У любого ветеринара в жизни есть три неизбежности: налоги, укус хотя бы раз в карьере — и тёща, которая знает, как правильно обращаться с животными, хотя максимум держала канарейку в детстве у соседки.
Моя тёща, Зинаида Петровна, шла дальше. Она считала, что с животными правильно обращаться только одним способом:
издалека.
— Собаки — грязь, — сказала она мне при первой встрече. — Просто оформленная в четыре лапы грязь.
Сказала и посмотрела так, будто я сам только что в сапогах по ковру прошёлся.
Я тогда ещё был молодым и наивным Петраком, поэтому попытался включить профессионала:
— Зинаида Петровна, это вы так считаете, потому что не встречали воспитанных собак.
— Воспитанные собаки сидят в будке, — отрезала она. — А в квартире должны жить люди. Всё. Точка.
Это она ещё не знала, что в моей жизни уже есть Гром.
Гром был крупный рыжий пёс сомнительного происхождения и безусловной честности. Знаете таких двортерьеров, в которых намешано всё подряд, но сошлось в удачную сборку? Вот это был Гром. Морда умная, взгляд ироничный, характер философский.
Я нашёл его на трассе: машина сбила, водитель уехал, а он лежит, лапу под себя поджал и смотрит так, как умеют только собаки — не жалобно, а с лёгким удивлением: «И это всё, да?»
Сшили, поставили на ноги, а выкинуть обратно на улицу уже не получилось. Так Гром стал частью моей биографии и, как выяснилось позже, инструментом семейной терапии.
Катя, моя жена и, по совместительству, дочь Зинаиды Петровны, собаку любила с первого дня.
— Пусть живёт с нами, — сказала она. — Всё равно ты половину жизни с чужими псами проводишь, хоть один будет свой.
Мы переехали в нашу с Катей квартиру, Гром освоил диван, ковёр и своё достоинство, и тут грянуло главное событие — визит тёщи.
Я до сих пор не знаю, кто сильнее нервничал: я, Гром или проводка в квартире.
Зинаида Петровна вошла в наш дом как санитарный рейд. На пороге она уже была в бахилах — не потому, что у нас грязно, а «на всякий случай». В руках — пакет с пирожками и маленькая бутылочка хлорки, как икона порядка.
Гром вышел знакомиться вежливо: не лая, хвостом помахал, голову чуть набок.
Тёща застыла.
— Это что? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Это Гром, — сказал я максимально дружелюбно. — Наш пёс.
— Наш, — передразнила она. — У меня, молодой человек, своих двоих было: муж и ребёнок. Я их вырастила без собак.
Гром тем временем подошёл ближе, аккуратно, как дипломат на переговорах, протянул нос к её ладони.
— Не трогать! — взвизгнула она и отдёрнула руку. — Он же с улицы!
— Так мы моем лапы после улицы, — вмешалась Катя. — Маам, ну не начинай.
— Лапы он моет, — проворчала тёща. — А шерсть? А бактерии? Они же летят.
Она это сказала таким тоном, будто бактерии заранее купили билеты на наш потолок и уже высматривают лучшие места.
Гром слегка обиделся, вздохнул и ушёл на кухню, где мир понятнее: там хотя бы всегда есть миска.
Визит длился три дня. Это были три дня большой кошачьей — точнее, собачьей — войны.
Зинаида Петровна ходила по квартире с тряпкой, как египетский жрец с посохом. Гром за ней аккуратно следил на расстоянии двух метров, старательно не наступая на свежевымытую плитку.
— Воняет собакой, — морщилась она. — Прямо воняет.
Я нюхал воздух. Пахло борщом, кофе и стиральным порошком. Гром пах собачьим счастьем и слегка — шампунем «гипоаллергенный».
— Вот! — торжественно объявляла она, находя на ковре одинокий волос. — Шерсть. Она же разлетается по квартире! Это же грязь!
Слова «собаки — грязь» звучали как мантра. Она их произносила при каждом удобном случае:
— Не пускай его в комнату, дети будут — по полу ползают, а тут грязь.
— Не целуйся с ним, Катя! Микробы!
— Зачем ему вообще на диван? На диване люди сидят. Собака должна знать своё место. На коврике. У двери. На улице. Где угодно, но не там, где люди.
Гром, если честно, реагировал на это философски. Он уже видел в клинике разных людей и, видимо, отнёс тёщу к разновидности нервных, но не опасных. Легонько отодвигался, когда она шла, уступал дорогу, смотрел на неё своими янтарными глазами, в которых читалось:
«Сложный экземпляр. Но мы справимся».
Когда тёща уехала, квартира вздохнула. Гром вздохнул. Я тоже.
— Ну что, — сказал я ему, сидя на кухне, — не понравился ей наш семейный пёс.
Гром положил голову мне на колени и шумно выдохнул. В этом выдохе было всё: и «я старался», и «ничего, хозяин, мы ещё возьмём реванш».
Кто знал, как скоро.
Через год у нас родилась дочь. Тут Зинаида Петровна въехала в нашу жизнь уже не как гостья, а как стихийное бедствие с полезным эффектом: готовка, помощь с ребёнком, лекции по пелёнкам и правильным супам.
И, конечно, новая серия сериала «Собаки — грязь».
— Чтобы эта его псина к ребёнку даже не подходила! — объявила тёща. — Нечего! Он с улицы, она только родилась, иммунитет слабый, вы что, с ума сошли?
Гром поначалу вообще не понимал, что за свёрток мы принесли. Пахло молоком, немножко больницей и очень-очень Катей. Он подходил красться, хитро вытягивая шею, нюхал воздух, но дальше определённой черты тёща устраивала кордон:
— А ну пошёл! Пошёл, кому сказала!
Гром отходил, как приличный солдат, но садился рядом и не сводил глаз с кроватки.
В одну из ночей, когда дочь впервые заплакала особенно жалобно, он сам пришёл меня будить. Подошёл, ткнулся носом в руку, тихо «у-уф».
— Тише, — пробормотал я сквозь сон.
Гром не успокоился, а начал мягко, но настойчиво тыкаться, пока я не поднялся.
Ребёнок лежал не на спине, как мы положили, а почти на боку — коляску слегка склонило, матрас съехал. Ничего критического, но приятного мало. Я поправил, укутал, Гром встал рядом, проверил, что всё нормально, и только тогда ушёл на своё место.
Наутро тёща ворковала над внучкой, даже не подозревая, кто ночью тут главным дежурным по роддому был.
Если бы она знала это тогда — возможно, капитуляция наступила бы раньше. Но Зинаида Петровна держалась.
Перелом случился через пару лет.
Зинаида Петровна жила одна, в другой части города. Муж давно умер, подруги по даче разъехались по детям и внукам, колени начали болеть, давление шутить. Она, конечно, делала вид, что всё в порядке, но по телефону я слышал: голос устал, шутки стали злее, чем обычно.
И вот однажды Катя звонит мне в клинику:
— Пётр, маме стало плохо. Говорит, “ни к кому я ехать не буду”, но я чувствую — надо забирать.
Мы собрались, привезли её к себе хоть на время обследований.
— Я ненадолго, — бурчала она, перешагивая через порог. — Пока врачи там ваше анализы… Потом обратно поеду.
Гром встречал нас у двери. Он уже был взрослым псом, с лёгкой сединой на морде, с тем самым взглядом «я всё видел».
Зинаида Петровна, опираясь на палочку, остановилась. На секунду в её глазах мелькнул страх — самый простой, человеческий: «я сейчас слабая, а рядом большая собака».
Гром это считал мгновенно. Он не полез обниматься, не стал лизать руки, а наоборот — отошёл на шаг, сел и просто смотрел.
— Он меня боится, что ли? — удивилась тёща.
— Он уважает дистанцию, — сказал я. — Видит, что вам непросто.
— Дистанцию, — фыркнула она. — У собаки больше такта, чем у некоторых людей.
Но голос её был уже без прежнего яда.
Жить в одной квартире с собакой и продолжать считать, что «собаки — грязь», оказалось задачей не из простых.
Сначала Зинаида Петровна попыталась организовать санитарную зону:
— Так. Собака сюда не ходит. В коридор — пожалуйста, на кухню — в крайнем случае. В комнату, где я сплю, — ни-ни!
Гром карту этой демаркационной линии выучил сразу. Лёг в коридоре на коврик так, чтобы видеть и нашу спальню, и комнату, где поселилась тёща.
Ночью я просыпался и пару раз замечал: дверь в её комнату приоткрыта, а Гром лежит у порога, поперёк, как турникет.
— Зачем так? — спросил я однажды, полушёпотом, когда вышел попить воды.
Он поднял голову, посмотрел на меня и опять опустил. Типа: «Ты спи. Если что — я разбужу».
Через пару дней тёща сама призналась:
— Слышу ночью, как он возле двери дышит. С одной стороны, нервирует. С другой… знаете, как-то не так страшно.
Это была первая трещина в её обороне.
Вторая случилась в дождливый осенний день.
Катя была на смене, я задержался в клинике, тёща дома с внучкой и Громом.
Позже она рассказывала сама:
— Я к шкафу пошла, за таблетками. Встала — и нога поехала. Глупо как-то. Не упала, но так ухнулась об стенку, что сама испугалась.
Гром, который дремал в коридоре, мгновенно оказался рядом.
— Стоит, смотрит, — вспоминает она. — Я ему: “Иди отсюда, я сама”, а у самой руки трясутся. А он не уходит. Уперся носом в меня, прямо в бедро, как подпорка такая. Я на него оперлась, стою.
Так они вдвоём, опираясь друг на друга — она сверху, он снизу — доползли до кровати.
— И главное, — сказала она мне, — никто ему не объяснял, что надо помогать. Сам догадался.
В тот день слово «грязь» в её рассказах о Громе не прозвучало ни разу.
К зиме, как и положено в нашем климатическом цирке, налетели морозы, снег, реагенты и вечная кашляющая сырость подъездов. Я, как порядочный ветеринар, уже морально готовился к сезону «у собаки лапы шелушатся, доктор, что делать».
Гром гулял, как обычно. Нос в снегу, хвост флагом, глаза светятся: счастье. Но уже через неделю я заметил, что он стал чаще останавливаться и поджимать одну лапу, потом другую. На подушечках — микротрещины. Реагенты своё дело знают, а мы всё-таки живём в городе, а не в лесу.
Я вечером сидел на кухне, разбирался с мазями и защитными бальзамами, когда в комнату вошла Зинаида Петровна.
— Почему он лапы лижет? — спросила она вместо «добрый вечер». — Он что, нервничает?
Я рассказал ей про соль на дорогах, про обожжённые подушечки, про специальные защитные мази и… про собачьи сапожки.
— Сапожки? — переспросила она, как будто я предложил псу силиконовую грудь поставить. — Ты с ума сошёл? Это же мужик. Какой мужик в сапожках?
— И в носках мужики тоже не родились, — пожал плечами я. — Но ходят же.
Тёща надолго задумалась.
— Мазь свою мажь, — сказала она наконец. — А на счёт сапожек… подумаем.
Когда Зинаида Петровна говорит «подумаем», это ещё ничего не значит. Но через пару дней я застал её за очень подозрительным занятием.
Она сидела на диване с клубком тёплой пряжи, спицы в руках мелькали быстрее новостей по телевизору.
— Кому вяжем? — невинно спросил я.
— Внучке, кому же ещё, — автоматически ответила она.
Я посмотрел внимательнее: форма у «внучкиных носков» была странная. Четыре небольших цилиндра и один передний повыше, с двойным краем.
— Внучка у нас четырёхлапая? — не выдержал я.
Зинаида Петровна вспыхнула.
— Ну ладно, — вздохнула. — Собаке твоей. Не могу я смотреть, как он после прогулки лапы поджимает.
Она это сказала тоном: «Я, конечно, против капитуляции, но солдаты тоже люди».
Самое сложное оказалось — снять с Грома мерки.
— Подержи его, — скомандовала тёща.
Я послушно удерживал двадцать пять килограммов удивлённой собаки, пока Зинаида Петровна с сантиметром в руках вползала под него, измеряя окружность запястий, длину лап и высоту подъёма.
— Ты только посмотри на это лицо, — шепнул я Грому. — Тебя измеряют, как дорогую мебель.
Гром смотрел на нас по очереди и терпел. Для него всё это было из серии «люди опять что-то придумали, лишь бы не выдать сразу миску».
Через пару дней первый комплект был готов.
К вечеру тёща торжественно вынесла из комнаты четыре маленьких вязанных изделия цвета бордо.
— Это что, красные? — спросил я.
— А какие ещё? — возмутилась она. — Чтобы в снегу видно было. И вообще, ему идёт. Рыжим всегда к лицу тёплые оттенки.
Мой внутренний стилист тихо аплодировал.
Надевать носки на Грома оказалось отдельным квестом.
Он терпеливо позволил натянуть первый, второй, третий… На четвёртом понял, что происходит, и попытался величественно выйти из процесса.
— Стой, страдалец, — приговаривала Зинаида Петровна. — Это всё для твоего здоровья.
Она произнесла эту фразу с такой же интонацией, с какой раньше говорила мне: «Собаки — грязь».
Когда операция завершилась, перед нами стояла совершенно новая собака: на всех четырёх лапах — аккуратные вязанные «сапожки», сверху — всё тот же Гром, слегка ошарашенный происходящим.
— Маам… — Катя, войдя в коридор, застыла. — Ты что с ним сделала?
— Ничего, — гордо ответила тёща. — Одела прилично. Он же не грязь какая-нибудь, чтобы по реагентам голыми ногами ходить.
Мне в этот момент захотелось попросить у Вселенной фанфары и салют.
Первый выход в таком виде был… фееричен.
Во дворе на нас смотрели так, будто мы снимаем новогоднюю рекламу: рыжий пёс в бордовых носках, рядом — я, с намордником в руке, и Зинаида Петровна, которая вышла лично проконтролировать испытания своего изделия.
— Гром, ко мне, — позвал я.
Он прошёл пару шагов, высоко поднимая лапы, как лошадь в цирке. На третьем шаге остановился, посмотрел на меня с вопросом: «Ты уверен, что мы больше не идём на кастинг?»
Дети у песочницы захихикали:
— Мама, смотри, собака в носках!
Мамы сначала фыркнули, а потом кто-то из них тихо спросил:
— А где вы такие купили?..
— Не купили, — гордо ответила Зинаида Петровна. — Связали.
Гром быстро понял, что в носках ходить не так уж плохо: лапы не мерзнут, соль не жжёт. Через пару прогулок он перестал вскидывать ноги и двигался вполне естественно, разве что чуть более важно — всё-таки новая экипировка обязывает.
Тёща, глядя на него из окна, комментировала:
— Идёт. Красавец. Только резинку я бы ещё туже сделала, а то сейчас сползут.
Я слушал и думал: вот так человек полгода назад говорил «собаки — грязь», а теперь переживает, не сползут ли с пса носки, связанные собственными руками.
Её разговоры тоже изменились.
Раньше она звонила подругам и жаловалась:
— У детей собака в квартире! Представляешь, в квартире! Я им говорю — грязь же, шерсть, а им всё равно.
Теперь я краем уха ловил другие фразы:
— Да, у них собака. Хорошая. Нет, не кусается. Умная. Я ему носки связала, ага…
Однажды, думая, что никто не слышит, она сидела на кухне и рассказывала Грому:
— Ты только никому не говори, но я от тебя спокойнее сплю. Ты же всё равно тут ходишь, слушаешь, кто за дверью. Раньше как? Лежу одна в своей квартире, каждый шорох слышно. А тут, думаю: “Если что — ты первый услышишь”.
Гром в ответ чуть шевелил ушами и переносил морду с одной лапы на другую. Терапевт в шерсти.
Финальная точка в истории «грязь — не грязь» случилась как-то буднично.
Мы сидели втроём на кухне: я, Катя и Зинаида Петровна. Внучка спала, Гром дремал на своём месте, носки сохли на батарее после прогулки.
— Знаете, — вдруг сказала тёща, помешивая суп, — я ведь всегда думала, что собака в доме — это грязь.
Я поперхнулся чаем. Неожиданно, когда человек сам проговаривает свои мантры.
— Ну… — осторожно сказал я. — Вы нам это не раз напоминали.
— А сейчас понимаю, — продолжила она, не глядя на меня, — грязь — это не собака. Грязь — это когда дома пусто и всё равно, идёшь ты туда или нет.
Она поставила ложку, села на стул, чуть устало.
— Я когда одна жила, — призналась, — иногда заходила и думала: “А зачем я тут вообще? Кто меня ждёт? Стены? Телевизор?” А теперь вы, внучка… и этот… рыжий. Хоть кто-то рядом шуршит, ходит, на коврике дышит.
Гром поднял голову, будто почувствовал, что его обсуждают, подошёл к ней и положил морду на колени.
— Иди уже, грязь, — сказала она, но погладила так, что понятно было: это слово теперь у них своё, домашнее.
Она почесала его за ухом и добавила:
— А носки тебе ещё одни свяжу. Эти уже тонкими стали. Весна всё равно у нас как зима.
Иногда я думаю, что никакими лекциями, статьями и умными речами я бы её не переубедил.
Можно сколько угодно рассказывать про кинологию, иммунитет детей, пользу общения с животными, показывать исследования, диаграммы, цитировать мировых учёных.
Но ничего не работает так, как одна простая вещь: когда тебе плохо — а рядом оказывается тёплая морда, которая не задаёт вопросов. Когда старые колени подкашиваются — и тебя подстраховывает сильный бок. Когда ты ночуешь в чужой квартире, не до конца принимаешь новые обстоятельства — а кто-то лежит у твоей двери и просто охраняет твой сон.
Вот в этих маленьких моментах и растворяется фраза «собаки — грязь».
Остаётся другая, гораздо честнее:
«Собаки — жизнь. Местами мокрая, местами шерстяная, но жизнь».
А носки… Носки — это уже бонус.
Особенно если их вяжет тёща, которая ещё полгода назад клялась, что «в таком доме я жить не буду».
Живёт, улыбается, ворчит для порядка.
И вечером, когда все думают, что она смотрит сериал, тихонько перебирает в руках новые клубки пряжи — выбирает, какой цвет больше идёт Грому.
Прошу простить моих читателей, которые со мной давно, и видят нестыковки в моей биографии. Некоторые истории являются плодом моей фантазии и несбывшихся надежд или текстов. Здесь я представил, что могло бы быть, если бы Катя не ушла от меня и у нас родилась дочь, а теща стала бы человеком.