Марина приезжала на кладбище каждое воскресенье. Ровно в десять утра. Уже полтора года, как по расписанию.
Сначала заходила в цветочный магазинчик у входа, покупала белые гвоздики. Всегда белые. Костя любил белый цвет. Говорил, что в нём есть что-то настоящее, честное. Марина тогда смеялась:
«Ты же инженер, а рассуждаешь как поэт». Он улыбался и пожимал плечами.
Теперь она покупала гвоздики молча, и продавщица уже не спрашивала, какие. Просто заворачивала цветы в хрустящую бумагу и протягивала через прилавок.
В то октябрьское утро Марина шла по знакомой дорожке между рядами оградок, придерживая воротник пальто от ветра. Листья шуршали под ногами, и небо было затянуто плотным, низким облаком — таким, что казалось, до него можно дотянуться рукой.
Она увидела её ещё издалека.
Женщина стояла на коленях прямо у Костиной могилы. Без платка, без зонта, в тонком сером плаще, совершенно не по погоде. Плечи вздрагивали. Она плакала. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут, когда больше не могут держать в себе.
Марина остановилась. Ноги будто приросли к дорожке.
Первый вопрос был простой и острый, как осколок стекла: кто эта женщина? Второй — ещё острее: почему она плачет у могилы моего мужа?
Марина стояла и смотрела. Незнакомка прижимала ладонь к гранитной плите. И гладила... Так, как гладят что-то родное.
Внутри у Марины всё сжалось. Она сделала несколько шагов вперёд, и гравий хрустнул под каблуком. Женщина вздрогнула, обернулась.
Ей было лет двадцать пять – двадцать шесть. Может, чуть больше. Лицо заплаканное, бледное, с тёмными кругами под глазами. Красивое лицо. Именно это Марину и ударило, что красивое.
— Простите — женщина торопливо поднялась с колен, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Простите, я уже ухожу.
— Подождите.
Марина сама не ожидала, что её голос прозвучит так твёрдо.
— Подождите. Это могила моего мужа. Кто вы?
Женщина замерла. Посмотрела на Марину и в этом взгляде было столько всего: и страх, и стыд, и какая-то отчаянная мольба. И ещё что-то, чему Марина не могла подобрать названия.
— Я... Меня зовут Вера. А вы Марина, да?
— Откуда вы знаете моё имя?
Вера опустила глаза.
— Костя рассказывал.
Это слово — «Костя», сказанное ей. Прозвучало так, будто Марине дали пощёчину. Не «Константин». Не «ваш муж». Костя. Просто Костя.
— Рассказывал? — Марина чувствовала, как земля уходит из-под ног. — О чём рассказывал? Кому рассказывал? Кто вы ему?
Вера молчала. Потом тихо сказала:
— Пожалуйста, не здесь. Не у него... Можно я вам всё объясню? Только не здесь.
Марина смотрела на неё. Потом перевела взгляд на могилу. Гвоздики в руке. Гранитная плита. Фотография Кости в овальной рамке — прищурившись, как всегда.
Они сели в кафе через дорогу от кладбища. Маленькое, полупустое, с запотевшими окнами и запахом свежей выпечки. Марина заказала чай, Вера — просто воду.
Несколько минут они молчали. Марина разглядывала женщину, напротив. Аккуратные руки, без маникюра. Простое серебряное кольцо на среднем пальце. Тонкая цепочка на шее, уходящая под воротник.
— Говорите — сказала Марина. — Я слушаю.
Вера сжала стакан с водой обеими руками. Будто он был единственной опорой.
— Я не знаю, с чего начать.
— Начните с главного. Вы были его любовницей?
Вера подняла голову. В её глазах стояли слёзы.
— Нет — сказала она. — Нет. Всё... не так. Совсем не так, как вы думаете.
— Тогда объясните.
Вера сделала глоток воды. Руки дрожали.
— Я его дочь.
Чашка чая, которую Марина поднесла ко рту, замерла в воздухе.
— Что?
— Костя... Константин Андреевич — мой отец. Биологический отец. Он не знал обо мне до... до последнего года.
Марина медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул — тихо, но в этой тишине звук показался оглушительным.
— Это невозможно — сказала она. — Мы познакомились, когда ему было двадцать три. С тех пор... я знала всё. Всё о нём.
— Не всё.
Вера достала из сумки конверт. Потрёпанный, с пожелтевшими краями. Положила на стол между ними.
— Моя мама — Наталья Логинова. Она познакомилась с ним, когда ей было девятнадцать, ему — двадцать один. Они встречались три месяца. Потом он уехал, а она... она узнала, что беременна, уже после. Пыталась его найти, но не смогла. Тогда не было ни интернета, ни мобильных. А он не оставил ей адреса. Он собирался вернуться, но…
Марина молчала. Костя рассказывал, что ездил как-то на заработки в Краснодарский край. Потом вернулся, поступил в институт. Там они и познакомились. Она помнила: осень, мокрые листья на ступенях, и он стоит в дверях аудитории, не решаясь войти. Опоздал на первую пару.
— Мама вышла замуж через два года — продолжала Вера. — За хорошего человека. Он дал мне свою фамилию. Я росла, думала, что он мой отец. До прошлого года.
— Что случилось в прошлом году?
— Мама... В общем, они с отчимом разводились. Скандал. И она сказала ему: «Вера вообще-то не твоя дочь. Ты же знаешь!» Я стояла за её спиной. Она меня не видела и потом жалела, что так получилось, но... слово уже было сказано.
Вера замолчала. Вздохнула.
— Я стала её расспрашивать. Она долго не хотела говорить, но потом рассказала. Про лето. Про Костю. Про то, как она его любила. Я нашла это письмо — она кивнула на конверт. — Единственное, что он ей написал. Там не было обратного адреса. Я начала искать в интернете. И нашла. Только...
— Только поздно — закончила Марина.
— Да.
Повисла тишина. За окном прошёл человек с большим чёрным зонтом. Начинался дождь.
— Значит, он не знал? — спросила Марина. Голос стал чужим, будто не её.
— Нет. Мама ему не говорила. Она даже не знала, где его искать.
— Но вы сказали, что он «рассказывал» обо мне. Как он мог рассказывать, если...
Вера опустила глаза.
— Я нашла его за три месяца до... до того, как он погиб. Я его нашла, Марина.
Марина почувствовала, как стул под ней будто качнулся. Три месяца. Костя знал о Вере три месяца и ничего ей не сказал. Ни слова. Ни намёка.
Она перебирала в голове последние месяцы его жизни. Последнее лето. Да, он стал каким-то другим. Задумчивым. Молчаливым. Она спрашивала:
«Что с тобой?»
Он отвечал:
«Ничего, устал на работе».
Она верила. Почему бы не поверить? Столько лет вместе. Двое детей. Дом, сад, кредит на машину — нормальная, обычная жизнь. В которой, как оказалось, было место для тайны.
— Расскажите — сказала Марина. — Всё. Как вы его нашли. Как встретились. Всё.
Вера кивнула. Помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить — тихо, ровно, как человек, который много раз прокручивал это в голове.
— Я нашла его через социальные сети. В общем, написала ему. Не «здравствуйте, я ваша дочь». Нет. Просто спросила, жил ли он по такому-то адресу, знал ли Наталью Логинову. Он ответил в тот же день. Коротко:
«Да, знал. А вы кто?»
Вера улыбнулась — горько, одними уголками губ.
— Я не могла вот так сразу написать. Попросила о встрече. Он согласился. Я приехала... Мы встретились в парке, на скамейке у пруда. Я запомнила каждую секунду. Он сидел и ждал. Я подошла, и он... он посмотрел на меня и побледнел. Сказал: «Вы похожи на Наташу».
Марина слушала и чувствовала странное: не ревность. Не злость. Что-то другое — тяжёлое, глухое.
— Я рассказала ему. Показала фотографии мамы, документы. Он сидел и молчал. Минут десять. Потом сказал: «Господи. Я ничего не знал. Я ни о чём не знал». И заплакал.
Вера достала салфетку, промокнула глаза.
— Мы встречались ещё несколько раз. Он расспрашивал про маму. Про мою жизнь. Про то, как я росла. Я спросила, расскажет ли он вам. Он сказал: «Расскажу. Обязательно. Но мне нужно время. Мне нужно понять, как это сделать, чтобы не разрушить всё». Он очень... очень боялся причинить вам боль.
— А не сказать — это не причинить боль? — голос Марины дрогнул.
— Он хотел. Правда хотел. Просто не успел.
Не успел. Августовское утро. Костя поехал на дачу — забрать инструменты, которые обещал соседу. Обычная поездка, сорок минут в одну сторону. Встречная полоса, фура, мокрый асфальт. Ему было сорок восемь лет.
Марина помнила звонок из полиции. Помнила, как стояла посреди кухни, а телефон падал из руки, и она смотрела, как он падает, и не могла ни пошевелиться, ни закричать. Помнила, как дети — Лёша и Даша прибежали на звук, и она не могла произнести ни слова, и они всё поняли по её лицу.
— Вы были на похоронах? — вдруг спросила Марина.
— Нет. Я узнала только через неделю. Он перестал отвечать на сообщения, и я... Я нашла информацию в интернете. Сообщение.
Вера замолчала. Официантка принесла кому-то за соседним столиком кофе, и запах поплыл по залу — горький, густой.
— Почему вы пришли сейчас? — спросила Марина. — Полтора года прошло. Почему сейчас?
— Я теперь живу теперь в этом городе. Я приходила и раньше. Только в будни, а сегодня... Сегодня день его рождения.
Марина вздрогнула. Двадцать третье октября. Господи. Она ведь тоже ехала сегодня именно поэтому. И пирожок с яблоком в сумке — Костя любил с яблоком, и она каждый год в этот день привозила ему пирожок, оставляла на скамейке у ограды, и понимала, что это глупо, но ничего не могла с собой поделать.
— Вы приходили в будни — медленно повторила Марина. — Вы знали, когда я приезжаю?
Вера кивнула. Виновато.
— Я видела вас однажды. Случайно. Приехала, а вы уже были там. Я спряталась за деревьями и ждала, пока вы уйдёте. Потом стала приезжать только по средам. Утром.
Марина вспомнила: несколько раз, приезжая в воскресенье, она находила у Костиной могилы свежие цветы. Полевые — ромашки, васильки. Она думала, что это кто-то из его коллег. Или друзей. Даже приятно было — значит, помнят.
— Полевые цветы — это вы?
— Да. Мама говорила, что он любил полевые.
Марина закрыла глаза. Полевые цветы. Да. Костя привозил их с дачи каждое лето — огромные, растрёпанные букеты. Ставил в трёхлитровую банку на подоконник, и Марина ворчала, что банка некрасивая, а он говорил: «Полевым цветам ваза не нужна».
Откуда эта женщина — нет, эта девочка, его дочь — откуда она знала? Мать рассказала. Наталья, которую он любил одно короткое лето, когда ему был двадцать один год, и он ещё не знал, что бывает по-другому.
— У вас есть дети? — вдруг спросила Марина.
Вера покачала головой.
— Нет. Я не замужем.
— Работаете?
— Преподаю музыку в школе. Фортепиано.
Марина невольно посмотрела на её руки. Длинные пальцы, короткие ногти. Руки пианистки.
— Костя играл на гитаре — сказала она тихо. — В молодости. Потом забросил. Гитара до сих пор стоит в кладовке.
Вера прижала ладони к глазам.
— Я не хотела вам мешать. Правда. Я вообще не хотела... лезть в вашу жизнь. Я просто хотела знать, кто он. Какой он был. И мне... не от кого узнать о нём.
— А ваша мать?
— Мама не хочет вспоминать. Говорит, что это была другая жизнь. Что нужно жить сегодняшним днём. Она... она справляется по-своему.
Марина долго молчала. За окном дождь усилился. Капли стучали по стеклу — мелко, часто, настойчиво.
— Костя... — начала она и запнулась. Странно было произносить его имя перед этой девушкой. — Он был хорошим человеком. Не идеальным. Мог забыть про годовщину, мог весь выходной провести в гараже, мог неделю дуться из-за ерунды. Но хорошим.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Вы видели его всего несколько раз.
Это прозвучало жёстче, чем Марина хотела. Но Вера не обиделась. Только кивнула.
— Вы правы. Я не знаю. И уже не узнаю.
Марина вернулась домой к обеду. Разделась в прихожей, повесила мокрое пальто на крючок. Прошла на кухню. Пирожок с яблоком так и лежал в сумке — она забыла оставить его на кладбище.
Села за стол. Перед ней — Костина фотография на стене. Свадебная. Он в костюме, она в фате, оба смеются. Молодые. Глупые. Счастливые.
— Ты мог бы сказать — произнесла она вслух. — Мог бы…
Из комнаты вышла Даша — двадцатилетняя, в растянутой домашней футболке, с наушниками на шее.
— Мам, ты с кем разговариваешь?
— Сама с собой. Чай будешь?
— Буду. А ты чего такая? Случилось что-то?
— Нет. Ничего.
Даша села напротив, внимательно посмотрела на мать. У неё были Костины глаза — серые, с зеленоватыми крапинками. И его привычка щуриться, когда что-то не нравится.
— Мам.
— Что?
— Ты плакала. У тебя нос красный.
Марина отвернулась к чайнику.
— На кладбище была. В такие дни всегда... сама знаешь.
— День рождения — тихо сказала Даша.
— Да.
Даша встала, подошла, обняла мать сзади. Прижалась щекой к спине.
— Мам, он бы не хотел, чтобы ты каждое воскресенье туда ездила. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
— Тебе нужно...
— Даша. Не сейчас. Пожалуйста.
Дочь отступила. Налила себе чай. Какое-то время они сидели молча.
Марина думала о конверте. Вера оставила его ей — «прочитайте, если хотите». Он лежал сейчас в сумке, в кармане. Она не могла решиться.
Вечером, когда Даша ушла к себе, а Лёша позвонил из Москвы и коротко поздравил маму «с папиным днём», Марина достала конверт. Села на диван. Включила торшер.
Письмо было написано от руки. Крупный, размашистый почерк — Костин. Она узнала бы его из тысячи.
«Наташа, привет. Я уехал раньше, чем думал. На заводе сказали — работы больше нет. Я хотел зайти попрощаться, но тебя не было дома. Наверное, это к лучшему — я бы не смог уйти, если бы увидел тебя. Я вернусь, если ничего не поменяется. Ты лучшее, что случилось со мной за это лето. Костя».
Короткое. Простое. Обычное письмо мальчишки, которому двадцать один год. Он пообещал вернуться. Не вернулся. Не потому, что не хотел — просто жизнь закружила. Институт, новый город, новые люди. Марина. Свадьба. Дети. Всё понеслось.
А где-то далеко Наташа ждала. Потом перестала ждать. Потом родила дочь, похожую на человека, который обещал вернуться.
Марина сложила письмо и убрала обратно в конверт. Долго сидела, глядя в одну точку. Потом взяла телефон.
Вера оставила свой номер — написала на салфетке, робко, почти извиняясь. Марина тогда взяла салфетку молча, не обещая ничего.
Она набрала номер. Гудки. Один. Два. Три.
— Алло? — голос Веры звучал испуганно.
— Это Марина.
Пауза.
— Да.
— Я прочитала письмо.
Тишина. Только где-то на заднем плане — дождь за окном. Видимо, у Веры тоже было открыто окно.
— Скажите... у вас есть его фотографии? Те, которые вам дала мать? Молодой, двадцатилетний?
— Есть. Одна. Они на море. Мама и он.
— Можете прислать?
— Конечно. Конечно, сейчас.
Через минуту пришло сообщение. Марина открыла фотографию и долго смотрела. Чёрное море, галька, выцветшие цвета девяностых. Костя — худой, загорелый. Рядом девушка с русой косой, в пёстром сарафане. Она прижимается к его плечу, он смотрит в камеру и щурится от солнца.
Он смотрел точно так же, как Даша. Или Даша — как он.
Марина увеличила фотографию. Вгляделась в лицо Натальи. А потом — в лицо Кости. Мальчишка. Совсем мальчишка. Он ещё ничего не знал. Ни про неё, Марину. Ни про брак с ней. Ни про детей. Ни тем более про фуру на встречной полосе.
Она снова набрала Веру.
— Вера. Вы хотели бы... узнать его? По-настоящему?
— Больше всего на свете.
— Приезжайте к нам в субботу. Я покажу вам альбомы. И видео — у нас есть записи, Костя каждый Новый год снимал на камеру. Глупые, смешные записи. Он там...
Она не смогла закончить. Горло перехватило.
— Он там живой — договорила Вера.
— Да.
Снова тишина. Только дождь. Далёкий и близкий одновременно.
— Марина... Спасибо.
— Не за что. Он бы этого хотел.
Она положила трубку и посмотрела на свадебную фотографию на стене. Костя улыбался, щурясь от вспышки. Как на том морском снимке — только старше, только в костюме, только с другой женщиной рядом.
Но щурился одинаково. И улыбался одинаково. И жил — одинаково. Честно, неловко, не всегда правильно, но — честно.
— Ладно — сказала Марина фотографии. — Ладно. Я поняла.
В субботу Вера пришла ровно в двенадцать. В руках — торт и полевые цветы. Ромашки. В октябре их непросто найти, наверное, искала специально.
Даша открыла дверь. Посмотрела на незнакомую девушку. Потом на цветы. Потом на мать, которая стояла за спиной.
— Даша — сказала Марина. — Познакомься. Это Вера. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Даша перевела взгляд с Веры на мать. С матери — на Веру.
— Мам, она похожа на папу — сказала Даша тихо. Как будто поняла всё — раньше, чем ей успели объяснить.
Вера замерла на пороге. Прижала цветы к груди. Её глаза наполнились слезами.
— Проходите — сказала Даша. И посторонилась, пропуская её в дом.
На кухне, на большой круглый стол, Марина поставила трёхлитровую банку с ромашками…
Они сидели втроём — Марина, Даша и Вера. Смотрели старые записи на ноутбуке. На экране Костя в смешной шапке Деда Мороза раздавал подарки, путая имена. Лёша, совсем маленький, тянул его за бороду. Даша смеялась и закрывала лицо ладошками.
Вера смотрела, не отрываясь. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась.
— Он такой... — она не могла подобрать слова.
— Такой — подтвердила Марина. И накрыла её руку своей.
За окном светило солнце. Впервые за неделю. Октябрьское, негреющее, но яркое — такое, от которого щуришься.
Костя бы одобрил…
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍