Соседи — это отдельный подвид домашних животных. Ты их вроде бы не заводил, не выбирал по объявлениям, а живёшь бок о бок, как с котом, который сам пришёл и решил, что у вас совместная территория.
В моём подъезде таких «подвидов» много. Есть бабушка, которая знает всё про всех и ещё чуть-чуть сверху. Есть девушка с йогой и авокадо, которая каждый день обещает себе «начать жить осознанно с понедельника». Есть мужчина, который вечерами ругается с интернет-провайдером так, что даже собаки во дворе замолкают.
Но отдельной строкой в этом зоопарке человечества значился мой сосед по площадке — Сергей Петрович.
Сергей Петрович был человек принципиальный. Из тех, кто «если сказал — значит, навсегда». И главный его принцип касался… котов.
— Ненавижу котов, — заявлял он при каждом удобном случае. — Вот собак ещё куда ни шло, собака — она честная. А кот — это такое… недоразумение с хвостом. Ходит, царапается, везде шерсть, гадит в тапки, людей не любит. Терпеть не могу.
У него был список аргументов длиной с коммунальную квитанцию. В детстве укусил, в юности разодрал кресло, однажды у бывшей тёщи кот украл с кухни селёдку, и весь праздник пошёл наперекосяк. С тех пор Сергей Петрович решил, что коты — это зло, личное и коллективное.
Слушать это было особенно забавно, если учесть, что я — ветеринар. Работаю с котами примерно чаще, чем с людьми. У меня в квартире иногда в гостях бывало больше кошачьих, чем у средней зоозащитницы — мы брали на передержку, выхаживали, пристраивали.
Каждый раз, когда я возвращался домой с переноской, Сергей Петрович добродушно морщился:
— Опять свою шерстяную мафию тащите? Вот уж кому жить хорошо, так это котам. Их любят, кормят, ещё и по врачу возят. Люди так не живут.
— Людям есть поликлиника, — отвечал я. — А коты в нашу поликлинику не встают, приходится самому.
— Вот и стойте за них, — отрезал он. — А я, слава богу, в доме, где котов нет.
Вот тут Вселенная, видимо, где-то ухмыльнулась и достала блокнот: «Записать: устроить эксперимент».
Осень в этом году случилась внезапно. Ещё вчера во дворе дети бегали в шортах, а сегодня подъезд пахнет мокрыми куртками и батареями. Дворовые коты, которые летом разъезжались по участкам, гаражам и кустам сирени, начали массово искать, куда бы перебраться зимовать.
И вот как-то вечером, возвращаясь после позднего приёма, я услышал в подъезде очень знакомый звук. Такой протяжный, с лёгкой безнадёжностью в конце:
— Мааа-ууу…
Звук доносился от нашей площадки. Я поднялся на свой этаж и увидел: прямо у двери Сергея Петровича сидит кот.
Кот был… как бы это помягче… потрёпанный жизнью. Не тот рекламный перс с шампунем, а честный, российский, дворовый. Чёрный с белой грудкой, один глаз чуть прищурен, на ухе — рваный край, как медаль «за гаражные войны». Но при этом — ухоженный настолько, насколько может быть ухожен уличный кот: шерсть хоть и растрёпана, но не свалявшаяся в колтуны, ребра не торчат, хвост бодрый.
Он сидел, аккуратно подобрав лапы, и смотрел не на меня, а на дверь Сергея Петровича, как на личную редакцию судьбы.
— Здравствуй, коллега, — сказал я. — Заблудился?
Кот посмотрел мимо меня таким взглядом, будто я — фон, а у него тут серьёзный разговор намечается.
В этот момент хлопнула дверь лифта, из него вывалился Сергей Петрович, гремя сумками из супермаркета. Увидел кота, застыл.
— Только не говорите, что это к нам, — выдохнул он.
Кот, будто услышав, поднялся, лениво потянулся и… подошёл именно к нему. Потёрся о штанину, ткнулся лбом в его ботинок.
В подъезде повисла тишина.
Я сдерживал улыбку. Сергей Петрович выглядел так, как будто к нему только что подошёл взыскатель с долгом сорокалетней давности.
— Так, — сказал он коту. — Ты, кажется, ошибся дверью.
Кот не согласился. Он поймал момент, когда Сергей Петрович доставал ключи, ловко проскользнул между ног и попытался проникнуть в квартиру вместе с хозяином.
— Э, нет! — опомнился сосед и ловко подхватил его за пузо. — Нам такого счастья не надо!
Кот издал «рррр…» — не то возмущённое, не то ласковое, и повис в его руках, как мягкий шарфик. Сергей Петрович, к своей чести, не швырнул его обратно на лестничную клетку, а аккуратно опустил на пол.
— Иди к ветеринару своему, — буркнул он. — Он по вашей части.
Кот послушно сделал два шага в мою сторону, остановился, посмотрел снова на его дверь и… улёгся прямо на коврик перед ней.
Так у нас в подъезде появился еще один сосед.
Первую ночь кот провёл у двери Сергея Петровича. Я выходил к мусоропроводу часов в одиннадцать — он лежал клубком. В час — сидел, уши навострил. Утром, когда я собирался на работу, он выглядел бодро, словно это была его обычная ночная вахта.
— Ваш? — спросила соседка-бабушка, выглядывая из-за щели в двери.
— Нет, — ответил я. — Пока ничей.
— Так надо пристроить, — вздохнула бабушка. — В подъезде замёрзнет.
— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал я, хотя внутренний голос ехидно подсказал: «Кажется, кот уже сам знает, что делать».
Днём, пока все были на работах, кот, видимо, уходил по своим делам. К вечеру возвращался и снова занимал пост у соседской двери.
Сергей Петрович первые два дня держался мужественно. То есть делал вид, что кота не существует. Проходил мимо, демонстративно не замечая, как тот встаёт и тянется к нему всем своим дворовым телом.
На третий день я с утра услышал тихий диалог через стену:
— Ну что ты опять здесь?
— Мяу.
— Я же сказал, я котов не люблю.
— Мяууу.
Вечером, поднимаясь по лестнице, я увидел возле коврика миску. Скромную такую, металлическую. В миске — абсолютная классика: сосиска, порезанная кружочками.
— Ветеринар, не смотрите на меня так, — сразу предупредил Сергей Петрович, заметив мой взгляд. — Это не потому, что я его кормлю. Это потому, что он иначе дверку мне расцарапает. Пускай лучше пишет заявление на сосисках, чем на краске.
— Разумный подход, — кивнул я. — Только сосиски… ну, так себе вариант.
— Не начинайте, — отмахнулся он. — Я его не усыновляю, я откупаюсь.
Кот в этот момент сидел рядом с миской, прилично ожидая, пока разговор закончится. Как только Сергей Петрович ушёл домой, оскорбившись от самого факта моего профессионального существования, кот неторопливо поужинал.
Через неделю наша жизнь уже шла по расписанию кота.
Утром я выходил на работу — кот дремал на коврике, как ночной сторож, который только что сдал смену. Сергей Петрович выглядывал в щёлку двери, чтобы убедиться, что «этот чернявый» на месте.
— Чего вы всё выглядываете? — как-то не выдержал я. — Боитеся, что уйдёт?
— Бояться мне его ещё не хватало, — проворчал сосед. — Я смотрю, чтобы он тут… порядок поддерживал.
— В каком смысле «поддерживал»?
— Ну… — он смутился. — Голуби меньше гадить стали. И мыши, говорят, по подвалам прячутся.
Он говорил тоном участкового, который объясняет, зачем во дворе патруль.
Вечерами, когда я возвращался, картинка была другой: кот уже сидел, вытянувшись столбиком, как будто ждал собрания жильцов. Иногда рядом с ним стояла не только миска, но и блюдце с водой.
— Это не я, — заранее говорил Сергей Петрович, поднимая руки. — Это бабка с третьего этажа.
Бабка с третьего этажа в этот момент обычно тихо закрывала дверь, чтобы никто не видел её миску и правду.
Где-то на второй неделе «кот в подъезде» перестал быть просто фактом и стал темой для обсуждения.
— А вы его, Пётр, в клинику отвезите, — советовала мне та самая бабушка. — Вдруг он блохастый, вдруг больной. Нельзя так.
— Да я бы отвёз, — вздыхал я. — Но на его морде написано, что он сам решит, когда и куда ему ехать.
Кот действительно был из тех философов, которые не любят суеты. Попробуй его взять на руки — он тяжело вздыхал, превращался в кривую линию и плавно выскальзывал, как тёплое тесто. При этом совсем не агрессировал, просто ускользал.
Однажды вечером я вернулся домой позже обычного. В подъезде было темно — лампочка на нашем этаже опять перегорела. Я уже достал ключи, как вдруг кто-то мягко коснулся моей ноги. Честно скажу: подпрыгнул.
— Это я, — муркнуло снизу.
Кот.
Свет, вытекающий из щели под дверью Сергея Петровича, делал из него почти театральную фигуру. Он сел, посмотрел на меня и потом повернул голову к двери соседа.
— Не открывает? — спросил я, сам не веря, что разговариваю с котом.
Кот выразительно моргнул.
Я нажал на звонок.
Из-за двери послышалось шевеление, глухой звук телевизора и ворчание:
— Кто там ещё в такой час…
Сергей Петрович приоткрыл дверь и увидел нас вдвоём — меня и чёрно-белое существо, которое подперло её своим хвостом.
— А, это вы, — буркнул он. — И ваш напарник.
— Он, кажется, к вам по делу, — сказал я. — Я его только сопроводил.
Кот в этот момент ловко проскользнул внутрь. На этот раз Сергей Петрович не успел его перехватить.
— Эй! — возмутился сосед. — Ну-ка… стой!
Изнутри послышался топот, царапанье и характерный звук, который издают тапки, когда их с полки скидывают вниз.
Мне было неловко вмешиваться, но ещё неловче — оставлять человека один на один с его новой реальностью.
— Вам помочь? — осторожно предложил я.
— Не надо, — вздохнул Сергей Петрович. — Если уж меня кот решил оккупировать, разберусь сам.
Он выскочил в коридор с котом на руках. Тот свешивал лапы и тянулся обратно в квартиру.
— Посмотрите, — попросил Сергей Петрович. — Он не больной, а? А то ко мне тут вломился, как к себе домой.
Профессиональное любопытство победило приличия. Я аккуратно осмотрел кота: зубы, уши, глаза, шерсть.
— Живой, бодрый, блох я не вижу, но всё равно бы прогнал, — сказал я. — По возрасту — взрослый, года три–четыре. Не худой. Походу, кто-то кормил. Только хвост на кончике перебит старый, да глаз один веками чуть зажаты.
Пока я рассказывал диагноз, кот терпел, только хмыкал иногда.
— В целом, — подвёл итог я, — кот нормальный.
— Это плохо, — вздохнул Сергей Петрович.
— Почему?
— Потому что больного кота можно с чистой совестью отвезти «куда надо». А нормальный… Это уже ответственность.
Он поставил кота на пол. Тот тут же метнулся обратно к дверям его квартиры и сел на коврике, как охранник на входе в офис.
— Ладно, — махнул рукой сосед. — Поживи пока тут, раз такой умный.
И вдруг добавил, глядя на меня:
— Но это не значит, что я котов люблю. Уяснили?
— Даже не сомневался, — ответил я.
С этого момента произошло тонкое, но очень важное изменение: коврик у двери Сергея Петровича перестал быть нейтральной территорией и превратился в «прихожую с котом».
Появился плед, аккуратно сложенный в уголке, чтобы «он не лежал прямо на плитке, простудится ещё, зараза такая». Потом — нормальная миска с кормом, не из сосисок, а из того, что я посоветовал.
— Не подумайте, — оправдывался Сергей Петрович, когда я в очередной раз отмечал нововведения, — я всё это делаю не потому, что я к нему привязался. Просто если уж он решил у меня под дверью жить, пусть живёт по-человечески.
Кот жил по-человечески с удовольствием. Ночевал у дверей, днём уходил куда-то по своим делам. Иногда я видел его во дворе: сидит на лавочке рядом с бабушками, как старший участник совета.
— Как зовут вашего кота? — спрашивали его.
— Какой мой? — возмущался Сергей Петрович. — Это общественный кот.
Общественный кот, тем не менее, реагировал именно на его шаги. Стоило соседу подняться по лестнице, как уши торчали, хвост вставал трубой, и кот начинал ходить полукругами, будто обученная собака, встречающая хозяина из армии.
Однажды ночью в подъезде отключили свет и отопление. Там, где управляющая компания, там всегда что-нибудь отключают. Я вышел проверить, не стучится ли ко мне кто-нибудь с «доктор, у собаки лапы замёрзли», и услышал за дверью соседа шорох.
Сергей Петрович держал в руках кота. Квартира у него была открыта настежь, из неё лился тёплый свет.
— Ветеринар, — смущённо сказал он, — вы не подумайте… Я его внутрь пустил только потому, что батареи вырубили. Он же простынет.
— Конечно, только из-за батарей, — серьёзно кивнул я. — Иначе ни за что.
Кот, между прочим, чуял, что происходит что-то важное. Он позволил занести себя в квартиру, осмотреться, залез под кресло — и всё. С тех пор ночевать у двери он перестал.
— Он теперь заходит «на ночь-гулять», — объяснял мне сосед. — Утром, правда, всё равно к коврику просится. Привязался, паразит.
Я смотрел на его глаза и видел: привязался не только паразит.
Как-то под Новый год я возвращался домой с дежурства позже обычного. На улице снег, гирлянды в окнах, во дворе пахнет мандаринами и дымом от шашлыка — кто-то особо оптимистичный решил, что мангал работает в любой температуре.
В подъезде было тихо и чуть торжественно. На нашем этаже, возле двери Сергея Петровича, стояла коробка с бантом. На коробке — дырка. Из дырки — белые усы.
Я остановился.
— Вы это видите? — донёсся откуда-то сверху голос бабушки с третьего. — Он ему домик сделал. Домик коту.
Сергей Петрович вышел из квартиры с отвёрткой в руках. Увидел меня, увидел, куда я смотрю.
— Это не домик, — пробормотал он. — Это… это будка. Для охранника.
Коробка была аккуратно обклеена бумагой, в углу — вырезано окошко, внутри — старый свитер. Кот сидел там, как царь в кремлёвской башне.
— Ну конечно, — согласился я. — Будка. Строгий режим.
Сергей Петрович почесал затылок.
— Пётр, — неожиданно сказал он, — а как узнать, есть ли у него хозяин? Вдруг кто-то ищет?
Вопрос прозвучал так, будто он спрашивает: «Как узнать, есть ли у него другая семья?»
— Можно развесить объявления, — предложил я. — Фото, телефон.
Мы сфотографировали кота на телефон, приклеили пару бумажек в подъезде и на доске объявлений во дворе.
Прошёл день. Второй. Неделя.
Никто не позвонил.
За это время кот освоил не только коврик и коробку, но и внутренний мир Сергея Петровича. По вечерам он уже не сидел в подъезде, а прохаживался по квартире, внимательно изучая, где у человека важные места: холодильник, диван, подоконник.
— Только на кровать не пускаю, — хвастался мне сосед. — Я же принципиальный.
Ровно до той ночи, когда у них сработала пожарная сигнализация из-за сгоревших котлет.
— Проснулся от того, что кто-то мне в ухо дышит, — рассказывал он потом. — Открываю глаза — он стоит на подушке, орёт. Соскочил на пол, к двери. Я за ним — а на кухне дым. Если бы не он…
В этот момент Сергей Петрович замолкал и смотрел куда-то в пустоту, где, очевидно, в его воображении стояла обгоревшая дверь без кота.
— В общем, — подытоживал он, — теперь у нас с ним договор. Он меня от пожара спас, я ему разрешаю на подушке, но только иногда.
Кот в этот момент обычно проходил мимо с видом: «Я просто хотел поесть ночью, а вы тут драму развели».
Самое смешное в этой истории случилось весной, когда я сидел на лавочке у подъезда и пил кофе из бумажного стакана.
Сергей Петрович вышел погулять с котом. Да-да, вы не ослышались. В шлейке.
— Он же у меня как собака, — объяснял он. — Любит на улицу.
Кот шёл по двору, как спящий лев на поводке. Останавливался, нюхал, смотрел на голубей с профессиональным интересом. Соседи шарахались, как от чудес света.
— Петрович, — крикнула ему с балкона бабушка с третьего, — а вы говорили, котов ненавидите!
Он поднял голову и крикнул в ответ:
— Я не котов люблю, я этого терплю. Это разные вещи!
Кот в этот момент, как назло, обернулся, посмотрел на него снизу вверх и спокойненько потерся о его ногу.
— Ну да, ну да, — буркнул Сергей Петрович. — Терплю. Ещё и кормлю, лечу, гуляю и плед ему покупаю каждый сезон. Терплю, конечно.
Я не выдержал и засмеялся.
— Что смешного, ветеринар?
— Ничего, — сказал я. — Просто думаю: хорошо, что кот выбрал вашу дверь, а не мою. У меня и так по профессии кошек хватает.
— Ага, — усмехнулся сосед. — А я думал, я от котов всю жизнь прятался. Видимо, не от тех и не теми способами.
Он присел рядом на лавочку, кот улёгся у его ног.
— Знаете, что самое странное? — тихо сказал Сергей Петрович. — Раньше я приходил домой — и там тишина. Садился, телевизор включал, ужин грел. Всё вроде нормально. А теперь, если я дверь открываю, а он вдруг не встречает… даже в горле першит. Будто что-то важное пропало.
— Это называется «привыкли», — сказал я. — Нормальное осложнение от совместной жизни.
Он кивнул.
— Я, когда его впервые увидел, подумал: ну всё, опять эта шерсть, запах, миски. А оказалось… он какой-то… правильный. Не лезет без спроса, но и не прячется. Просто… есть.
Кот в этот момент открыл один глаз, как бы проверяя, правильно ли его описывают, и снова задремал.
— Вы знаете, — продолжил Сергей Петрович, — я ведь «ненавижу котов» кричал не от хорошей жизни. У меня в детстве был один, Рыжик. Мы его в подъезде подобрали, он со мной спал, всю школу со мной прожил. Умер под Новый год. Я тогда себе сказал: всё, больше этих подвигов не надо, больно слишком.
Он замолчал, глядя куда-то в скомканный снег.
— А этот… — он наклонился, погладил кота по боку. — Сам пришёл. И сел под дверью. Как будто говорит: «Ты там, конечно, решил, что всё. А я решил, что ещё нет».
Мы сидели на лавочке, молчали. Весенний воздух пах мокрым асфальтом и котами — по крайней мере, мне казалось именно так.
— Так что, — сказал я через пару минут, — официально признаём: у вас теперь кот?
Сергей Петрович вздохнул.
— Ладно, — сдался он. — У меня теперь кот.
— Как зовут соседа? — спросил я, кивнув на животное.
— До последнего не хотел называть, — признался он. — Думал: назову — всё, пропал. Но бабка с третьего уже так его и величает — Ночлег. Мол, ночевать пришёл. А я переделал.
Он улыбнулся, чуть смущённо, как школьник с тайной.
— Для своих — он Лёша. Потому что лёг — и всё, оставайся, хозяин.
Кот Лёша, как будто услышав своё имя, потянулся, зевнул и небрежно положил лапу на ботинок Сергея Петровича.
— Ну здравствуй, Лёша, — сказал я. — Добро пожаловать в наш дом официально.
С тех пор, когда я слышу от кого-то в клинике:
— Я вообще-то животных не люблю,
— я никогда не спорю. Просто улыбаюсь и спрашиваю:
— А вы дверь дома хорошо закрываете?
Потому что знаю по опыту: достаточно одному коту выбрать чью-то лестничную клетку — и самые жёсткие заявления начинают таять, как снег в марте.
И, может быть, это и есть настоящий кошачий талант — не только ловить мышей и спать на батарее, но и тихо ломать в людях фразу «я ненавижу» на более честное «я боюсь ещё привязаться».
А дальше остаётся только ночевать у нужной двери столько, сколько потребуется.