Найти в Дзене
Вика Белавина

Я ждала, что он “созреет”. А потом поняла: я живу рядом с человеком, которому удобно — и это не любовь

Я ждала, что он “созреет”, как ждут, когда зелёное яблоко станет сладким. Его нельзя торопить, нельзя сжимать ладонями, нельзя ставить под лампу и говорить: “Ну давай же”. Оно должно само. Время, солнце, жизнь — и вот ты откусишь и скажешь: “Наконец-то”. Только потом я поняла: яблоко не созревает, если это вообще не яблоко. Если это пластик, который удобно лежит в вазе и делает вид, что он часть дома. Я жила рядом с человеком, которому было удобно. И я называла это любовью просто потому, что слово “удобно” страшно произнести вслух. Оно звучит как приговор — не ему, а мне. Потому что если он рядом со мной по удобству, значит, я сама согласилась быть удобной. Мы познакомились, когда мне было двадцать восемь. Я тогда была на подъёме: работа, планы, подруга тащила меня “в люди”, я внезапно перестала бояться будущего. Я была из тех женщин, которые рано научились держаться на ногах — без лишних жалоб, без истерик, без “ой, мне тяжело”. Я и сама не заметила, как привыкла быть взрослой всегда.

Я ждала, что он “созреет”, как ждут, когда зелёное яблоко станет сладким. Его нельзя торопить, нельзя сжимать ладонями, нельзя ставить под лампу и говорить: “Ну давай же”. Оно должно само. Время, солнце, жизнь — и вот ты откусишь и скажешь: “Наконец-то”.

Только потом я поняла: яблоко не созревает, если это вообще не яблоко. Если это пластик, который удобно лежит в вазе и делает вид, что он часть дома.

Я жила рядом с человеком, которому было удобно. И я называла это любовью просто потому, что слово “удобно” страшно произнести вслух. Оно звучит как приговор — не ему, а мне. Потому что если он рядом со мной по удобству, значит, я сама согласилась быть удобной.

Мы познакомились, когда мне было двадцать восемь. Я тогда была на подъёме: работа, планы, подруга тащила меня “в люди”, я внезапно перестала бояться будущего. Я была из тех женщин, которые рано научились держаться на ногах — без лишних жалоб, без истерик, без “ой, мне тяжело”. Я и сама не заметила, как привыкла быть взрослой всегда.

Он подошёл ко мне на дне рождения у общей знакомой — не красавец, не герой романа, но спокойный. Тёплый. Внимательный. Смотрел в глаза, не пытался впечатлить, не говорил громко. Я тогда подумала: “Вот. Нормальный мужчина. Надёжный. Не мальчик”.

Он проводил меня домой, и мы долго стояли у подъезда. В воздухе пахло мокрым асфальтом, на лавочке кто-то ругался, где-то лаяла собака — обычный вечер. Он вдруг спросил:

— Ты торопишься жить?

Я удивилась.

— В смысле?

Он улыбнулся:

— Ну… ты такая… собранная. Как будто у тебя план.

У меня правда был план. Только я никому о нём не рассказывала. План был простой: жить нормально. Не выживать. Не терпеть. Не ждать, что кто-то спасёт. Просто — жить.

Я сказала:

— Я просто не люблю хаос.

Он кивнул, будто понял что-то важное.

— Я тоже.

Вот так мы и сошлись. На том, что мы оба не любим хаос. Мне казалось, это редкая удача — встретить человека, который хочет спокойной жизни, а не американских горок.

Через месяц он привёз ко мне домой кружку. Свою. С трещинкой на ручке. Поставил в шкаф и сказал:

— Пусть будет. Я всё равно тут часто.

Это был такой аккуратный шаг, что мне стало смешно и приятно. Не “я переезжаю”, не “давай жить вместе”, а просто кружка. Как будто он заранее просит разрешения стать частью моей жизни, не нарушая границ.

Я тогда подумала: “Вот он — взрослый. Он не давит”.

Через полгода у него уже было две футболки у меня, зубная щётка и привычка приходить вечером “как домой”. Он мог исчезнуть на два дня “по делам”, потом появиться с пакетом продуктов и произнести:

— Я соскучился.

И мне казалось, что это нормально. Мужчины же “такие”. Им нужно пространство. Не надо давить, не надо превращаться в контролёра. Я себе это повторяла, как мантру — особенно когда в глубине где-то внутри поднималось тихое, неприятное: “А почему он не говорит прямо?”

Мы официально не обсуждали, что мы пара. Это было смешно — мы были, конечно, парой, просто без слов. Он не знакомил меня с родителями, я не знакомила его со всеми подругами. Мы жили как будто в режиме “пока”. Переходный вариант, который почему-то растянулся.

Однажды подруга Лера спросила:

— А вы вообще кто друг другу?

Я рассмеялась:

— Ну… мы вместе.

— Вместе — это как? — не отставала она. — Он твой парень? Муж? Сожитель? Перспектива?

Я поморщилась:

— Лер, ну зачем эти ярлыки? Нам хорошо.

Лера посмотрела на меня так, как смотрят люди, которые видят дальше на два шага.

— Хорошо — это прекрасно. Только ты потом не плачь, когда выяснится, что “хорошо” было только одному.

Я тогда разозлилась. Мне показалось, что она завидует. Или хочет испортить. Или просто “жизнь научила, и теперь она всех учит”.

А теперь я вспоминаю этот разговор и думаю: Лера не учила. Лера предупреждала.

Потом у нас началась бытовая жизнь. Он как-то незаметно остался у меня насовсем — без чемоданов, без торжественного переезда, без разговоров. Просто однажды я поняла, что покупаю продукты на двоих, стираю на двоих, планирую отпуск на двоих и живу так, будто это семья.

Только в семье обычно есть слова.

У нас слов не было. Были привычки.

Он называл меня “моя”, мог обнять сзади, когда я мыла посуду, утыкался носом в шею и говорил:

— Как ты вкусно пахнешь.

И я таяла. Мне, взрослой женщине, которая умеет платить налоги и разруливать кризисы на работе, было приятно быть чьей-то “моя”. Это обманчиво действует: кажется, если человек так говорит, значит, он уже выбрал.

Всё было почти нормально, кроме одного — любых разговоров о будущем он умел превращать в шутку.

— Мы поедем летом к морю? — спрашивала я.

— Поедем, — легко отвечал он. — Если не умрём.

— Дима, — говорила я, — я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — улыбался он. — Вдруг апокалипсис.

И всё. Разговор закрыт. Смешно. Легко. Не придерёшься.

Я ждала. Я правда ждала, что он созреет. Что однажды он сам скажет: “Давай поженимся”, “давай ребёнка”, “давай план”. Мне казалось, что если я начну это требовать, я разрушу ту самую “спокойную жизнь без хаоса”.

А ещё я боялась. Не его отказа — отказ пережить можно. Я боялась услышать вслух, что он не хочет. Потому что тогда мне придётся что-то делать.

Гораздо легче жить в тумане. В тумане всегда можно сказать: “Ну, он пока не готов”. “Он боится ответственности”. “Ему нужно время”.

Проблема в том, что в тумане проходит жизнь.

Первые два года я объясняла себе всё легко. Потом мы взяли ипотеку — на моё имя, потому что у меня была “белая” зарплата и хорошая кредитная история. Он сказал:

— Ну ты же понимаешь, у меня сейчас скачет доход. Но платить будем вместе.

“Будем вместе” звучало как обещание. Как “мы семья”. Я тогда даже почувствовала гордость: мы взрослые, мы строим.

Квартира стала нашим общим проектом. Я выбирала плитку, он говорил: “Мне всё равно”. Я выбирала кухню, он говорил: “Главное, чтобы удобно”. Я выбирала диван, он лежал на нём в магазине и шутил: “Вот это уже похоже на дом”.

Он любил говорить “дом”. Ему нравилось слово “дом”. Оно ничего не требовало — ни ЗАГСа, ни решения, ни ответственности за моё чувство безопасности. Дом — это пространство, где ему комфортно. А семья — это слова и действия.

У нас был дом. Семьи не было.

Я впервые остро почувствовала это на свадьбе моей двоюродной сестры. Там были эти смешные конкурсы, мама плакала, тётки обнимались, жених говорил тост, невеста смеялась. Я стояла рядом с Димой, держала бокал и вдруг поняла: я завидую не белому платью. Я завидую простому факту — что люди назвали друг друга вслух.

“Моя жена.” “Мой муж.”

А я была “Дима пришёл с… ну, с Аней”.

Я даже уловила однажды его заминку, когда он представлял меня соседу на лестничной площадке:

— Это… Аня.

И всё. Без статуса. Без обозначения. Как будто я временная.

После свадьбы мы шли домой по ночному городу, и я сказала осторожно:

— Знаешь… мне иногда хочется тоже… ну… официально.

Он не остановился. Не повернулся. Просто сказал на ходу:

— Ань, ну зачем? Нам и так хорошо.

И добавил, как будто это всё объясняет:

— Штамп ничего не меняет.

Я тогда промолчала. Потому что у меня внутри вспыхнуло: “Если штамп ничего не меняет — почему он так его не хочет?” Но я задавила этот вопрос, как задавливают кашель в театре.

Я ждала.

Потом случилось ещё одно “жизненное” — у меня умерла бабушка. Я была в состоянии, когда хочется, чтобы рядом был кто-то, кто держит тебя за руку и не отпускает. Не словами “держись”, а просто присутствием.

Дима приехал на похороны. Постоял. Помог донести пакеты. Сказал:

— Тяжело, конечно.

И всё. На поминках сидел, листал телефон под столом, потом шепнул:

— Я поеду, у меня завтра рано.

Я смотрела на него и не могла понять: как можно уехать, когда человек рядом разваливается? Но я снова объяснила: “Он такой. Он не умеет. Он боится чужой боли.”

Только потом я поняла: он не боится боли. Он боится неудобств.

Моя боль была неудобной. Она требовала присутствия. А присутствие — это ответственность. А ответственность — это не его любимая часть жизни.

Он любил лёгкое.

Когда мне было хорошо — он был рядом. Когда мне было плохо — он исчезал в “дела”.

Я опять ждала, что он созреет. Что с годами люди становятся глубже. Что однажды он научится.

А потом наступил момент, когда я вдруг увидела всю картину целиком. Как будто кто-то включил яркий свет.

Это было очень буднично. Мы собирались в гости к моим друзьям. Я крутилась у зеркала, выбирала платье, потому что мне хотелось выглядеть красивой. Не “для него”. Для себя. Просто я устала быть женщиной в домашней футболке, которая “и так сойдёт”.

Я вышла из комнаты и сказала:

— Дим, ты готов?

Он лежал на диване и смотрел футбол. Даже не повернулся.

— Сейчас.

— Мы опоздаем.

— Ну и что? — спокойно сказал он. — Подождут.

Я постояла. И вдруг почувствовала, как у меня внутри поднимается злость — не громкая, не истеричная, а холодная. Та самая, которая появляется, когда ты понимаешь: тебя не считают.

— Подождут? — переспросила я.

Он наконец посмотрел на меня, как на человека, который мешает просмотру.

— Ань, ну ты чего? — в его голосе было раздражение. — Не начинай.

Вот это “не начинай” было нашей общей точкой. Любое моё желание быть видимой он называл “начинай”.

Я подошла ближе и сказала:

— Я не начинаю. Я спрашиваю: почему ты так со мной?

Он фыркнул.

— Как “так”?

И я вдруг услышала себя — очень чётко, очень взрослым голосом:

— Как будто мне можно не уважать, потому что я никуда не денусь.

Он замолчал на секунду. Не потому что ему стало стыдно. А потому что он оценивал: насколько это опасно.

Потом сказал:

— Ну ты же не девочка, Ань. Ты понимаешь, что жизнь — это не романтика.

Я улыбнулась. Горько.

— Жизнь — не романтика, да. Но жизнь — это точно не “подождут”.

Он сел, выключил звук телевизора и посмотрел на меня внимательнее.

— Что ты хочешь? — спросил он. — Скажи прямо. Ты хочешь свадьбу?

Слово “свадьбу” он произнёс как “операцию”. Как будто это что-то неприятное, но, возможно, неизбежное.

Я могла бы сказать “да”. Могла бы ухватиться. Могла бы начать долгий разговор, в котором я буду объяснять, почему мне важно. Я готова была к этому разговору годами.

И вдруг я поняла: я не хочу свадьбу. Я хочу, чтобы меня выбирали.

А он сейчас не выбирал. Он торговался.

— Я хочу, чтобы мы были семьёй, — сказала я. — Не по факту проживания. А по выбору.

Он поморщился.

— Ну мы и так живём вместе.

— Это удобно, Дим, — тихо сказала я. — Нам обоим удобно. Особенно тебе. Но это не семья.

Он раздражённо вздохнул:

— Ну началось…

Я смотрела на него и вдруг увидела его настоящего. Не плохого, не злого. Просто человека, который привык жить так, чтобы ему было удобно.

Я вдруг вспомнила все моменты, когда я “не давила”. Когда я “понимала”. Когда я “ждала”. И поняла, что я не была мудрой. Я была удобной.

И он любил не меня. Он любил мою удобность.

Это осознание не приходит как молния. Оно приходит как усталость. Ты вдруг понимаешь, что держишь в руках тяжёлую сумку уже много лет, и не можешь вспомнить, зачем.

Мы всё-таки поехали в гости. Я улыбалась, смеялась, ела салат, слушала чужие разговоры, а внутри у меня шёл тихий процесс — как будто с меня снимают старую кожу.

В какой-то момент подруга спросила:

— А вы когда уже…?

И я автоматически хотела сказать: “ну вот скоро”, “мы думаем”, “пока ремонт”, “пока работа”. Все эти привычные фразы для чужих людей, чтобы не выглядело так, будто я “не смогла”.

Я открыла рот — и вдруг сказала честно:

— Не знаю.

Подруга замолчала, потом очень тихо сказала:

— А ты хочешь?

— Я хочу, — ответила я. — Только, кажется, я одна.

Дима сидел рядом и делал вид, что не слышит. Он умеет делать вид. Это вообще его талант — не слышать то, что требует ответственности.

Вечером, когда мы вернулись домой, он снова лег на диван, включил телевизор, как будто ничего не было. Как будто этот день — просто очередной.

И тут я поняла третью вещь: люди, которым удобно, никогда не меняют удобное сами. Они меняют только тогда, когда у удобного появляется цена.

Я пошла в ванную, закрыла дверь и посмотрела на себя в зеркало. У меня было лицо женщины, которая слишком долго ждала. Не старое, не уставшее — просто… потерянное. Как будто я всё это время стояла в очереди, а касса давно закрылась, и никто не объявил.

Я вдруг вспомнила, как мама в детстве говорила: “Не торопи. Мужчина сам решит.”
Как подруги говорили: “Не дави, а то убежит.”
Как все вокруг внушали: ждать — это добродетель.

Только никто не говорил, что ждать можно всю жизнь.

Я вышла из ванной и сказала:

— Дим, нам надо поговорить.

Он не выключил телевизор.

— Завтра, Ань. Я устал.

“Завтра.” Моё любимое слово последних лет. Слово, которым откладывают жизнь.

— Нет, — сказала я. И сама удивилась твёрдости. — Сейчас.

Он выключил звук раздражённо.

— Что?

Я села напротив. Не рядом. Напротив. Как на переговорах. Потому что “по-домашнему” у нас не получается.

— Я хочу понять, — сказала я, — ты вообще видишь со мной будущее?

Он посмотрел на меня и сказал честно, без красивых слов:

— Ань, ну мы же живём. Зачем тебе эти разговоры?

— Потому что я не хочу просто жить, — сказала я. — Я хочу быть выбранной. Я хочу быть женой. Я хочу ребёнка. Я хочу, чтобы у нас был общий план. Не “как получится”. А “мы решили”.

Он молчал. Потом сказал:

— Ребёнка… сейчас не время.

Я усмехнулась.

— А когда будет время?

Он пожал плечами.

— Когда денег будет больше. Когда ипотеку закроем. Когда…

Я дослушала его “когда” и вдруг сказала:

— Ты понимаешь, что это никогда?

Он посмотрел на меня уже с раздражением.

— Ты драматизируешь.

Вот оно. Всё по кругу.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда скажи мне прямо: ты хочешь на мне жениться?

Он замолчал. Долго. И в этой тишине было больше правды, чем в любых словах.

— Ань… — начал он, — ну… мы же вместе. Зачем тебе этот формат? Ты что, не уверена во мне?

Я почувствовала, как внутри меня поднимается что-то болезненное и ясное.

— Я не уверена не в тебе, — сказала я. — Я уверена в тебе. Ты не хочешь. Вот в этом я уверена.

Он открыл рот, чтобы возразить, но не нашёлся. Потому что возражать нечем, когда правда названа.

— Я не хочу сейчас менять жизнь, — сказал он наконец. — Мне и так нормально.

И вот это “мне и так нормально” было его самым честным признанием за все годы.

Я сидела и смотрела на него, а внутри во мне как будто что-то отпускало. Не любовь. Привязанность тоже. Отпускало ожидание.

Я столько лет ждала, что он “созреет”. А он просто устроился.

Он устроился удобно — рядом со мной, в моей квартире, в моей жизни, в моём взрослом спокойствии. Я была для него не мечтой, не целью, не выбором. Я была удобной средой.

И вдруг мне стало страшно не от того, что я могу уйти. Мне стало страшно от того, что я могу остаться.

Остаться — это значит снова сказать себе: “ну ладно, так тоже”. Значит снова согласиться на жизнь, где меня не выбирают, а используют как стабильность. Значит снова прожить годы в ожидании, которое не сбудется.

Я встала.

— Ты куда? — спросил он, уже настороженно.

— На кухню, — сказала я.

Я налила воду, выпила и вдруг почувствовала, как дрожат руки. Не от истерики. От того, что я стою у границы.

Вернулась в комнату и сказала:

— Тогда я уйду.

Он поднял глаза резко.

— В смысле уйдёшь? Куда?

— К себе, — сказала я. И вдруг поняла, как смешно это звучит. Мы живём вместе, а я говорю “к себе”. Потому что “к себе” — это не про квартиру. Это про внутреннее место, где тебя не терпят, а любят.

Он встал.

— Ань, ты что, из-за свадьбы устраиваешь?

— Нет, — сказала я. — Не из-за свадьбы. Из-за того, что я живу рядом с человеком, которому удобно. И называю это любовью. А это не любовь.

Он раздражённо махнул рукой:

— Да ты просто накрутила себя. У всех так.

— Нет, — сказала я. — Не у всех так. И даже если у всех — я так не хочу.

Он сел обратно, как будто устал от разговора.

— Ну уходи, — бросил он. — Если тебе так надо.

И это было ещё одно доказательство. Человек, который любит, не говорит “ну уходи” так легко. Человек, который любит, боится потерять. Человек, которому удобно, думает, что ты никуда не денешься. А если денешься — найдёт другое удобное. Или будет жить один и считать всех женщин “истеричками”.

Я пошла в спальню и начала складывать вещи в сумку. Не все. Самое необходимое. Документы, одежда на неделю, ноутбук, зарядки. Пока я складывала, я вдруг заметила, как много в моём шкафу вещей, купленных “на потом”. Платье “когда похудею”. Туфли “когда будет повод”. Косметика “на свидание”. Я даже свою жизнь откладывала “на потом”.

Он стоял в дверях и смотрел, не вмешиваясь.

— Ты серьёзно? — спросил он уже тише.

— Да, — ответила я.

— И куда ты?

— К Лере. Потом сниму что-нибудь.

Он скривился.

— Лера тебя всегда ненавидела.

Я улыбнулась.

— Лера не ненавидела. Лера видела.

Он хотел что-то сказать, но не сказал. Потому что спорить с “видела” трудно.

Когда я вышла с сумкой, он всё-таки подошёл и спросил:

— И что дальше?

Вот тут я впервые сказала не про него, а про себя:

— Дальше я буду жить так, чтобы мне не было удобно в чужой жизни. Я хочу свою.

Он молчал. Потом произнёс:

— Ты потом пожалеешь.

Это была его последняя попытка удержать меня страхом. Как будто я должна пожалеть не о нём, а о потере удобства.

Я ответила честно:

— Я уже жалею. Только не о том, что ухожу. А о том, что так долго ждала.

Лера открыла дверь и сразу всё поняла по моему лицу. Ничего не спрашивала. Просто обняла и сказала:

— Дыши.

И я вдруг разрыдалась, как ребёнок, который наконец-то перестал держаться. Не красиво, не киношно, не “женственно”. Просто слёзы и воздух, и дрожь в руках.

— Я такая дура, — сказала я сквозь слёзы. — Я ждала, что он созреет.

— Ты не дура, — ответила Лера. — Ты нормальная. Ты хотела любви. Просто ты перепутала её с надеждой.

Вот это было точнее всего. Надежда похожа на любовь, когда ты устал. Надежда даёт ощущение, что всё не зря. Она как лампочка в коридоре: вроде свет есть, значит можно идти. Только коридор может вести не туда.

Первые дни без него были странными. Тишина. Никто не дышит рядом ночью. Никто не оставляет носки. Никто не говорит “я устал”. Никто не смотрит футбол.

И вместе с этим — облегчение. Не надо ждать его настроения. Не надо угадывать, когда можно говорить. Не надо быть удобной.

Он писал мне несколько раз. Сначала: “Ты когда вернёшься?” Потом: “Ну и где ты?” Потом: “Давай поговорим”. Потом: “Я скучаю”.

Я читала и понимала: он скучает не по мне. Он скучает по удобству. По тому, что вечером кто-то приготовит ужин. По тому, что в квартире тепло и порядок. По тому, что рядом есть человек, который терпит.

Я не отвечала сразу. Я училась слышать себя. Это оказалось сложнее, чем слышать его.

Через неделю мы встретились, чтобы обсудить ипотеку. Мы сидели в банке, как два деловых человека. Он был раздражён. Я была спокойна. И это бесило его ещё больше.

— Ты реально уходишь вот так? — спросил он уже на улице, когда мы вышли.

— Да, — сказала я. — Потому что я не хочу дальше жить в режиме ожидания.

— Ты же сама всё это придумала! — повысил он голос. — Я тебя не обманывал!

Я посмотрела на него и сказала тихо:

— Ты меня не обманывал словами. Ты обманывал отсутствием выбора. Ты позволял мне думать, что у нас “когда-нибудь”. А у тебя не было “когда-нибудь”. У тебя было “мне нормально”.

Он замолчал. Потом сказал:

— Ну да. Мне нормально. А тебе что, плохо было?

Вот тут я почти рассмеялась. Потому что это вопрос человека, который вообще не смотрел в мою сторону.

— Мне было не плохо, — сказала я. — Мне было пусто. Я жила рядом с тобой, но не в отношениях. Я жила рядом с твоим комфортом.

Он покачал головой.

— Ты странная. Ты сама всё усложняешь.

Я кивнула.

— Возможно. Но я лучше буду странной в своей жизни, чем удобной в чужой.

Мы разошлись. И в этот момент я впервые почувствовала не боль, а… свободу. Страшную, взрослую свободу. Когда никто не виноват “официально”, но ты всё равно уходишь, потому что понимаешь: если останешься — потеряешь себя окончательно.

Через месяц я сняла маленькую квартиру. Там не было идеального ремонта. Там была старая мебель, скрипучий шкаф и окна во двор. Но это было моё. Там не было ощущения, что я живу в чужом удобстве.

Я купила себе цветы. Сама. Не “чтобы кто-то”. А потому что захотела. Я поставила их в вазу и вдруг поняла, что впервые за много лет не жду.

Не жду звонка. Не жду предложения. Не жду, что мужчина “поймёт”. Не жду, что “созреет”.

Я просто живу.

Иногда мне всё ещё больно. Иногда накатывает: “А вдруг я поспешила?” Иногда хочется написать ему, вернуться, снова стать привычной. Потому что привычное всегда тянет назад. Даже если оно тебя разрушало.

Но потом я вспоминаю его лицо, когда он говорил “мне и так нормально”. И я вспоминаю своё лицо в зеркале — женщину, которая ждёт. И я понимаю: я не хочу больше ждать любовь у человека, которому удобно.

Любовь — это не удобство.

Любовь — это выбор. Это когда тебя выбирают не потому, что ты держишь дом, не потому что ты удобная, не потому что “куда ты денешься”. А потому что без тебя — пусто. Потому что ты важна. Потому что ты нужна не как функция, а как человек.

Я слишком долго пыталась вырастить любовь из удобства. Поливала надеждой, удобряла терпением, защищала от “лишних разговоров”. А потом поняла: там ничего не растёт. Там просто лежит пластик — красивый, привычный, но мёртвый.

И знаете, что самое страшное? Не уйти. Самое страшное — однажды проснуться в пятьдесят и понять, что ты прожила рядом с человеком, которому было удобно, и называла это любовью, чтобы не признать: тебя не выбрали.

Я не хочу так.

Я больше не жду, что он созреет.

Я созрела сама.