Ключ застрял в замке, как будто его подменили. Анна с тихим раздражением дёрнула его на себя, и дверь наконец поддалась с глухим щелчком. Она переступила порог, и навалившаяся за три часа дороги усталость мгновенно улетучилась, сменившись настороженностью.
В прихожей пахло по-другому. Не её духами, не свежей выпечкой и даже не привычным запахом квартиры. В воздухе висел густой, сладковатый аромат чужих духов и жареного мяса. На её месте, на вешалке у зеркала, висело чьё-то коричневое пальто на подкладке. На полу у ботинок мужа теснилась пара женских сапог на каблуке, сорокового размера, не её.
— Максим? Я вернулась! — крикнула Анна, и её голос прозвучал как-то глухо, будто его поглотила вата.
В ответ из гостиной донесся приглушённый смех и звон посуды. Она прошла в коридор, и сердце её упало в каблуки тех самых чужих сапог.
В гостиной, за празднично накрытым столом, уставленным тарелками с объедками и пустыми бутылками из-под вина, сидели трое. Её муж, Максим, с развязанным галстуком и расстёгнутой рубашкой. Его мать, Людмила Петровна, в своём лучшем шёлковом платье. И между ними — незнакомая женщина лет сорока, с аккуратной стрижкой и оценивающим взглядом, который она тут же упёрла в Анну.
Рядом с диваном, у стены, громоздились три картонные коробки, доверху набитые вещами. Анна машинально узнала в них свои летние сарафаны, свёрнутый плед, который она купила в Икее, стопку книг с прикроватной тумбочки.
Наступила мёртвая тишина. Максим медленно отодвинул стул и встал. Он не улыбнулся. Не кинулся встречать. Он смотрел на неё как на незваного гостя.
— Ты что так рано? — хрипло спросил он.
— Поезд не опоздал. Что это? — Анна кивнула на коробки. Руки у неё похолодели.
— Аня, давай поговорим спокойно, — сказала Людмила Петровна сладким, сиропным голосом, которым обычно начинала самые неприятные разговоры. — Садись, дорогая. Ты, наверное, устала.
Анна проигнорировала её, не отрывая взгляда от мужа.
— Максим, что здесь происходит? Чьи вещи в коробках? Чьё это пальто?
Незнакомая женщина тихо кашлянула в ладонь. Максим тяжело вздохнул, будто собирался с силами для тяжёлой работы.
— Анна, ситуация изменилась. Пока ты отдыхала у своей мамы, мы с мамой всё хорошо обдумали. Так дальше продолжаться не может.
— Что не может? — голос Анны дал трещину.
— Всё! — вступила свекровь, теряя терпение. — Твоё вечное сидение за компьютером! Твои разговоры про какую-то «удалённую работу». Дом всегда заброшен, ужин не готов, детишек ты не рожаешь! Мой сын заслуживает нормальной семьи, настоящей хозяйки! А не куклы, которая в телефоне тыкает!
Каждое слово било пощёчиной. Анна смотрела на Максима, ждала, что он остановит мать, скажет хоть слово в её защиту. Он опустил глаза и разглядывал узор на скатерти.
— Мама права, — тихо произнёс он. — Я устал. Мне нужна... другая жизнь. И другая жена. Оля — она... она понимает, что значит быть женщиной.
Он кивнул в сторону незнакомки. Та слегка склонила голову, на лице — маска скромности, но в глазах читалось торжество.
— Познакомься, это Ольга. Она будет жить здесь теперь. А ты... мы сложили твои вещи. Можешь забрать их сегодня же.
Мир сузился до точки. Звон в ушах, холод в животе, дрожь в коленях. Анна обвела взглядом комнату: их общая фотография с моря всё ещё висела на стене, счастливые и глупые. Её любимая кружка стояла в серванте. А её жизнь уже была упакована в три картонные коробки у стены.
Она сделала шаг вперёд, её нога наткнулась на что-то мягкое. Это была её собственная домашняя подушка, лежащая на полу у ног Ольги, будто её сбросили с дивана, чтобы освободить место.
Внезапно, из их спальни, которая была всегда только их, донёсся звук воды, включающегося душа.
Людмила Петровня сладко улыбнулась.
— А, это Санька, Олин сынок. Он тоже переедет к нам, мальчику нужна мужская рука. Максим будет ему как отца, — она многозначительно посмотрела на Анну. — Ты же, как я понимаю, не сможет дать ему братика.
Последняя стена внутри Анны рухнула. Это был уже не просто её дом. Это была оккупированная территория.
— Вы... Вы всё здесь обустроили, пока меня не было? — прошептала она, и в её шёпоте была такая ледяная ярость, что Максим невольно отступил на шаг.
— Я собирала вещи, — высокомерно сказала Ольга, впервые обращаясь к ней напрямую. — Чтобы ты зря не тратила время. Всё аккуратно сложено.
— Кроме этого, — Анна нагнулась и подняла с пола свою подушку. На белой наволочке красовался грязный след от чьей-то обуви. Она бросила её на диван, прямо перед «новой хозяйкой». — Это моё. И это тоже моё. И всё в этой квартире, кроме вашего нахальства, — куплено на наши общие деньги. Мои в том числе.
— Какие деньги?! — взвизгнула Людмила Петровна. — Ты тут сидишь на шее у моего сына! Он один кормилец!
— Я работаю, — отрезала Анна, и её голос окреп. — И по закону, это наш с Максимом общий дом. И моё право здесь находиться. А вы трое... — она перевела взгляд с мужа на свекровь, а затем на Ольгу, — вы совершаете самоуправство. И мне даже вызывать никого не надо — свидетели уже здесь.
Она вынула телефон из кармана куртки. Рука не дрожала.
— Ты что собралась делать? — грубо спросил Максим, наконец поднимая на неё взгляд.
— Пока — только снимать на видео, как вы пытаетесь меня выгнать. А потом посмотрим. Но я отсюда никуда не уйду. Особенно сейчас, когда мне стало так... интересно.
Она нажала на кнопку записи и направила камеру на стол с остатками чужого пира, на коробки со своей жизнью, на их потрясённые лица.
— Продолжайте, — тихо сказала Анна. — Вы же так хорошо всё начали без меня. Теперь давайте разбираться при мне.
Тишина в гостиной после её слов стала плотной, звенящей. Камера на телефоне была направлена на них, маленький красный огонёк свидетельствовал о записи. Этот огонёк, казалось, парализовал всех на мгновение.
Первой очнулась, конечно, Людмила Петровна. Её лицо из бледного от гнева моментально стало багровым.
— Ты что, сумасшедшая?! Выключи немедленно эту штуку! — она сделала резкое движение, как будто хотела вырвать телефон, но Анна спокойно отступила на шаг, не опуская руку.
— Нет. Это доказательство. Доказательство того, что вы пытаетесь незаконно лишить меня жилья. Продолжайте, мне интересно услышать ваши аргументы.
Максим, наконец, сдвинулся с места. Он подошёл к Анне, и в его глазах читалась паника, смешанная с раздражением.
— Аня, прекрати этот цирк! Ты чего добиваешься? Уходи спокойно, не позорься. Мы же можем договориться по-хорошему.
— По-хорошему? — Анна фыркнула, и этот звук прозвучал дико в её собственных ушах. — Ты, твоя мама и... эта женщина, — она кивнула в сторону Ольги, которая молча наблюдала, как хищник, — вы затеяли против меня настоящий заговор, пока меня не было. Сложили мои вещи, привели в мой дом чужих людей, и теперь говорите мне о «хорошем»? Какое ещё может быть «хорошо», Максим? Что ты предлагаешь? Вынести мне коробки до лифта?
Ольга тихо встала. Её движения были плавными, хозяйственными. Она начала собирать со стола грязные тарелки.
— Людмила Петровна, Максим, не нервничайте так. Конфликт никому не нужен, — её голос был мягким, умиротворяющим, но каждое слово било точно в цель. — Анна, я всё понимаю. Вам обидно. Но иногда жизнь просто разводит людей. Лучше сохранить достоинство и уйти красиво, чем устраивать такие сцены.
Анна медленно перевела камеру на неё.
— Красиво? Интересно, а как по-вашему выглядит «красивый» приезд в чужую квартиру и раскладывание своих тапочек, пока законная жена в отъезде? Вы можете это продемонстрировать? Я записываю.
Ольга запнулась, на её идеально спокойном лице мелькнула тень раздражения. Она бросила взгляд на свекровь, ища поддержки.
— Хватит! — рявкнула Людмила Петровна. — Я не позволю тебе оскорблять в моём доме порядочную женщину! Оля здесь — гостья, а скоро будет полноправной хозяйкой! А ты... ты всегда была посторонней! Ты никогда не понимала нашей семьи, наших правил! Деньги, квартира... Ты только о материальном и думаешь! А о душе, о детях подумала?
— О каких детях? — голос Анны сорвался. — Ты два года твердила, что мы «недостойны» воспитывать ребёнка, потому что я, цитата, «недостаточно ответственная»! Ты каждую нашу попытку превращала в экзамен, который я заваливала! И сейчас, когда вы привели в дом женщину с готовым сыном, ты говоришь о детях? Это лицемерие.
Из спальни вышел мальчик лет десяти, насупленный, с планшетом в руках. Он остановился, уставился на Анну.
— Мам, а когда мои игрушки привезут? И где тут телевизор с большой приставкой? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
Этот обыденный, бытовой вопрос добил Анну больше, чем все оскорбления. Всё было решено. Здесь уже распределяли пространство, планировали быт. Без неё.
Максим увидел её взгляд. Увидел, как дрогнула её рука с телефоном. Он воспользовался моментом.
— Сань, иди пока в комнату, ладно? — потом обернулся к Анне, попытался взять её за локоть, но она отшатнулась, как от огня. — Аня, послушай. Мы прожили вместе пять лет. Давай не будем делать друг другу хуже. Я готов... я готов тебе финансово помочь на первое время. Мама тоже согласна. Мы дадим тебе денег, чтобы ты сняла комнату. И всё. Чистый разрыв.
Людмила Петровна кивнула, сверкнув глазами.
— Да, я лично готова дать тебе пятьдесят тысяч. Только чтобы больше твоего лица здесь не видеть. И чтобы ты отстала от моего сына.
Пятьдесят тысяч. За пять лет жизни. За её квартиру, в которую они вложили общие деньги на ремонт. За мечты, которые она здесь закапывала, чтобы не мешали жить по их «правилам».
Внезапно, Анна выключила запись. Все выдохнули. Они подумали, что она сломалась. Что цена её ухода назначена, и она её принимает.
Она медленно опустила телефон, посмотрела на каждого по очереди: на жадные глаза свекрови, на испуганно-виноватое лицо мужа, на самодовольную позу Ольги. И улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это был оскал.
— Как интересно у вас всё придумано, — сказала она на удивление спокойно. — Вы — трибунал. Вы — судьи. Вы выносите приговор. И даже подачку предлагаете. Но есть одна проблема.
Она сделала паузу, наслаждаясь их напряжённым вниманием.
— Я не признаю вашего суда. И ваши деньги мне не нужны. Мне нужна моя законная половина всего, что здесь есть. Половина этой квартиры, оценённой по рыночной стоимости. Половина нашей машины. Половина всех наших сбережений. И знаете что? — она снова подняла телефон, но не для записи, а демонстративно глянула на экран. — Я сейчас позвоню юристу. А потом, может быть, и в полицию, чтобы зафиксировали попытку незаконного выселения. А вы пока подумайте, где будете ночевать ваша новая «семья», пока мы с Максимом будем делить жилплощадь. Потому что продавать квартиру при таких обстоятельствах — первое, что мне предложат.
Она развернулась и пошла в сторону их с Максимом спальни, той самой, из которой доносился шум чужого душа. Её комната. Её крепость.
— Ты куда?! — взвизгнула свекровь.
— Я домой, — бросила Анна через плечо. — И советую вашему гостю поторопиться в ванной. Мне нужно переодеться после дороги. И вынести его мокрое полотенце на его будущую, пока ещё неизвестную, жилплощадь.
Она захлопнула дверь спальни перед носом у остолбеневшего Максима, повернула ключ изнутри. Прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности и закрыла глаза.
За дверью начался взрыв. Голос Людмилы Петровны, визгливый и нечленораздельный. Приглушённый, оправдывающийся голос Максима. Шёпот Ольги.
Анна открыла глаза. Комната была чужой. На её тумбочке стояла не её косметика. На вешалке висела мужская пижама, но не Максима. На столе лежали чужие папки. Но кровать... их большая двуспальная кровать была нетронута. Видимо, не успели или постеснялись. Это было её последнее рубежное укрепление.
Она подошла к окну, чтобы не было слышно шума за дверью, и с трясущимися руками набрала номер своей подруги Кати, которая два года назад блестяще развелась, оставив бывшего мужа без гроша.
— Кать, это я, — голос наконец сломался, и слёзы, которые она сдерживала всей мощью воли, хлынули потоком. — Ты говорила, что у тебя есть номер хорошего юриста... Мне он сейчас нужен. Прямо сейчас. У меня... война.
И пока за дверью кипели страсти, она, всхлипывая, диктовала Кате адрес и сухо, без эмоций, констатировала факты: «Пока я была в отъезде, муж и свекровь решили меня заменить. В квартире живёт другая женщина с ребёнком. Мои вещи собраны. Мне сказали уйти».
Она знала — война только начинается. Но первый, самый страшный удар, она приняла. И не отступила. Теперь очередь была за ними.
Звонок Кате длился не больше десяти минут, но эти минуты перевернули что-то внутри. Слезы высохли сами собой, сменившись холодной, концентрированной сосредоточенностью. Катя, всегда практичная и резкая, не стала выражать бесполезные соболезнования. Она сказала всего три вещи: «Не выходи из комнаты. Ничего не подписывай. Жди, мой юрист перезвонит тебе на телефон в течение часа». И добавила: «И найди все, что можешь. Квитанции, документы, любые их бумаги. Это война, Ань. И информация — это оружие».
Анна положила телефон на тумбочку. Шум за дверью утих, сменившись приглушенным, злобным шепотом. Они совещались. Это было даже хуже крика — чувствовалось коварное, липкое сплетение их союза против нее. Она осмотрелась. Комната хранила следы чужого вторжения, но еще не была полностью захвачена. Ее шкаф стоял на своем месте.
Она подошла к нему и распахнула створки. Верхние полки были захламлены мужскими рубашками Максима и какими-то спортивными кофтами, явно не его размера. Санькины. Сердце сжалось. Но нижние ящики… Она потянула за ручку. Ящик поддался туго, будто был переполнен. Внутри, в беспорядке, лежали ее вещи. Аккуратно сложенные, как и говорила Ольга, но сброшенные сюда, как ненужный хлам. Шелковые блузки, любимые летние платья, пояс от халата. Все, что висело на ее половине шкафа, было снято с вешалок и утрамбовано в этот ящик.
Нахлынула новая волна унижения. Они не просто решили ее выставить. Они методично освобождали пространство, освобождали вешалки для чужой одежды. Убирали ее, как пыль.
Анна стала вынимать вещи, складывая их стопкой на кровать. На дне ящика, под стопкой белья, ее пальцы наткнулись на что-то твердое и угловатое. Она вытащила старую, потрепанную записную книжку в темно-синем кожзаме. Максим завел ее лет пять назад, пытаясь систематизировать расходы, а потом забросил. Она было хотела отложить в сторону, но интуиция, острая, как игла, шевельнулась внутри. Она открыла книжку.
Первые страницы были заполнены скучными колонками цифр: «бензин — 2000», «продукты — 4500». Она пролистала дальше. И почти в конце, среди пустых листов, нашла то, что искала, даже не зная чего.
Это были не цифры. Это были записи, сделанные рукой Людмилы Петровны. Анна узнала ее размашистый, с сильным наклоном почерк. Даты годичной давности.
«20 мая. Обсудили с О. ситуацию. Она согласна. Макс упрямится, но это поправимо. Нужен правильный нажим. Анна — слабое звено. Уедет к матери в июле — идеально.»
«15 июня. Разговор с Максом. Объяснила, что он достоин большего. Что Оля — хозяйка, а не кукла с ноутбуком. Согласился подумать. Нужно устроить им встречу «случайно».»
«10 июля. Анна уехала. Макс ноет. Говорит, что не может. Придется взять инициативу в свои руки. Завтра перевезу Олю и Сашку. Пусть поживут. Привыкнет. Сработает метод «свершившегося факта». Деньги на отпуск для них (Макс и Анна) давала я. Теперь они мне должны. Оля справится.»
Анна перечитала записи еще раз. Воздух в комнате стал густым и едким. Так вот оно что. Не спонтанное решение уставшего мужа. Не внезапно вспыхнувшая страсть. Это был спланированный год назад оперативный план. Ее свекровь, как генерал, разрабатывала стратегию по ее смещению. Искала кандидата, обрабатывала сына, выбирала момент. И даже финансировала их с Максимом прошлогодний отпуск на море не из щедрости, а как инвестицию в будущее устранение невестки. Чтобы у них накопились «обязательства».
Рука, державшая книжку, задрожала. Но теперь это была не дрожь отчаяния, а от чистой, беспримесной ярости. Они играли с ней, как с пешкой. Считали ее настолько глупой и слабой, что даже не стали прятать улики, а просто выбросили в ящик с ее же вещами, будучи уверены, что она, рыдая, уйдет, даже не заглянув туда.
Она положила книжку на кровать, рядом с телефоном. Ее взгляд упал на комод. Верхний ящик был приоткрыт. Там Максим хранил носки, ремни, всякую мелочь. Она подошла и резко вытащила его. Среди привычного хлама она увидела пачку квитанций, аккуратно перевязанных резинкой. И новую, глянцевую брошюру элитного жилого комплекса на окраине города, того, что активно рекламировали по телевизору.
Она развязала резинку. Квитанции были за оплату интернета, телефона, коммунальных услуг. Но все они были оформлены на Людмилу Петровну. За последние полгода. Значит, свекровь тайком оплачивала их счета, укрепляя в Максиме мысль, что именно она — опора и кормилица, а Анна — обуза.
Анна раскрыла брошюру. На титульном листе, в углу, была дарственная надпись тем же знакомым почерком: «Максиму и Оле. На новую, счастливую жизнь. С любовью, мама.»
Значит, у них были уже и планы на будущее. Свекровь присмотрела им новое гнездышко. Вероятно, рассчитывая продать эту квартиру, их общую с Максимом, чтобы сделать первоначальный взнос. Выселить Анну, продать ее дом над головой и построить новый — для «идеальной» семьи.
В голове у Анны все встало на свои места с леденящей ясностью. Это была не эмоциональная измена. Это был холодный, расчетливый захват. Захват жилья, захват ее мужа, захват всего, что они с Максимом строили. И все под мудрым руководством Людмилы Петровны.
Она аккуратно сложила книжку, квитанции и брошюру в одну папку, которую нашла среди чужих бумаг на столе. Это было ее досье. Ее арсенал.
В этот момент зазвонил телефон. Незнакомый номер. Анна взяла трубку.
— Анна? Говорит Алексей Петрович, адвокат. Мне рассказали вашу ситуацию. Запишите, что вам нужно сделать прямо сейчас, — прозвучал спокойный, профессиональный мужской голос.
Анна схватила ручку и потянула к себе первую попавшуюся бумагу — ту самую чужую папку. На ее чистом обратной стороне она стала записывать четкие, деловые инструкции, которые диктовал юрист. Каждое слово било по тревоге и страху внутри нее, как молоток, забивающий гвоздь в крышку ее старой, покорной жизни.
Закончив разговор, она положила телефон и посмотрела на дверь. За ней была враждебная территория. Но теперь у нее была карта этой территории и план контратаки. Она больше не была жертвой, застигнутой врасплох. Она была стороной в конфликте, которая только что получила критически важную разведывательную информацию.
Она подошла к двери, прислушалась. Теперь из гостиной доносился не шепот, а гулкий, недовольный голос мальчика и успокаивающие интонации Ольги. Они обживались.
«Обживайтесь, — холодно подумала Анна. — Пока можете».
Она вернулась к кровати, села на край и открыла записную книжку на той странице, где было: «Анна — слабое звено.»
Она достала ручку и медленно, с нажимом, зачеркнула эту фразу. Рядом, четким, твердым почерком, который даже отдаленно не походил на ее прежний, она вывела: «Ошибка расчета.»
Глава только началась. И она уже перестала быть слабым звеном. Она стала проблемой. А проблемы, как знала Людмила Петровна, нужно решать. Теперь Анна собиралась предложить им свое решение.
Телефонный разговор с адвокатом, Алексеем Петровичем, длился чуть больше двадцати минут. Он не тратил слова на утешения. Его речь была сухой, конкретной и действовала лучше любого успокоительного. Анна записывала пункты на обороте чужой папки, и с каждым новым тезисом внутри нее крепло странное, холодное спокойствие. Она перестала быть брошенной женой в пикантной ситуации. Она стала Клиентом с большой буквы, сторона в имущественном споре. А с этой ролью, как оказалось, она справлялась гораздо лучше.
Первое, что посоветовал адвокат, было немедленно обезопасить совместные финансы. У Анны был доступ к их общему счету в онлайн-банке, привязанному к ее номеру телефона. Алексей Петрович велел немедленно сменить пароль и отключить SMS-информирование на номер Максима. «Пока деньги физически на счету, они общие. Но возможность ими распоряжаться должна быть только у вас. Это заморозит ситуацию», — пояснил он.
Второе — ни в коем случае не покидать квартиру добровольно. «Ваш уход может быть позже истолкован как фактическое согласие с изменением условий проживания. Вы имеете полное право находиться в своем жилье. Если они будут угрожать или пытаться выдворить вас силой — звоните в полицию, сразу, не стесняясь. Фиксируйте все».
Третье — начать собирать доказательства. Фото и видео того, как обстоят дела. Его особенно заинтересовали найденные записи. «Это косвенное, но очень веское доказательство сговора и предварительного планирования действий, направленных против вас. Сохраните оригинал. Сфотографируйте каждую страницу».
Анна повесила трубку, положила перед собой листок с инструкциями и на несколько минут просто сидела в тишине, переводя дыхание. План был. Теперь нужно было его выполнить.
Она встала, подошла к двери и резко повернула ключ. Звук щелчка был громким в тишине. Она открыла дверь и вышла в коридор.
В гостиной сидели втроем: Людмила Петровна и Ольга на диване, Максим в кресле напротив. Они разговаривали вполголоса, но замолчали, как только увидели ее. На столе перед ними стояла ее любимая большая фарфоровая чашка, из которой она всегда пила кофе по утрам. Из нее теперь пила Ольга.
— Ну что, одумалась? — первым нарушил молчание Максим. Он пытался говорить строго, но в его голосе слышалась неуверенность.
Анна проигнорировала его. Она прошла прямо на кухню, где на холодильнике был прилеплен стикер с паролями от Wi-Fi и того самого банковского счета. Она отклеила его, разорвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро. Затем достала телефон, открыла банковское приложение. Пальцы летали по экрану уверенно. Смена пароля заняла меньше минуты. Подтверждение на ее номер пришло мгновенно. Она отвязала номер Максима от счета и включила подтверждение операций по отпечатку пальца. Только ее отпечаток.
Она вернулась в гостиную. Все трое наблюдали за ней, не понимая.
— Что ты делаешь? — спросила Людмила Петровна, прищурившись.
— Обеспечиваю сохранность общего имущества, — спокойно ответила Анна. — По совету моего адвоката. До окончательного раздела и решения суда все наши общие счета заморожены для распоряжений. Расплачиваться картой ты, Максим, больше не сможешь. Снимать наличные — тоже.
— Что?! — Максим вскочил с кресла. — Ты совсем спятила! Это мои деньги!
— Нет, — поправила его Анна. — Это наши деньги. Заработанные в браке. И пока суд не решит, кому и сколько, они останутся в сохранности. Чтобы кто-то, — она бросила взгляд на Ольгу, — не снял их на обустройство своего быта.
— Какое право ты имеешь! — закричала свекровь, багровея. — Это грабеж! Я позвоню в банк!
— Позвоните. Там зафиксирован мой голос в качестве владельца. И мой отпечаток. Попробуйте объяснить, что вы хотите снять общие деньги, чтобы оплачивать жизнь своей новой невестки и ее ребенка в квартире законной жены. Думаю, в службе безопасности оценят юмор.
— Максим, да как ты можешь это терпеть! — Ольга наконец вступила в разговор, ее маска спокойствия треснула, обнажив злость. — Она же тебя обобрала!
— Я никого не обобрала. Я защищаюсь, — сказала Анна. — А теперь прошу меня извинить. Мне нужно выйти в подъезд, чтобы позвонить. В квартире нет связи.
Это была отчасти правда. Сеть действительно ловила плохо. Но главное — ей нужно было сделать то, что велел адвокат: осмотреться и найти возможных свидетелей. В тишине подъезда было проще думать.
Она накинула первую попавшуюся куртку — оказалось, Максимову — и вышла на лестничную площадку, закрыв за собой дверь. Холодный воздух подъезда был освежающе чист после тяжелой, насыщенной чужими запахами атмосферы квартиры.
Анна прислонилась к стене и закрыла глаза, пытаясь унять мелкую дрожь в коленях. Театральное спокойствие, которое она демонстрировала внутри, стоило ей огромных усилий.
Вдруг скрипнула дверь слева. Из соседней квартиры вышла пожилая женщина, Валентина Степановна, их соседка снизу. Она несла мусорный пакет. Увидев Анну, она остановилась, приставила руку ко лбу будто козырьком, хотя свет был тусклым.
— Аннушка? Это ты, деточка? Вернулась?
Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Валентина Степановна отложила пакет в сторону и подошла ближе. Ее умные, навыкате глаза внимательно изучали лицо Анны.
— Я тут слышала… Ой, да что там слышала, я всё видела, — понизила она голос до конспиративного шепота. — Целую неделю у тебя там пир горой. Эта твоя свекровка, царство ей небесное, так и шныряет. И какая-то посторонняя баба с пацаном. Я сначала думала, родственники. А потом вчера мусор выносила, а твой-то, Максим, на лестнице курит с этой бабой. И она ему так… ласково: «Макс, не переживай, она скоро вернется, заберет свое и уедет. Мама все устроит». А он: «Жалко ее». А она: «Нечего жалеть, сама виновата».
Валентина Степановна выдохнула, полная праведного негодования.
— Так я все поняла. Подлянку затеяли, покуда тебя не было. А ты, значит, вернулась и застала. Да?
Анна снова могла только кивнуть. Комок в горле мешал говорить.
— Ты, дочка, не плачь, — соседка потрепала ее по плечу. — Таких козлов надо по судам волочить, чтобы духу их тут не было! Если что, я засвидетельствую. Я тебе в глаза прямо скажу, что здесь творилось. Не боюсь я их!
Эта нежданная поддержка, такая простая и искренняя, подкосила Анну сильнее, чем все предыдущие оскорбления. Она расплакалась, тихо, без всхлипов, просто слезы текли по лицу.
— Спасибо, Валентина Степановна… Спасибо.
— Да ладно тебе. Иди, умывайся. И держись. Не отдавай им ничего! — соседка взяла свой пакет и зашагала к мусоропроводу, бросив на дверь квартиры Анны такой взгляд, будто хотела ее испепелить.
Анна вытерла лицо рукавом чужой куртки. В груди, рядом с леденящей пустотой, появился маленький, теплый уголек — точка опоры. Она была не одна. У нее есть свидетель. Есть адвокат. Есть улики.
Она взяла телефон и сделала несколько фотографий: обшарпанную дверь своей квартиры с номером, табличку с фамилией на домофоне. Потом записала на диктофон короткое сообщение: «Сегодня, такого-то числа, я, Анна Белова, вернулась из поездки и обнаружила, что в моей квартире по адресу… проживают посторонние лица, внесенные туда моим мужем и свекровью без моего согласия. Мои личные вещи упакованы. Мне было предложено покинуть жилье. Отказываюсь. Требую соблюдения моих законных прав».
Она отправила это аудио адвокату. Затем глубоко вдохнула и снова открыла дверь в квартиру.
В гостиной теперь бушевала настоящая буря. Максим метался по комнате, тряся телефоном.
— Не работает! Говорит, операция недоступна! Мама, дай мне наличные, мне срочно нужно!
— Какие наличные?! — кричала Людмила Петровна. — Я все вложила в ту брошюру, что тебе дарила! На первоначальный взнос! Я думала, вы эту продадите и… — она замолчала, поняв, что проговорилась.
Анна остановилась на пороге.
— Продадите эту квартиру, чтобы купить новую? Да, я видела твой подарок, Людмила Петровна. Очень трогательная дарственная надпись. Интересно, как суд посмотрит на план по незаконному отчуждению совместно нажитого имущества в пользу третьих лиц?
В комнате повисла гробовая тишина. Все трое смотрели на нее, и в их глазах впервые появился не гнев, а животный, панический страх. Они поняли, что она не просто обижается. Она ведет войну. И у нее уже есть трофеи.
Анна прошла мимо них, не глядя, и направилась обратно в спальню. На пороге она обернулась.
— Кстати, Ольга. Советую поискать другой вариант размещения для вас и вашего сына. Потому что завтра я подаю иск о разделе имущества и выселении посторонних граждан из моего законного жилья. И, — она добавила уже на ходу, — моя чашка. Вымойте и поставьте на место. У меня аллергия на чужие губы.
Ночь Анна провела в одежде на своей половине кровати, не смыкая глаз. Каждый шорох за дверью, каждый шаг в коридоре отдавался в ней напряженным ожиданием. Она слышала, как в ванной плескался чужой ребенок, как за стеной бормотал что-то Максим, как басовито гудел голос свекрови. Они не решились потревожить ее. Ее холодная решимость, подкрепленная звонком адвоката, создала вокруг нее невидимый, но прочный барьер.
Утром ее разбудил громкий, раздраженный голос из гостиной. Анна встала, натянула домашние штаны и кофту, которые нашла на дне ящика, и вышла.
Максим стоял посередине комнаты, скомканный в руках пластиковой картой, и говорил по телефону, на повышенных тонах.
— Да что значит «операция отклонена»?! У меня карта золотая, у меня кредитный лимит! Проверьте еще раз! … Что? Повторная попытка тоже? Да как вы смеете…
Он бросил телефон на диван и обернулся. Его лицо было бледным от бессильной злости.
— Это ты, да? Блокировка. Ты заблокировала мои карты.
— Я ничего не блокировала. Я сменила пароли от нашего общего счета, к которому привязаны твои карты, — поправила его Анна, направляясь на кухню, чтобы вскипятить чайник. — Как и советовал мой адвокат. Для сохранности средств.
— Мне нужно полторы тысячи на бензин! Мне на работу ехать! — выкрикнул он, следуя за ней.
— Автозаправки принимают наличные, — спокойно ответила Анна, наполняя чайник. — Попроси у своей мамы. Или у новой хозяйки. Уверена, они с радостью профинансируют твои пробеги.
На кухне пахло чужими щами. В ее холодильнике стояли кастрюли с незнакомой едой. На столе лежала пачка сигарет, не «Максимовских». Ольга, уже одетая, помешивала что-то на плите. Она молча наблюдала за сценой.
— Ты доводишь ситуацию до абсурда! — в голосе Максима появились нотки истерики. — Я не могу быть без денег!
— А я могла проснуться в чужом доме, где меня выставляют за дверь? — Анна повернулась к нему, и ее спокойствие наконец лопнуло, обнажив сталь. — Ты мог. Ты так и сделал. Теперь у нас война, Максим. А на войне первым делом перекрывают линии снабжения противника. Твои финансы отрезаны. Привыкай.
Из комнаты вышла Людмила Петровна, на ходу накидывая на плечи пеньюар.
— Опять скандал с утра пораньше! Максим, чего ты кричишь?
— Она заблокировала мне карты! У меня нет денег даже на сигареты!
— Ах ты, стерва беспринципная! — свекровь набросилась на Анну. — Это же воровство!
— Нет, — перебила ее Ольга, неожиданно вступив в разговор. Она выключила плиту и обернулась. Ее лицо было серьезным. — Это, к сожалению, законно. Если счет общий и оформлен на нее тоже, она имеет право распоряжаться доступом. Это глупо с ее стороны, но не воровство.
Все посмотрели на Ольгу с удивлением. Анна оценивающе прищурилась. Та, кажется, была не так проста.
— Видишь, Максим, даже твоя новая пассия подтверждает мою правоту, — сказала Анна. — Так что решай свои проблемы как-то иначе. И, кстати, о проблемах. — Она открыла холодильник и достала оттуда свою пачку масла и сыра. — Это мои продукты. Куплены до моего отъезда. Я не намерена кормить посторонних. Ваши запасы можете хранить на балконе, там сейчас достаточно холодно.
Она взяла свой завтрак и прошла в комнату, оставив их втроем в нарастающем хаосе. Завтрак ей не удался. Через несколько минут в дверь постучали. Не резко, а вежливо.
— Войдите.
Вошла Ольга. Она закрыла дверь за собой и осталась стоять у порога.
— Можно поговорить? Без эмоций.
— Говорите, — Анна отложила бутерброд.
— Вы выиграли этот раунд. Финансовый. Вы поставили Максима и Людмилу Петровну в неловкое положение. Но вы зашли в тупик.
— Это почему же?
— Потому что вы не сможете вечно сидеть здесь в осаде. Вам нужно на работу, вам нужна нормальная жизнь. Им — тоже. Эта ситуация вредит всем. Особенно Сашке.
— Мне вас не жалко, — холодно ответила Анна.
— Я не об этом. Я о том, что есть вариант быстрее все закончить. Без долгих судов.
— Интересно. Какой?
— Людмила Петровна готова выплатить вам компенсацию. Значительную. Чтобы вы отказались от доли в квартире и просто ушли. Чистый развод. Вы получите деньги и свободу. Они — квартиру и спокойствие.
Анна медленно встала. Подошла вплотную к Ольге. Разглядела мелкие морщинки у глаз, тщательно замаскированные тональным кремом, жесткую складку у рта.
— Позвольте угадать. «Значительная компенсация» — это те самые пятьдесят тысяч, которые ваша покровительница вчера предлагала? Или, может, сто? Это даже не стоимость трети ремонта, который я здесь делала.
— Сумма обсуждается.
— Нет, Ольга. Не обсуждается. Вы все не поняли главного, — Анна говорила тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. — Мне теперь не нужны просто деньги. Мне нужна справедливость. Мне нужно, чтобы вы все — ты, твой сын, эта властная старуха — ушли отсюда так же униженно, как вы планировали выставить меня. Мне нужно, чтобы Максим увидел цену своего предательства. А суд даст мне и то, и другое. И даже больше. Теперь вы меня извините, у меня сессия с адвокатом.
Ольга побледнела. Ее деловая маска съехала, обнажив страх. Страх потерять только что найденное «убежище».
— Вы мстительная дура. Вы все потеряете в судебной волоките!
— Рискну, — кивнула Анна и открыла перед ней дверь.
После ухода Ольги Анна связалась с Алексеем Петровичем по видеосвязи. Она показала ему найденные записи, брошюру, рассказала про свидетельство соседки и утренний скандал с картами.
— Отлично, — сказал адвокат, делая заметки. — Первые доказательства давления и сговора есть. Финансовый вопрос вы взяли под контроль, это разумно. Теперь следующее. Нужно официально зафиксировать их проживание. Сегодня же направлю запрос в управляющую компанию и в паспортный стол о фактически проживающих по адресу. С вашего разрешения.
— Да, конечно.
— Также сегодня я подготовлю и направим вам для подписи исковое заявление о расторжении брака и разделе имущества. И отдельное требование о выселении граждан, не являющихся членами семьи собственника. Пока они там, вы можете требовать с них оплату коммунальных услуг по среднерыночной ставке за аренду. Это создаст дополнительное давление.
Алексей Петрович сделал паузу.
— Анна, готовы ли вы к следующему шагу? Он будет болезненным для всех, включая вас.
— Я готова.
— Тогда завтра, после подачи иска, мы инициируем опись имущества. Приедет судебный пристав, и мы составим детальную опись всего, что находится в квартире: мебели, техники, даже посуды. Чтобы ничего не пропало «случайно» в ближайшее время. Это окончательно переведет конфликт в юридическую плоскость. Они поймут, что игра всерьез.
Анна кивнула, ощущая, как подкатывает комок к горлу. Опись. Это будет похоже на агонию. Констатация смерти их общего дома, превращение воспоминаний в пункты списка: «диван угловой, 2019 г.в., совместное приобретение».
— Давайте, — выдохнула она.
— И последнее. Вам нужно найти все чеки, гарантийные талоны на крупные вещи. Фотографии, где это имущество запечатлено в интерьере. Это упростит процесс.
После звонка Анна села на кровать и уставилась в стену. Голова гудела от напряжения и бессонной ночи. За стеной раздался плач Сашки, ему что-то не разрешали. Потом хлопнула входная дверь — ушел Максим, вероятно, занимать деньги у коллег.
Она взяла свой старый ноутбук и начала методично собирать по папкам фотографии за последние пять лет. Их поездка на море, которую оплатила Людмила Петровна как часть своего коварного плана. Фотографии с ремонта: вот она красит стену, вот Максим вешает полку. Снимки с покупки телевизора, холодильника, дивана. Каждая улыбка на этих фото теперь казалась фальшивой, каждое достижение — миной замедленного действия.
Она открыла облачное хранилище и стала загружать туда все: фотографии, сканы найденных записей, аудиозапись своего голоса из подъезда. Создала папку и назвала ее просто: «Доказательства».
Вечером, когда в квартире воцарилась гнетущая, враждебная тишина, Анна услышала стук в свою дверь. Негромкий, нерешительный.
— Кто?
— Это я, Максим. Можно?
Она не ответила, но он все равно вошел. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Аня… Давай поговорим. По-человечески.
— Мы исчерпали человеческие темы вчера.
— Я… Я не знал, что мама все так спланировала. Честно. Эти записи… Я их не видел.
— Но ты принял в этом участие, — сказала Анна, не оборачиваясь к нему, глядя в темный экран ноутбука. — Ты увидел упакованные мои вещи, увидел другую женщину на моем месте и не выгнал ее. Ты согласился. Пусть и под давлением. И теперь у тебя нет денег на бензин. Добро пожаловать в мою реальность, Максим. Она начинается с мелких бытовых неудобств. А закончится описью нашего с тобой имущества судебным приставом. Это только начало.
Он молчал, глядя на ее спину. Потом тихо вышел, закрыв дверь.
Анна поняла, что первая атака достигла цели. Противник был деморализован, его тылы нарушены. Но до победы было еще далеко. Самая тяжелая часть — формализация краха — была еще впереди. Она открыла почту. Там уже лежало письмо от Алексея Петровича с черновиком искового заявления. Заголовок гласил: «Исковое заявление о расторжении брака, разделе совместно нажитого имущества и выселении». Холодные, безличные слова, которые навсегда должны были поставить точку в этой истории.
Она взяла мышку, чтобы открыть файл, и ее рука на секунду замерла. Потом она щелкнула. Началась бумажная война.
День, начавшийся с тихого гула напряжения, к полудню превратился в предгрозовое затишье. Исковое заявление было подписано и отправлено адвокатом в суд. Факт этот висел в воздухе незримой, но ощутимой тяжестью. Анна вышла из комнаты лишь к одиннадцати, чтобы приготовить себе кофе. В гостиной, на том самом диване, сидела Ольга и что-то штопала. Людмила Петровна, судя по звукам, хозяйничала на кухне, громко переставляя кастрюли — видимо, выражая таким образом свой протест. Максима не было.
Анна прошла на кухню молча. Ее молчание, полное холодного достоинства, действовало на свекровь хуже любой брани. Та цыкнула, увидев ее, и демонстративно отвернулась к окну.
Вернувшись в комнату с чашкой, Анна почувствовала, что сил держать оборону почти не осталось. Опустошение от бумажной войны, от необходимости быть все время собранной и железной, давило на плечи. Ее взгляд упал на старый бабушкин сервант, темный, массивный, доставшийся ей от матери. Он стоял в углу спальни, и в нем хранились не вещи, а память. Фотографии родителей, ее детские альбомы, несколько фамильных безделушек.
И вдруг ее осенило. Резко, как удар тока. Она чуть не расплескала горячий кофе.
Она поставила чашку и подошла к серванту. Рука сама потянулась к заветной левой створке. Там, за стеклом, на бархатном лоскутке, лежал тот самый «подарок свекра». Тот, о котором она не думала все эти сумасшедшие дни, потому что считала его просто памятной вещью, символом.
Она открыла дверцу, бережно взяла в руки небольшую, в ладонь, старинную икону в потемневшем окладе. Святой Николай Чудотворец. Год назад, перед отъездом в тот самый роковой отпуск, к ним заезжал отец Максима, Игорь Сергеевич. Человек тихий, затюканный своей властной женой. Он тогда взял Анну за руку, отвел в сторонку и, оглядываясь, сунул ей в ладони этот небольшой сверток.
— «Это тебе, Анечка. От меня. На счастье и защиту. Храни его», — сказал он тогда, и в его глазах была какая-то странная, печальная решимость. Она поблагодарила, удивилась, но, занятая сборами, не придала большого значения. Убрала в сервант, как дорогую безделушку. Свекровь, увидев икону позже, скривила губы: «Старый дурак, фамильную вещь в чужие руки отдает». Но забрать не посмела — подарок был сделан лично ей.
Анна стояла, держа в руках холодный металл оклада, и в голове у нее складывался пазл. Юридические консультации, статьи, которые она лихорадочно читала ночами. «Имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар или по наследству, является его личной собственностью и не подлежит разделу». Это была цитата из Семейного кодекса, отчеканенная в памяти.
Но дело было не только в законе. Месяц назад, еще до всего этого кошмара, к ним в гости приходил Максимов дядя, страстный коллекционер. Увидев икону, он долго ее разглядывал, свистел и сказал: «Анна, ты даже не представляешь, что держишь в руках. Это работа мастеров конца XIX века, оклад — серебро, позолота. В таком состоянии… Это очень серьезная вещь. Ее нужно застраховать».
Она тогда отмахнулась. А сейчас… сейчас это было не просто воспоминание. Это был ключ. Ключ от ее будущей свободы.
Она услышала шаги в коридоре, торопливые, нервные. Вернулся Максим. Из гостиной тут же послышался приглушенный, но яростный шепот свекрови: «Ну что? Договорился?». Не дожидаясь ответа, Людмила Петровна распахнула дверь в спальню, не постучав. За ней виднелось испуганное лицо Ольги.
— Ну, довольна? — начала свекровь, задыхаясь от гнева. — Иск подали! Теперь мы все через суд будем ползать, ты счастлива? Ты всю нашу жизнь в грязь втоптала! Из-за тебя мой сын кредит на машину сейчас не может получить, ему отказали! Из-за тебя!
— Из-за меня? — тихо переспросила Анна, не оборачиваясь, все еще держа в руках икону. — Вы хотели продать эту квартиру, чтобы купить новую для Максима и Ольги. Это вы планировали лишить меня дома. А я просто защищаюсь.
— Что ты можешь защитить? Половину? — закричала Людмила Петровна. — Половину старого дивана? Половину холодильника? Мы тебе эти полхолодильника в окно выбросим, и будешь ты со своим адвокатом по помойкам их искать!
— Выбросите, — кивнула Анна и наконец повернулась к ним лицом. В руках у нее ярко блеснула на свету позолота оклада. — А это выбрасывать не станете?
Все замолчали, уставившись на икону.
— Это… отцовская икона, — неуверенно проговорил Максим, входя в комнату.
— Не просто «отцовская», — поправила Анна. — Это личный подарок мне от твоего отца, Игоря Сергеевича. Свидетель есть — я. И он, надеюсь, подтвердит. Он передал ее мне в руки, сказав: «Тебе, на счастье». Это дар. И по закону, всё, что получено в дар, не подлежит разделу при разводе. Это моя личная собственность. Как зубная щетка.
Людмила Петровна побледнела, потом побагровела.
— Какая собственность?! Это фамильная ценность! Это должно остаться в семье! В нашей семье! Ты не имеешь права!
— Имею, — холодно отрезала Анна. — И более того. Эта «фамильная ценность», по словам вашего же брата, Максим, стоит очень больших денег. Очень. Больших.
Она сделала паузу, чтобы слова обрели нужный вес.
— Так что, когда мы будем делить наше «совместно нажитое» — старый диван, холодильник и машину с блокированным кредитом — я буду получать свою честную половину. А еще у меня будет эта икона. Моя. Личная. Неделимая. И если вы, Людмила Петровна, мечтали выкупить мою долю в этой квартире, чтобы поселить здесь свою новую невестку, то теперь вам придется выкупать ее по рыночной стоимости. Потому что у меня уже есть очень серьезный личный капитал. И мне не нужно будет торопиться и соглашаться на ваши гроши.
Эффект был ошеломляющим. Людмила Петровна закатила глаза, ее рука потянулась к сердцу. Она отступила на шаг и тяжело опустилась на край кровати.
— Ты… ты грабительница… — выдохнула она.
— Нет, — сказала Ольга негромко, но так, что все услышали. Она стояла в дверях, и ее лицо было каменным. Все ее спокойствие, вся показная хозяйственность испарились, обнажив расчетливый, холодный ум. — Она права. По закону дареное не делится. Если это действительно подарок и это можно доказать.
Ольга посмотрела на Максима, и в ее взгляде была уже не ласка, а жесткая оценка активов.
— Ты мне не сказал, что у нее есть такой… актив.
— Я и сам не знал! — взорвался Максим. — Папа ничего не говорил! Аня, да откуда?
— Твой папа, видимо, лучше вас всех понимал, что происходит в этой семье, — сказала Анна, аккуратно возвращая икону в сервант и запирая стеклянную дверцу на маленький ключик, который она тут же вынула и спрятала в карман. — Он дал мне не просто икону. Он дал мне независимость. Которую вы сейчас так яростно пытаетесь у меня отнять.
Она подошла к свекрови, которая сидела, тяжело дыша.
— Не переживайте так, Людмила Петровна. Ваш план был хорош. Но вы недооценили двух вещей: мою способность бороться и щедрость вашего же мужа. Теперь у нас новый расклад сил. И, — она добавила, глядя уже на Ольгу, — думаю, вашей новой невестке стоит серьезно задуматься о том, на чьей стороне в этой войне она оказалась. Потому что квартира, ради которой все это затевалось, теперь висит на волоске. И даже если вы ее получите, в ней будет прописана я. И мое право на долю. Навсегда.
Ольга молчала, но ее челюсти были напряжены. Она смотрела на Людмилу Петровну не как на покровительницу, а как на стратега, потерпевшего сокрушительное поражение из-за глупой оплошности.
Анна взяла со стола свою чашку с остывшим кофе.
— Я пойду догрею. А вы… советую вам всем тоже собраться и обсушить новый план. Потому что старый, похоже, окончательно провалился.
Она вышла, оставив их в комнате в состоянии шока. Тишину разорвал сдавленный, бессильный плач Людмилы Петровны.
Анна стояла на кухне у чайника, и ее руки тряслись. Но на этот раз не от страха или отчаяния. От колоссального, всесокрушающего чувства победы. Она нашла свою бомбу. И она ее наконец взорвала. Теперь поле битвы было завалено обломками их уверенности. И впервые за все эти дни она почувствовала, что будущее — не черная бездна, а незнакомая, но ее собственная территория.
До суда оставалось три недели. Три недели жизни в аду, который стал рутинным. Квартира была поделена на зоны оккупации. Анна редко выходила из спальни, превратив ее в штаб-квартиру. Ольга с сыном обосновались в гостиной, где теперь постоянно был разложен диван. Людмила Петровна, не выдержав напряжения, съехала к себе, но появлялась каждый день, как надзиратель, наполняя пространство злобным шипением. Максим метался между работой, матерью и новой «семьей», стремительно теряя остатки уверенности и человеческого облика.
Анна сосредоточилась на подготовке. Каждый день приносил новые задачи от Алексея Петровича: собрать недостающие чеки, получить официальные выписки из банка о состоянии счетов, письменно описать историю получения иконы, заручившись готовностью Игоря Сергеевича выступить в суде. Отец мужа, узнав о разворачивающемся кошмаре, дал согласие немедленно. В его голосе по телефону слышались стыд и раскаяние.
— Я догадывался, что она что-то затевает, Анечка. Но чтобы так… Прости меня, — сказал он, и Анна впервые за долгое время почувствовала что-то, отдаленно напоминающее жалость.
— Вы ничего не могли сделать, Игорь Сергеевич. Спасибо, что помогаете теперь.
Последней каплей, окончательно добившей «лагерь противника», стала официальная опись имущества. В квартиру пришел судебный пристав — немолодая женщина с усталым, непроницаемым лицом. В присутствии Анны, Максима и Ольги она методично, комнату за комнатой, описывала и заносила в акт каждую вещь: «Холодильник двухкамерный, марка «Бирюса», 2020 год… Диван угловой, тканевый, с механизмом «еврокнижка», 2019 год… Телевизор LED, диагональ 55 дюймов…»
Это было невыносимо. Видеть, как твою жизнь, твое гнездо, твои воспоминания холодно, без эмоций, превращают в инвентарные номера. Ольга пыталась указать на «свои» тарелки и сковородки, привезенные с собой, но пристав лишь бросила на нее бесстрастный взгляд: «Доказательства права собственности на данные предметы у вас имеются? Чеки, гарантии? Нет? Тогда они не вносятся в опись совместно нажитого имущества супругов. Фактически находящиеся здесь вещи учитываются, но их принадлежность будет оспариваться отдельно».
Максим молча следовал за приставом, и на его лице было выражение полной катастрофы. Он видел, как тает на глазах все, что он считал своим. Анна же чувствовала странное опустошение. Это была не победа, а констатация смерти. Смерти семьи, доверия, иллюзий.
И вот настал день суда.
Зал суда был маленьким, светлым и до ужаса обыденным. Пахло старым деревом, пылью и бюрократией. Анна сидела рядом с Алексеем Петровичем, спокойным и собранным, в идеально сидящем костюме. Напротив — Максим с нанятым за бесценок, явно неопытным адвокатом, который нервно перебирал бумаги. Людмила Петровна и Ольга сидели на скамье для публики. Свекровь пыталась выглядеть грозно, но ее выдавали дрожащие руки. Ольга была бледна и сосредоточена.
Судья, женщина средних лет с усталым внимательным взглядом, открыла заседание. Алексей Петрович изложил позицию четко, без лишних эмоций: брак распался по вине ответчика, допустившего в совместное жилье третьих лиц с целью создания новой семьи, пока истица была в отъезде. Предъявлены доказательства: распечатки записей из записной книжки свекрови, свидетельствующие о сговоре и планировании; свидетельские показания соседки Валентины Степановны, которая прямо и подробно описала подготовку к «замене» жены; банковские выписки, подтверждающие блокировку счетов истицей после обнаружения факта измены и попытки выселения.
— Кроме того, — голос адвоката звучал ровно, — в браке истице был подарен объект, имеющий значительную нематериальную и, как мы полагаем, материальную ценность. Икона Святителя Николая Чудотворца в серебряном окладе, работа конца XIX века. Подарок был сделан лично отцом ответчика, что готов подтвердить в суде сам даритель. В соответствии со статьей 36 Семейного кодекса РФ, имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар, является его личной собственностью и разделу не подлежит. Мы просим это признать.
Людмила Петровна не выдержала, вскочила с места.
— Вранье! Она врет! Это фамильная реликвия! Она выманила у моего мужа!
— Гражданка, вы лишены слова! — строго остановила ее судья. — Вы будете говорить только, когда вас спросят. Продолжайте, представитель истицы.
Адвокат Максима попытался что-то сказать о «бытовом конфликте», о том, что «истица сама виновата в охлаждении отношений», но его аргументы тонули в море конкретных доказательств, представленных противоположной стороной. Когда давала показания Валентина Степановна, глядя прямо на Максима и свекровь, та съежилась. Когда вызвали Игоря Сергеевича, и он тихо, но четко подтвердил, что лично, по своей воле, подарил икону Анне, потому что «ценил ее как человека», лицо сына исказила гримаса стыда.
Максима вызвали для дачи объяснений. Он говорил путано, сбивчиво.
— Я не знал… Мама сказала… Мы просто хотели как лучше… Оля… она хорошая хозяйка… Я думал, Анна сама все поймет и уедет…
Судья смотрела на него без тени сочувствия.
— То есть вы подтверждаете, что пока ваша супруга была в отъезде, вы вселили в квартиру другую женщину с ребенком, упаковали вещи супруги и предложили ей освободить жилое помещение?
— Ну… да. Но…
— Спасибо, все понятно.
Представитель Максима попытался ходатайствовать о разделе иконы как общего имущества, но судья, изучив предоставленные фото и показания дарителя, отклонила ходатайство, ссылаясь на закон.
Решение было оглашено через неделю. Анна в тот день пришла одна.
Брак расторгнут. Совместно нажитое имущество подлежит разделу в равных долях: 1/2 доли каждого в праве собственности на квартиру, машина передается мужу с выплатой половины ее оценочной стоимости жене, денежные средства на счетах делятся пополам, предметы мебели и бытовая техника распределяются по соглашению сторон, а при недостижении согласия — путем продажи с разделом выручки. Икона признана личной собственностью Анны Беловой и разделу не подлежит. С ответчика взыскиваются судебные издержки и расходы истицы на услуги представителя. Требование о выселении гражданки Ольги Сергеевой и ее несовершеннолетнего сына удовлетворяется в связи с отсутствием у них права пользования жилым помещением.
Анна слушала монотонный голос судьи и не чувствовала ни радости, ни торжества. Перед ее глазами проплывали картины: они выбирают этот диван, смеясь; она вешает первые шторы; они пьют чай на кухне после ремонта. Все это теперь было разрезано пополам, как кусок ткани. Справедливо, да. Но так опустошительно.
После заседания в коридоре она столкнулась с Максимом. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел совершенно разбитым. Его мать и Ольга о чем-то яростно спорили в стороне.
— Поздравляю, — хрипло сказал он. — Ты добилась своего.
— Нет, Максим, — тихо ответила Анна. — Я не этого добивалась. Я просто перестала позволять вам унижать себя. А это — не достижение, а необходимая самозащита.
— Что же теперь будет? Квартиру продавать?
— Скорее всего. Или ты выкупишь мою долю. Мне все равно. Мне нужно начать жить, а не делить прошлое.
Она увидела, как Ольга резким жестом прерывает разговор со свекровью, берет сына за руку и, не глядя ни на кого, быстро идет к выходу. Людмила Петровна осталась стоять одна, маленькая, вдруг сильно постаревшая женщина в слишком нарядном, неуместном здесь платье. Ее взгляд встретился со взглядом Анны, и в нем уже не было ненависти. Там была пустота, зеркало того, что чувствовала сама Анна.
— Иди к матери, Максим, — сказала Анна. — Ей, кажется, плохо.
Она повернулась и пошла к выходу из здания суда. Алексей Петрович шел рядом, что-то говорил о дальнейших шагах, о составлении соглашения, об оценке квартиры. Она кивала, но почти не слышала.
Она вышла на улицу. Был промозглый осенний день, моросил холодный дождь. Анна подняла лицо к небу, и капли смешались с единственной слезой, которая наконец вырвалась и скатилась по щеке.
Это была не слеза горя. Это была слеза конца. Долгого, мучительного, несправедливого конца. Но конца. Впереди была бумажная волокита, дележ, скитания по съемным квартирам, бесконежные разговоры с риелторами и оценщиками. Но это были уже задачи, а не война. Война закончилась. Она выстояла. Она сохранила свое достоинство и отстояла свои права. И теперь, с этим тяжелым, горьким знанием, ей предстояло идти дальше — в свою, отдельную, неизведанную жизнь.
Она достала телефон и отправила короткое сообщение Кате: «Все кончено. Выиграла. Еду домой. Спасибо».
И пошла к метро, не оглядываясь на серое здание суда, которое навсегда осталось позади, как и пять лет ее прошлого.
Шесть месяцев — это срок, достаточный для того, чтобы раны затянулись тонкой, но прочной пленкой новых привычек. Анна стояла на пороге незнакомой двери, с двумя ключами в ладони: один почтовый, старый и потертый, другой — новый, блестящий, с яркой синей резинкой на кольце. Она вставила новый ключ в замок, провернула его с тихим, уверенным щелчком и толкнула дверь.
Пахло свежей краской, деревом и чем-то безличным, чистым. Она вошла в свою новую квартиру. Студия. Тридцать квадратных метров ее собственного, ни с кем не делимого пространства. Пустые белые стены, большие окна, залитые зимним солнцем, ламинат на полу, еще покрытый тонким слоем строительной пыли. В углу лежали два ее чемодана и несколько коробок, привезенные час назад.
Она поставила на пол сумку с самым необходимым и обошла свое владение. Это было ничем не похоже на ту старую, трехкомнатную квартиру, где каждый угол был напичкан чужими решениями, чужими вещами, чужими амбициями. Здесь все было пусто. И в этой пустоте была бесконечная, пугающая и восхитительная свобода.
Она подошла к окну. Вид был не на двор-колодец, а на небольшую скверик с заснеженными елками. Просто и мило. Она положила ладони на холодное стекло и выдохнула. Выдохнула все, что копилось полгода: гнев, боль, унижение, бесконечное напряжение судов и переговоров с риелторами и оценщиками.
Квартиру они с Максимом продали. Быстро, почти по цене рынка. Ему срочно были нужны деньги, чтобы отдать долги, накопившиеся за время «блокады», и чтобы снять жилье — Ольга, как выяснилось, не собиралась ютиться с ним и сыном в съемной однушке. Как только стало ясно, что никакой квартиры в подарок от мамы не будет, а придется начинать с нуля, ее пыл резко охладел. По словам Кати, которая держала руку на пульсе сплетен, Ольга вернулась к себе в пригород, а Людмила Петровна пережила микроинфаркт и теперь требовала постоянного ухода от единственного сына.
Анна получила свою половину от продажи. Часть ушла на оплату услуг Алексея Петровича — он сработал блестяще. Часть — на первоначальный взнос за эту самую студию в новом, строящемся районе. Ипотека. На пятнадцать лет. Теперь она была и должником, и единоличной хозяйкой одновременно. Страшно. Но честно.
Сумка за ее спиной тихо зазвенела. Она повернулась, открыла ее и осторожно достала завернутую в мягкую ткань икону. Святой Николай. Подарок, который стал щитом и оружием. Она нашла для нее идеальное место — на единственной в комнате аккуратной полке, которую вчера привинтила к стене сама. Поставила икону, поправила. Она смотрела на это простое действие и думала об Игоре Сергеевиче. О его тихом добром жесте в мире, полном злых интриг. Она мысленно поблагодарила его.
Раздался стук в дверь. Курьер привез ее первый заказ в новом доме: маленький столик, два табурета и набор посуды на одну персону. Она распаковала, расставила, и квартира сразу стала немного живее, немного больше похожей на дом.
Вечером, когда стемнело и за окном зажглись фонари, она решила сходить в ближайший супермаркет за хлебом и чаем. Натянула куртку, новые сапоги, купленные на первую зарплату с новой работы — удаленной, но стабильной.
Морозный воздух обжег легкие. Она шла, глядя под ноги, слушая хруст снега. И почти столкнулась с ним у выхода из магазина.
Максим. Он стоял, роясь в кармане за сигаретами, и выглядел… потертым. Его пальто было немытым, лицо осунувшимся, под глазами — синие тени. Он поднял голову, и взгляд его застыл. Сначала недоверчивое узнавание, потом шок, потом смесь стыда и растерянности.
— Анна… — выдохнул он.
— Максим, — кивнула она, не останавливаясь.
— Подожди… пожалуйста.
Она остановилась, повернулась к нему. Между ними висела морозная дымка дыхания и шесть месяцев молчания.
— Я… я просто хотел поздравить. Катя сказала, ты квартиру купила. Молодец.
— Спасибо.
— У меня… — он замялся, бросил взгляд куда-то в сторону. — У меня не очень. Мама после больницы, слабая. Живем у нее. Работу ту… потерял. Не смог совмещать.
— Мне жаль, — сказала Анна, и это была правда. В ее голосе не было злорадства, только констатация. Жаль его. Жаль его мать. Жаль все то сломанное, что уже не починить.
— Оля… та, знаешь… — он горько усмехнулся. — Сдулась, как мыльный пузырь. Как только поняла, что маминых денег на новую квартиру не будет, а со мной надо в хрущевке ютиться… Нашла другого. Пожилого, но с жилплощадью.
Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то похожее на детскую обиду.
— А ты… ты хорошо выглядишь.
— Я свободно выгляжу, Максим. Это другое.
— Да… — он потупился. — Я… я даже не знаю, зачем все это говорю. Наверное, просто… хотел извиниться. По-настоящему. Без мамы за спиной, без адвокатов. Я был сволочью. Слабым, подлым идиотом. И я проиграл все.
Анна смотрела на этого сломленного, жалкого мужчину и не чувствовала ни любви, ни ненависти. Только легкую, усталую грусть.
— Ты проиграл не тогда, когда суд вынес решение, — тихо сказала она. — Ты проиграл в тот момент, когда разрешил другому человеку решать, кто должен быть рядом с тобой. И за это извиниться нельзя. Это можно только понять. Или не понять.
Он молча кивнул, сжимая пачку сигарет в руке.
— Я пойду, — сказала Анна. — У меня дома чайник кипит. В моем доме.
Она сделала шаг, чтобы обойти его.
— Анна! — он снова окликнул ее. — А что было бы, если бы…
Она обернулась, и в ее взгляде он прочел окончательный, бесповоротный ответ еще до того, как она сказала:
— Нет, Максим. Не было бы ничего. Путь назад закрыт. Навсегда. И знаешь… — она сделала паузу, и на ее губах появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку, но это была улыбка освобождения. — Я тебе даже благодарна. Вам с мамой. Вы сделали мне самый дорогой и самый тяжелый подарок в моей жизни. Вы подарили мне себя. Настоящую. Ту, которая не боится, не зависит и знает свою цену. Спасибо за это.
Она развернулась и пошла по снежной тропинке к своему дому, не оглядываясь. Снег хрустел под сапогами упругой, ритмичной мелодией. В кармане звенели ключи.
Вернувшись, она заперла за собой дверь на все замки — не от страха, а потому что это была ее дверь. Поставила чайник, села на новый табурет у нового столика у своего окна. За окном темнело, зажигались огни. Где-то там была ее прошлая жизнь, полная боли и предательства. А здесь, в этой тишине, начиналась новая. Не легкая, не сказочная, но ее собственная. Выстраданная. Честная.
Она достала телефон, нашла в альбоме старое фото — они с Максимом в день новоселья в той старой квартире, счастливые, наивные. Посмотрела на него несколько секунд. Потом нажала кнопку «удалить». Не со зла. А потому что место в памяти для старого счастья было исчерпано. Пришло время освободить его для чего-то нового.
Чайник зашумел, готовый закипеть. Анна встала, чтобы заварить чай. Одинокая чашка ждала ее на столе. Она поймала свое отражение в темном окне — спокойное, взрослое, с глазами, в которых больше не было страха.
Она повернулась к своей пустой, чистой, готовой к жизни квартире и тихо сказала:
— Ну, привет. Давай начинать.
И пошла на кухню, где ее ждал чайник, чашка и вся ее новая, незнакомая, свободная жизнь. Шаг за шагом. День за днем. Сама.