять постоянных жильцов без твоего согласия он не имеет права. А «временное проживание» родственников, если оно ущемляет твои права и делает проживание невыносимым, тоже можно оспорить. Тебе нужен хороший семейный юрист. У меня есть знакомый, я дам контакты. И третье, самое главное: тебе нужно решиться на открытый разговор с Алексем. Но не истерику, а ультиматум. Ты должна дать ему понять, что дальше — развод и раздел имущества. Он должен выбрать: или он создает с тобой семью и защищает ваш общий дом, или он остается вечным сыночком своей мамочки. Третьего не дано.
Слова Оксаны, жесткие и безжалостные, как хирургический скальпель, не обидели Наталью. Они принесли странное облегчение. Хаос в ее голове начал выстраиваться в четкую, пусть и пугающую, схему действий.
— Я боюсь, — призналась она.
— Естественно. Но бояться — не значит сдаваться. Это значит готовиться. Иди домой. Веди себя спокойно. Как стена. Никаких эмоций. Начинай собирать фото и видео. И завтра же звони юристу.
Они договорились, что Оксана пришлет контакты, и Наталья, расплатившись, пошла домой. Она шла медленно, ощущая тяжесть в ногах, но в голове уже работал холодный, аналитический механизм.
Дома пахло жареной картошкой. В гостиной, на ее диване, под своим пледом сидела Светлана Ивановна и смотрела сериал. Вики не было видно, вероятно, в кабинете.
— О, пришла, — бросила свекровь, не отрывая глаз от телевизора. — Мы ужинали. Для тебя, вроде, осталось в кастрюле.
— Спасибо, не голодна, — ровно ответила Наталья и прошла в спальню.
Алексей сидел на краю кровати, смотрел в телефон. Он поднял на нее взгляд. В его глазах читались усталость, раздражение и какая-то вина.
— Наташа, насчет утра… — начал он.
— Не надо, Алексей, — она остановила его, повесив сумку на спинку стула. Голос ее был тихим, но в нем не было ни прежней дрожи, ни мольбы. Он был плоским, как лезвие. — Обсуждать это бесполезно. Ты сделал свой выбор. Вернее, ты его не делаешь вовсе. И это тоже выбор.
Она взяла с полки пижаму и направилась в ванную, чтобы переодеться. Она не стала ждать ответа. Он был ей уже не интересен.
Позже, когда в квартире воцарилась ночная тишина, Наталья сделала первую часть домашнего задания от Оксаны. Она бесшумно вышла из спальни. В гостиной, при свете уличного фонаря, она сфотографировала диван, заваленный вещами свекрови, и ее чемодан, стоящий в проходе. На кухне сняла полки с чужими продуктами и свою чашку на верхней полке. В кабинете, приоткрыв дверь, увидела, как Вика спит на раскладушке, а на ее, Натальином, рабочем столе стоят банки с газировкой и лежат крошки.
Она вернулась в спальню, прикрыла дверь и села на кровать. Алексей спал или делал вид. Наталья открыла галерею на телефоне и просмотрела снимки. Кадр за кадром, это была не ее жизнь. Это была жизнь захватчиков. И эти снимки были первым оружием в ее руках.
Она открыла браузер и в поисковой строке медленно, буква за буквой, набрала: «Права супруга на вселение родственников в совместно нажитую квартиру». Пальцы уже не дрожали. В груди, вместо ледяного кома, теперь горел небольшой, но упрямый огонь решимости.
Война только начиналась. Но теперь у нее был план.
Следующие два дня Наталья прожила как робот. Она вставала, молча собиралась на работу, вечером возвращалась, здоровалась со всеми ровным, безэмоциональным тоном и закрывалась в спальне. Она не убирала за Викой кружки в кабинете, не передвигала на место баночки свекрови. Она просто фиксировала это все взглядом, как бухгалтер, ведущий учет ущерба. Ее спокойствие было ледяным и неестественным, и оно, похоже, начало беспокоить обитателей квартиры даже больше, чем крики.
Алексей пытался заговорить, но она отмахивалась односложными «да», «нет», «не сейчас». Светлана Ивановна в ответ на это молчание лишь фыркала и громче, чем обычно, рассказывала сыну о том, как тяжело жить в атмосфере недоброжелательности.
Но Наталья была занята. Она встретилась с юристом, которого рекомендовала Оксана. Молодая, sharp-одетая женщина по имени Елена выслушала ее, просмотрела фотографии и кивнула.
— Ситуация, к сожалению, типовая. По статье 31 Жилищного кодекса, члены семьи собственника имеют право пользования жилым помещением. Но ключевое — «члены семьи». Свекровь, даже временно вселенная вашим мужем без вашего согласия, создает препятствия в пользовании квартирой. Порча вашего имущества, захват общих мест — это доказательства. Вы можете требовать ее выселения через суд. Но это путь долгий и нервный. И, честно, он окончательно убьет ваши отношения с мужем.
— Они уже мертвы, — ровно ответила Наталья. — Если он не видит проблемы в том, что происходит.
— Тогда давайте действовать по шагам. Первое — официальное, зафиксированное предупреждение. Не скандал на кухне, а четкие, письменные условия. Создайте документ. Сфотографируйте его, отправьте мужу на электронную почту для фиксации даты. Это будет ваша первая бумажка, если дойдет до суда. Второе — дайте срок. Не «немедленно», а, скажем, семь дней. Это разумный срок для решения жилищного вопроса. Если реакция будет негативной или ее не будет вовсе — пишем официальную претензию, а там и до искового недалеко.
Наталья вышла от юриста с папкой распечаток и четким планом в голове. Теперь она знала, что закон на ее стороне. Это знание придавало сил, сравнимых разве что с гневом.
Вечером в пятницу, когда все четверо по инерции собрались на кухне (Светлана варила компот, Вика что-то жевала, глядя в телефон, Алексей молча пил чай), Наталья вошла с листом бумаги в руке. Она поставила на стол свой ноутбук, открыла его и нажала «запись экрана». Это было советом Елены — фиксировать реакцию.
— Мне нужно поговорить со всеми вами, — сказала она. Ее голос прозвучал громко и четко в тишине кухни. Все взгляды устремились на нее. — Разговор будет один. Повторять я ничего не буду.
Алексей насторожился. Светлана перестала мешать компот.
— Я собрала здесь не для того, чтобы ссориться, а чтобы установить правила. Я больше не намерена жить в оккупированной квартире. Вы здесь — незваные гости, поселившиеся против моей воли и нарушающие мой покой и право на частную жизнь.
— Опять начинается! — фыркнула Светлана Ивановна, но Наталья ее перебила, не повышая голоса.
— Я не закончила. Вы можете меня не уважать. Но вы будете вынуждены считаться с моими условиями, если не хотите, чтобы этот вопрос решался в суде и в присутствии участкового. Я сейчас оглашу список. Он вступает в силу с сегодняшнего дня.
Она подняла лист бумаги и начала читать ровным, дикторским голосом:
— Первое. Немедленно освобождается моя спальня и мой кабинет. Вещи Светланы Ивановны и Вики должны быть убраны оттуда в течение двух часов. Комнаты — зона, куда доступ без моего explicit разрешения запрещен.
— Второе. Кухня, ванная, туалет — зоны общего пользования. После вашего использования они должны оставаться в том же виде, в каком были до этого. Моя посуда, косметика, бытовая химия — не используются без моего разрешения. Точка.
— Третье. Порча моих вещей, к которой я причисляю надетое без спроса и испорченное платье, использование моего халата, косметики и прочего, прекращается. Светлана Ивановна, вы возместите мне стоимость ремонта платья или его замены. Я приложу чек.
— Четвертое. И самое главное. Вам дается ровно семь дней — до следующей пятницы включительно — чтобы найти себе другое жилье и покинуть эту квартиру. Это не обсуждению не подлежит.
В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник. Вика выронила телефон. Лицо Светланы Ивановны побагровело.
— Ты… ты что, рехнулась?! — прохрипела она. — Это дом моего сына! Ты не имеешь права нас выгонять!
— Квартира записана в равных долях на меня и Алексея, — холодно парировала Наталья. — Согласно Семейному кодексу, вселение кого бы то ни было на постоянной или длительной основе требует согласия обоих собственников. Моего согласия не было. Ваше проживание здесь незаконно и ущемляет мои права. Я имею полное право требовать вашего выселения. Через суд, если потребуется.
Она перевела взгляд на Алексея, который смотрел на нее, будто видел впервые. В его глазах было смятение, страх и зарождающаяся злость.
— Алексей, это и к тебе тоже. Ты принял решение впустить их, не посоветовавшись со мной. Теперь у тебя есть выбор. Ты либо подтверждаешь эти условия как совладелец жилья, либо мы начинаем процесс не только по их выселению, но и по разделу этой квартиры. Я подала документы на консультацию к юристу. Дело будет нешуточное.
— Ты шантажируешь меня? — тихо спросил Алексей. — Разводом?
— Нет. Я просто показываю тебе последствия твоего бездействия и неуважения ко мне. Я не шантажирую. Я информирую. Выбор за тобой.
Светлана Ивановна вскочила, опрокинув стул.
— Да как ты смеешь! Алешенька, ты слышишь, что она творит? Она тебя разводить грозит! Из собственного дома родную мать грозит выгнать! Тварь бессердечная!
— Ваши оскорбления я тоже фиксирую, — сказала Наталья, кивнув на ноутбук. — Для будущего протокола.
— Мама, успокойся, — автоматически сказал Алексей, но его взгляд был прикован к Наталье. В нем шла борьба. Борьба между привычной ролью послушного сына и осознанием того, что жена, которую он считал мягкой и уступчивой, вдруг обнажила стальную хватку и готова идти до конца.
— Я не успокоюсь! Она сумасшедшая! — кричала Светлана, но уже с ноткой отчаяния в голосе. Она видела, что привычные методы — давление, истерика — на эту новую, холодную Наталью не действуют.
— У вас есть неделя, — повторила Наталья, складывая листок. — С сегодняшнего дня я меняю пароли от Wi-Fi. Пользоваться интернетом можно будет только с моего разрешения и в определенные часы. Это временная мера, чтобы обеспечить выполнение пункта номер два о порядке. Вопросы есть?
Она обвела взглядом троих людей. Вика сжалась в комок, Светлана тяжело дышала, уставившись на нее с ненавистью. Алексей опустил голову, сжимая виски пальцами.
Никто не сказал ни слова.
— Тогда я считаю, условия приняты к сведению, — сказала Наталья. Она закрыла ноутбук, взяла его под мышку и вышла из кухни, оставив за собой гробовую тишину, в которой вот-вот должен был грянуть взрыв.
Но взрыва не последовало. Был только сдавленный, яростный шепот Светланы Ивановны, обращенный к сыну:
— Ну и что ты теперь будешь делать, мой милый? Будешь слушаться эту… эту стерву?
Тишина, наступившая после ультиматума, была обманчивой и тягучей, как раскаленный мед. Она продлилась недолго. Уже через час, когда Наталья, закрывшись в спальне, проверяла рабочую почту, она услышала первые раскаты грома.
Из гостиной донесся приглушенный, но пронзительный плач Светланы Ивановны, прерываемый всхлипами. Затем — низкий, успокаивающий голос Алексея. Наталья не различала слов, но тон его голоса, виноватый и подобострастный, говорил сам за себя. Потом плач стал громче, перешел в истерику, послышались возгласы: «Как же я тебя такого вырастила!», «На старости лет выгнать на улицу!», «Она же тебя в раба превратит!».
Наталья надела наушники с шумоподавлением. Она не собиралась ввязываться в этот спектакль. Ее ультиматум был не началом переговоров, а констатацией факта. Она это четко дала понять.
Но театр одного актера, где главной актрисой была Светлана Ивановна, а зрителем и жертвой — Алексей, только начинался.
На следующее утро, когда Наталья собиралась на работу, ее телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она ответила.
— Алло, Наталья? Здравствуйте, это Тамара, сестра Алексея. — Голос был сладковатым и жестким одновременно.
— Здравствуйте, — холодно ответила Наталья, предчувствуя, куда дует ветер.
— Я вот звоню, потому что мама в расстройстве. Очень сильно плакала, сердце прихватило. Вы что там, в самом деле, устроили? Женщина в возрасте, а вы с вашими юридическими угрозами… Нехорошо. Семья же должна держаться вместе, а не судами друг другa пугать.
— Тамара, ваша мать и ваша дочь без моего ведома вселились в мою квартиру, используют мои вещи и нарушают мой покой. Я установила правила и сроки. Если для вас «держаться вместе» означает терпеть беспредел и безграничное хамство, то у нас разные понятия о семье.
— Ох, какие вы резкие! — ядовито протянула Тамара. — Квартира-то Алексеева в том числе. Он имеет право пригласить мать. А вы сразу — «порядки», «ультиматумы». Мужчин таких не уважают, Наталья. Сломаетесь об него. Он мать одну имеет, а жен… ну, вы понимаете.
— Я все поняла, спасибо за звонок, — оборвала Наталья и положила трубку.
Это было только начало. В течение дня раздалось еще несколько звонков от дальних родственников Алексея, старых друзей его семьи. Все они вкрадчиво или агрессивно доносили одну мысль: Наталья — стерва, разлучающая сына с матерью, эгоистка, не уважающая семейные узы. Словно по какому-то сигналу была запущена хорошо отлаженная машина давления.
Вечером дома ее ждала ледяная пустота. Вика не смотрела в ее сторону. Светлана Ивановна лежала в гостиной с закрытыми глазами и влажным полотенцем на лбу, изображая полное изнеможение. Алексей ходил мрачнее тучи.
Но они выполнили первый пункт ультиматума. Вещи из спальни и кабинета были убраны. Это была маленькая, но важная победа. Пиррова, как оказалось.
На следующее утро, в субботу, Наталья проснулась от крика Алексея:
— Мама! Мама, что с тобой?
Она выскочила в коридор. Светлана Ивановна лежала на полу в гостиной, возле дивана, скрючившись и тихо стоная. Лицо ее было бледным, она хватала ртом воздух, одной рукой сжимая ткань халата над сердцем.
— Сердце… ой, больно… — хрипела она. — Таблетки… в сумке…
Алексей, побледневший как полотно, бросился искать лекарства. Наталья стояла и смотрела. Она видела, как взгляд свекрови, полный страданий, на секунду встретился с ее взглядом. И в этих глазах, помимо боли, промелькнуло что-то другое. Что-то вроде вызова и злорадства. И стоны были слишком уж театральными.
— Скорая уже едет, — сказала Наталья, не двигаясь с места. Она не кинулась на помощь, не засуетилась. Она просто наблюдала.
— Как ты можешь просто стоять?! — взревел на нее Алексей, найдя таблетки и суетясь с водой.
— Я могу, — тихо ответила она. — Потому что это выглядит как острый приступ стенокардии. В таких случаях нужно дать нитроглицерин под язык, усадить или уложить с приподнятой головой, обеспечить приток воздуха и немедленно вызывать скорую. Что ты и делаешь. Моя суета ничего не изменит.
Она говорила спокойно, как врач на обходе. Ее ледяное спокойствие в такой ситуации, казалось, шокировало всех больше, чем сама «болезнь» свекрови.
Приехала скорая. Фельдшер, немолодая усталая женщина, осмотрела Светлану Ивановну, измерила давление, сняла кардиограмму прямо на месте.
— Давление повышенное, тахикардия, — констатировала она. — На ЭКГ без острой патологии. Но в больницу ехать надо, обследоваться.
— Она поедет, — сказал Алексей, бросая на Наталью взгляд, полный ненависти. — Это из-за стресса! Из-за всего, что тут происходит!
В больницу он поехал вместе с матерью. Наталья осталась в квартире с Викой, которая наконец оторвалась от телефона и смотрела на нее испуганно-враждебно.
— Вы… вы ее чуть не убили, — прошептала девушка.
— Если бы я хотела ее «убить», я бы не вызвала скорую, — равнодушно ответила Наталья. — Я бы просто наблюдала. Как ты наблюдала, кстати. Не бросилась же ты на помощь первой.
Вика покраснела и снова уткнулась в телефон.
Вечером Алексей вернулся один. Он выглядел опустошенным.
— Врачи говорят, гипертонический криз на фоне сильного психоэмоционального стресса, — сказал он, не глядя на Наталью. — Маму положили в кардиологию. На обследование. Довольна?
— Нет, не довольна, — честно сказала Наталья. — Потому что этот «криз» — идеальное оружие. Теперь я навсегда останусь в твоих глазах и в глазах всех ваших родственников чудовищем, доведшим твою мать до больницы. Очень удобно. Ты не задавался вопросом, почему приступ случился именно утром субботы, когда все дома, а не ночью? Почему она успела позвать на помощь?
— Хватит! — рявкнул Алексей, впервые за долгое время повысив на нее голос. — Хватит твоих мерзких подозрений! Ты видела, как ей было плохо? Видела?!
— Видела, как она играла, — холодно парировала Наталья. — И ты тоже видел. Просто ты не хочешь в это верить. Потому что верить в это — значит признать, что твоя мать способна на гнусную манипуляцию. А это рушит весь твой уютный мирок, где она — святой человек, а я — вредная стерва. Тебе легче винить меня.
— Выйди, — прохрипел он. — Просто выйди из комнаты. Я не могу на тебя смотреть.
Наталья вышла. Она шла на кухню, и ее не трясло. Внутри было пусто и тихо. Она понимала, что только что проиграла важный раунд. Искусно разыгранная болезнь свекрови была козырным тузом. Теперь давление на Алексея со стороны родни удвоится. Ему будут звонить и говорить: «Ты что, совсем совесть потерял? Мать в больницу угодила из-за твоей жены!»
И именно этот момент, момент ее кажущейся слабости, Светлана Ивановна и выбрала для решающего удара. Наталья это чувствовала. Но она также знала, что паника и истерика сейчас сыграют против нее. Нужно было ждать. Ждать, пока противник, уверовав в свою победу, совершит ошибку.
Ошибка не заставила себя ждать. Поздно вечером, когда Алексей, наглотавшийся валерьянки, уснул в гостиной, его телефон, оставленный на зарядке в коридоре, завибрировал. Это был звонок по видеосвязи. Наталья, проходившая мимо, увидела на экране аватарку Тамары, сестры.
Она было уже прошла мимо, но тут телефон, не дождавшись ответа, отключился, и тут же пришло сообщение в мессенджер. Сообщение от Тамары. Оно высветилось на заблокированном экране, видимое в виде уведомления. Наталья прочла его одним взглядом:
«Мама только что позвонила из больницы. Сказала, врачи ничего серьезного не нашли, но она будет «держаться» пару дней для убедительности. Главное — дави на Алешу сейчас, пока он в шоке. Натаха должна забрать свой ультиматум, и тогда мама «поправится». Скажи ему, что я сама позвоню завтра и все объясню. Держись, выгоним стерву!»
Наталья замерла. Затем медленно, очень медленно, ее губы растянулись в улыбке без единой капли веселья. Это была улыбка охотника, нашедшего лазейку в капкане.
Она не тронула телефон. Она тихо вернулась в спальню, села на кровать и долго смотрела в темноту. У нее теперь было оружие. Не просто фотографии или статьи закона. У нее была правда. Голая, циничная, неприкрытая правда об игре, в которую играли ее родственники.
Осталось только дождаться утра и дать Алексею самому увидеть это сообщение. Или… нет. Пусть лучше он услышит это из ее, Натальиных, уст. Посмотрит ей в глаза, когда она будет зачитывать этот план. И тогда она посмотрит, как он попытается это оправдать.
Война вступила в новую фазу. И у нее на руках оказался король противников.
Воскресное утро в квартире было зловеще тихим. Алексей ворочался на диване в гостиной, но не вставал. Наталья, проснувшись, приготовила себе кофе на кухне. Она не предлагала ему. Тишина между ними была густой и плотной, как стена.
Она ждала. Ждала, когда он проснется окончательно, когда первый шок от вчерашнего пройдет и его мозг начнет работать. Она не собиралась показывать ему сообщение Тамары сразу. Нужно было, чтобы он пришел к этому сам, чтобы у него возникли вопросы, сомнения. Только тогда доказательство подействует.
И сомнения появились. За завтраком Алексей, мрачно ковыряя ложкой в тарелке, спросил, не глядя на нее:
— Ты вчера вечером… не слышала, мне кто-то звонил? Я вроде слышал вибро.
— Звонила Тамара, — спокойно ответила Наталья, отхлебывая кофе. — По видеосвязи. Ты не ответил. Потом пришло сообщение. Телефон лежал в коридоре, экран подсветился.
Алексей поднял на нее взгляд. В его глазах читалась усталость и какая-то новая, настороженная мысль.
— И что… что в сообщении?
— Не читала. Это твоя переписка. Хотя… — она сделала паузу, давая ему напрячься. — Уведомление было коротким. Что-то про то, что маме ничего серьезного не нашли, но она «подержится» в больнице для убедительности. И чтобы ты «давил» на меня, пока в шоке. Слово «стерва», кажется, тоже упоминалось. Если интересно — проверь.
Она сказала это так ровно, так без эмоций, будто пересказывала прогноз погоды. Именно это отсутствие торжества в ее голоде и сработало. Если бы она набросилась на него с криком «Я же говорила!», он бы инстинктивно начал защищаться. А так… он просто сидел и смотрел на нее, а его лицо медленно менялось. Сначала недоверие, потом замешательство, затем холодная, ползучая догадка.
Он молча встал, пошел в коридор, взял телефон. Разблокировал. Наталья не пошла за ним. Она слышала, как он долго молчал в коридоре. Потом послышались шаги, но он прошел мимо кухни в спальню и закрыл дверь.
Наталья допила кофе. Ее сердце билось ровно. Главное было сделано. Семя сомнения было не просто посажено — ему показали фото с урожаем. Теперь нужно было дать ему прорасти.
Прошло минут двадцать. Дверь в спальню открылась. Алексей вышел. Он выглядел постаревшим на десять лет. В руках он сжимал телефон так, будто хотел его раздавить.
— Это… это может быть вырвано из контекста, — хрипло произнес он. Но это уже не было уверенным заявлением. Это была слабая, последняя попытка отгородиться от правды.
— Конечно, — кивнула Наталья. — Все можно вырвать из контекста. Даже твое молчание, когда твоя мать называла меня «пришлой». Даже твои упреки мне за порванное платье. Даже твою готовность винить меня в ее «болезни». Это все просто неудачный контекст, да?
— Не надо…
— Надо, Алексей. Мне уже все равно, что ты думаешь обо мне. Но тебе-то самому должно быть не все равно, что ты думаешь о них. И о себе. Ты готов верить, что они способны на такую подлость? На игру с твоими чувствами, с твоим страхом за мать? Ты для них — инструмент. Рычаг давления. А не сын и не муж. Просто инструмент.
Он сел на стул, опустил голову на руки. Плечи его слегка дрожали.
— Я не знаю… Я не знаю, что думать.
— Тогда давай узнаем, — мягко, но настойчиво сказала Наталья. Это была не та мягкость, что раньше, а мягкость хирурга, готовящего скальпель. — Позвони ей. Позвони своей сестре. Скажи, что видел сообщение. Послушай, что она ответит. Послушай ее голос. Или ты боишься правды?
Он долго сидел, не двигаясь. Потом медленно поднял голову. В его глазах стояла мука, но сквозь нее пробивалось что-то твердое, что-то, что не было слепым подчинением.
— Хорошо, — прошептал он. — Позвоню. Но… включи громкую связь.
Это была его капитуляция. И его первый шаг к ней, к Наталье. Она кивнула.
Он нашел номер Тамары в списке контактов, нажал вызов. Долго звонило. Наконец, на том конце сняли трубку.
— Алеш, привет! Ну как ты? Как мама? — голос Тамары звучал сладко и озабоченно.
— Мама в больнице, Тамара. Врачи говорят, криз, — монотонно сказал Алексей. — Я в шоке, как ты и писала.
— Ой, бедный мой… Ну ничего, все будет хорошо. Главное — ты теперь все понял, да? На кого можно положиться, а кто в трудную минуту только нож в спину воткнуть готов.
— Понял, — сказал Алексей. Его голос был плоским. — Ты вчера писала, чтобы я «давил» на Наташу, пока в шоке. Что это значит?
На том конце провода наступила короткая пауза.
— Ну, Алеш… Ты же сам видишь, до чего она тебя довела! До больницы маму довела! Ее нужно ставить на место. Пока ты не очухался, она же опять какую-нибудь гадость придумает. Ультиматумы свои.
— А что насчет того, что маме ничего серьезного не нашли, но она «подержится» для убедительности? — продолжил Алексей, словно читая по бумажке. — Это тоже часть плана? Сымитировать болезнь покруче?
Теперь пауза затянулась. Было слышно лишь дыхание в трубку.
— Алексей… Ты что это такое говоришь? Мама очень плоха! Я… я имела в виду, что врачи, конечно, найдут какие-то возрастные болячки, но мама-то переживает сильно! Эмоционально! Из-за этой вашей атмосферы в доме.
— Тамара, — голос Алексея внезапно окреп и стал металлическим. — Я прочел твое сообщение. Весь текст. Я видел слова «для убедительности». Я видел слово «стерва». Ты собиралась мне «все объяснить». Объясняй сейчас. Или я сам позвоню маме и попрошу ее объяснить, как это — «подержаться» в кардиологии ради победы в семейной войне.
Наступила долгая, мертвая тишина. Потом Тамара взорвалась. Ее сладкий тон исчез, сменившись визгливой злобой.
— Ах ты так! Подслушиваешь, вычитываешь! Ну да, ну да! Правда глаза колет? Мама ради тебя старается, чтобы ты наконец-то стал главным в своем доме, а не под каблуком этой… этой вашей Наталки! А ты вместо поддержки — в душу плюешь! Она тебе мозги промыла окончательно! Играет она в обиженную, а сама тебя в петлю ведет! Мама все правильно делает! Лучше бы ты подумал, кто твоя настоящая семья, пока не поздно!
Щелчок. Тамара бросила трубку.
В кухне воцарилась тишина, еще более оглушительная, чем крик. Алексей сидел, уставившись в потухший экран телефона. Все его тело обмякло. Игра была раскрыта полностью, цинично и без прикрас. Не было возможности списать это на «вырванный контекст». Это был их голос. Их правда.
Он медленно поднял глаза на Наталью. В них не было ни злобы, ни упрека. Только глубокая, всепоглощающая стыдливость и усталость.
— Прости, — выдохнул он. Это было не то формальное «прости», что звучало раньше. Это было слово, вывороченное из самого нутра, полное осознания всей глубины его предательства. — Боже мой, Наташа, прости меня. Я был слеп. Я был идиот.
Он заплакал. Тихими, бесшумными слезами, от которых стало неловко, но которые, наконец, были настоящими.
Наталья не бросилась его обнимать. Не говорила, что все хорошо. Все было далеко не хорошо. Слишком много было сломано.
— Да, — тихо согласилась она. — Ты был. Но теперь ты все видишь. Видишь, с кем и против кого ты все это время был. Вопрос в том, что ты теперь будешь делать с этим знанием?
День после разговора с Тамарой прошел в тягучем, но ином молчании. Алексей почти не разговаривал, но это было не прежнее уклончивое молчание, а сосредоточенная, тяжелая тишина человека, переваривающего горькую правду. Он видел, как Наталья методично собирается на работу, как игнорирует нервные взгляды Вики, которая, казалось, чувствовала, что ветер переменился.
Перед уходом Алексей остановил Наталью в прихожей.
— Я поеду в больницу. К маме. Мне нужно поговорить с ней. Одной, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде уже не было прежней вины перед ней, но была решимость, смешанная с болью.
— Хорошо, — кивнула Наталья. — Только помни, что ты услышишь. Это будет не разговор, а спектакль, где ты — главный зритель. И она постарается сыграть так, чтобы ты забыл вчерашний разговор.
— Я не забуду.
Он ушел. Наталья не спрашивала, о чем он будет говорить. Это был его экзамен. Экзамен на способность видеть реальность, а не ту картинку, которую для него рисовали годами.
Алексей вернулся под вечер. Лицо его было серым, глаза запавшими. Он прошел в гостиную, где Наталья, пользуясь редкой тишиной, разбирала рабочие документы.
— Ну? — спросила она, откладывая папку.
— Ты была права, — глухо произнес он, опускаясь в кресло. — Это был спектакль. Самый страшный в моей жизни. Слезы, упреки, что я попал под твое влияние, что я верю каким-то «выдумкам» и «подстроенным сообщениям». Что Тамара все выдумала сгоряча, чтобы защитить ее, маму. Что я предаю ее на старости лет. Что ты хочешь разлучить нас и выкинуть ее на улицу. Стандартный набор.
— И? — мягко спросила Наталья.
— И… я впервые не сломался. Я слушал и смотрел. И видел, как в ее глазах, среди слез, мелькает холодный расчет. Как она ждет моей реакции. Ждет, когда я брошусь ее утешать и каяться. Я сказал, что видел сообщение, и что звонок Тамаре только подтвердил все. Что я устал от лжи и манипуляций. Что она должна покинуть нашу квартиру, как только ее выпишут. И что наши отношения теперь… будут другими.
Он замолчал, снова переживая тот разговор.
— Что она ответила?
— Сначала была истерика. Потом, когда это не подействовало… тишина. И потом она сказала: «Значит, ты выбираешь ее. Что ж. Но помни, сынок, кровь не водица. Она тебя бросит, а ты останешься один». И отвернулась к стене.
Кровь не водица. Все тот же старый, как мир, аргумент.
— Она не признала ничего, — констатировала Наталья. — И не признает. Для нее правда — это то, что работает в данный момент.
— Я знаю, — сказал Алексей. — Но теперь и я это знаю.
На следующий день Светлану Ивановну выписали. Алексей привез ее домой днем. Она вошла в квартиру не как побежденная, а как полководец, вернувшийся на поле боя после временной неудачи. Она была бледна, держалась за сердце драматическим жестом, но взгляд ее, скользнувший по Наталье, был острым и ненавидящим.
Вика бросилась к ней с вопросами о здоровье. Светлана Ивановна отстранилась, сказав: «Ничего, внучка, жива пока. Не всем, видно, на пользу мое здоровье».
Алексей молча поставил ее сумку в гостиной. Напряжение в воздухе сгущалось, становясь почти осязаемым.
Все собрались в гостиной. Это был не сговор, а неизбежность. Последний акт.
— Я завтра уезжаю, — первым нарушила тишину Светлана Ивановна, глядя не на сына, а куда-то в пространство перед собой. — В свою квартиру. Ремонт, видно, придется делать потом. Раз уж я здесь лишняя и порчу воздух.
— Мама, — начал Алексей, но она его резко перебила.
— Молчи! Ты все сказал в больнице. Я все поняла. Ты сделал свой выбор. Теперь живи с ним.
Она перевела взгляд на Наталью. Игрища были окончены. Осталась только голая, неприкрытая вражда.
— А вы… Вы добились своего. Разделили сына с матерью. Отгородили его от родни. Насладились своей победой? Я надеюсь, этот дом теперь будет вам уютным. И надеюсь, вы никогда не будете на моем месте. Не будете старыми и одинокими, потому что ваши дети выберут кого-то другого.
Наталья слушала, не двигаясь. Потом медленно встала.
— Светлана Ивановна, вы ошибаетесь. Я ничего не добивалась, кроме одного — уважения к моим границам и к моей жизни в моем доме. Вы пришли сюда не как гость, а как завоеватель. Вы пытались унизить меня, вытравить меня из моего пространства, настроить против меня моего же мужа. Вы играли в семью, но семья — это не про захват и подчинение. Это про уважение. Этого вы не смогли дать. И то, что вы сейчас чувствуете, — это не одиночество. Это последствие того, что ваши методы перестали работать. Алексей не выбрал меня вместо вас. Он, наконец, выбрал себя. И наши с ним отношения. И это его право.
— Какие высокие слова! — ядовито бросила свекровь. — Уважение, границы… Мы раньше как-то жили без этих модных штучек. Семьи были крепкими.
— Крепкими или удобными для таких, как вы? — спокойно спросила Наталья. — Где молчание жены — золото, а сын — собственность до старости? Мир изменился. Вы не хотите этого замечать.
— Вика, собирай вещи, — резко сказала Светлана Ивановна, обрывая разговор. — Мы здесь больше не останемся ни минуты. Дышать нечем.
Вика, которая все это время ждала в стороне, испуганно озираясь, вдруг заговорила, обращаясь к Наталье:
— А я… а я могу остаться? Ненадолго? Мне… некуда пока. А тут интернет хороший…
Этот нелепый, эгоцентричный вопрос повис в воздухе, став последней каплей. Даже Светлана Ивановна взглянула на внучку с оторопью.
Наталья посмотрела на нее, потом на Алексея. Он сжал кулаки, но молчал, предоставляя ей ответ.
— Нет, Вика, — четко сказала Наталья. — Ты не можешь остаться. Ты была частью всего этого. Ты носила мои вещи без спроса, порвала мое платье и солгала. Ты не уважала меня и мой дом. Твое место сейчас — с твоей бабушкой. Возможно, этот опыт научит тебя в будущеем думать не только о себе и о чужом интернете.
Вика покраснела, на ее глазах выступили слезы обиды, но не раскаяния. Она фыркнула и убежала в кабинет собирать свои разбросанные вещи.
Светлана Ивановна поднялась с дивана. Она была сломлена, но не смирившаяся. Ее гордыня не позволяла показать истинное поражение.
— Алексей, — сказала она ледяным тоном. — Вызови такси. И помоги донести вещи.
Он кивнул, без слов взяв свой телефон.
Сборы заняли около часа. В такси поместились две большие сумки и чемодан, который когда-то так бесцеремонно вкатили в эту прихожую. На пороге, перед тем как выйти, Светлана Ивановна обернулась. Она посмотрела на сына долгим, испытующим взглядом, в котором смешались боль, злость и тень сомнения — а не зашла ли она слишком далеко?
— Звони, как устроишься, — тихо сказал Алексей. Это было не примирение. Это была констатация.
Она ничего не ответила, развернулась и вышла. Дверь закрылась.
В квартире воцарилась тишина. Настоящая, не натянутая, не враждебная. Просто тишина. В ней стоял легкий запах чужих духов и тяжелый осадок от всего пережитого.
Алексей стоял посреди гостиной, опустив голову. Наталья наблюдала за ним, чувствуя не облегчение, а глухую усталость и пустоту. Победа не принесла радости. Она принесла лишь возможность снова дышать.
Он поднял на нее глаза. В них были боль, стыд и вопрос.
— Что теперь? — прошептал он.
— Теперь, — сказала Наталья, глядя на беспорядок в гостиной, на сдвинутую мебель, на чужеродный цветок в вазе, — мы начинаем убирать. Сначала квартиру. Потом… посмотрим.