В каждом дворе есть своя малая ООН, только вместо дипломатов – собачники, вместо флагов – поводки, а вместо повестки дня – вечный спор: кто портит собак. 🐶
То ли порода виновата – «ну что вы хотите, это же хаски». То ли плохие дрессировщики – «сейчас все по интернету учатся». То ли «эти ваши площадки», где «собак развратили, они забыли, что такое дисциплина».
Я как ветеринар уже слышал тысячи версий. Но лучшая иллюстрация случилась у меня прямо под окнами, на нашей дворовой площадке. Там в один день спор дошёл до кипения, а потом пришёл один хозяин – и всё стало настолько понятно, что даже объяснять особо не пришлось.
В тот вечер я выгуливал собаку клиента – старенькую, но бодрую лайку по имени Муха. Хозяин уехал в командировку, попросил пару дней помочь с прогулками. Муха относилась к жизни философски: нюхала всё подряд, но особо никуда не спешила, как пенсионерка с утренней зарядки.
На площадке уже шла традиционная перекличка:
– Саш, ты идёшь? – кричит кто-то из-за забора.
– Иду, – отзывается кто-то с поводком.
Собаки сбегаются, люди подтягиваются, начинается «собрание жильцов».
Состав аудитории тот же:
На лавочке №1 – тётя Зина с таксой Шурой. Такса с короткими ногами и длинным чувством собственного достоинства.
На лавочке №2 – молодая мама с йорком в комбинезоне цвета марсианского заката.
Чуть поодаль – спортивный парень с серым стаффом, который плотно сидит у его ноги и внимательно смотрит в рот: вдруг скажут что-то про мячик.
Рядом дымит сигаретой вечный эксперт Володя, хозяин приблудного дворянина Барона. Володя всё знает лучше всех и не упускает случая это показать.
Я только зашёл с Мухой на площадку, как ловлю в воздухе ту самую фразу, от которой у любого ветеринара вздрагивает левое веко:
– Это всё хозяева портят собак! – громко заявляет тётя Зина, по традиции начинающая собрание. – Раньше собаки во дворах были – посмотришь, душа радуется. Лежит на коврике у подъезда, всех знает, никого не трогает. А сейчас? Блогеры, курсы, лакомства эти… Развратили животных.
– Да ладно вам, – мама с йорком поправляет на собаке капюшон, – детей сейчас портят, а не собак. Собаки как были собаками, так и есть. Это дети ваши бегают, палками машут. Мой Пупсик от них нервничает.
Пупсик, надо сказать, выглядел как живой пример нервной системы на ножках – дрожал всем телом, пока на него никто не смотрел, и героически бросался на пятки всем, кто проходил мимо, как только ощущал поддержку хозяйки за спиной.
– А я считаю, – вступил в разговор Володя, – что собак портят вот эти любители «он у меня как ребёнок». Понакупают комбинезонов, кормов за тысячу рублей килограмм, на руках носят. Вы видели, как вон та шпицеводка с пятого этажа со своей Машкой обращается? У неё собака пискнет – она сразу: «Ой, солнышко, иди к мамочке». И всё, кердык. Собака понимает: можно на людей рычать, а мама защитит.
– Вы сами-то, ваш Барон кого вчера пытался цапнуть? – не выдержала мама с йорком. – Мою подругу? Потому что вы ему позволяете бегать, где попало.
Барон в это время занимался важным делом – натирал бок об ограждение, чтобы весь забор пах исключительно им и никакими другими конкурентами. Володя снял с пояса поводок, как саблю, но пока никого не зарубил – только взмахнул для убедительности:
– Я ему ничего не позволяю! Это у него характер. Он уличный, ему жизнь показала!
– Я-я-я вам говорю, – не сдавалась тётя Зина, – это всё вы, молодёжь, собак портите. Раньше пес знал: хозяйка сказала «лежать» – он лежит. А сейчас? «Пупсик, тебе комфортно? Ты не устал сидеть?» Вот они и ездят на вас.
Муха рядом со мной вздохнула и легла в пыль. Из её вида читалось: «Ну всё, люди начали решать, кто тут главный. Я лучше полежу».
Спор разрастался, как снежный ком.
– Собаки сейчас избалованные пошли.
– Это вы сами их портите положением вещей.
– Вот раньше…
– А вот у нас во дворе…
Классика жанра. Любой собачий спор рано или поздно переходит в исторический экскурс времён «до гаджетов» и «когда трава была зеленее».
Я уже собирался спокойно дослушать и увести Муху домой, потому что спорить в таких компаниях – дело неблагодарное. Но тут в разговор вмешался спортивный парень со стаффом.
Он до этого молчал, просто отрабатывал с псом команды: «рядом», «сидеть», «лежать». Собака работала как швейная машинка – чётко, без истерик, с периодическими подрагиваниями хвоста.
– Вообще, – сказал он негромко, – собаку больше всего портит не «люблю» и не «балую», а хаос. Когда сегодня можно всё, завтра нельзя ничего. И когда хозяин сам как электровеник – то орёт, то целует, то дёргает.
Я внутренне кивнул: редкий случай, когда кто-то попал в точку без диплома ветеринара и психолога.
Но тёте Зине этот подход не понравился:
– Это всё ваши новомодные штучки! Раньше никто не думал про психику собак. Нормально жили, и ничего их не портили!
Я уже хотел вмешаться и рассказать, как «ненапорченные» в прошлом собаки у нас в клинике «нормально жили» с цепью на шее, пока зубы не разрушались от каменного рациона. Но не успел.
Потому что как раз в этот момент калитка скрипнула, и на площадку вошёл он – главный герой дня.
Точнее, вошёл сначала его голос.
– Так, быстро все ушли оттуда! – донеслось от входа. – Сейчас Рэм придёт!
На площадку, как на арену, уверенно зашагал мужчина лет сорока пяти в костюме «менеджер-универсал»: спортивная куртка, джинсы «как у всех», кроссовки, которые видели всё. В одной руке телефон, прижатый к уху, в другой – поводок. На конце поводка тянулся мощный чёрный кобель, какой-то амбарной породы, то ли молосс, то ли смесь всех крупных собак сразу.
Хозяин говорил по телефону:
– Да я ему сказал, Саш, ты чё, совсем, что ли. Я его сейчас сам… да. Да!
Каждое второе слово было из тех, которые в печати принято заменять звёздочками.
Собаки на площадке притихли. Даже Барон перестал чесать бок об забор.
Рэм тянул вперёд, виляя хвостом – ему хотелось познакомиться со всеми сразу. Хозяин огрызнулся:
– Тихо, я сказал! – и дёрнул поводок так резко, что у пса голова мотнулась.
Пёс послушно притормозил, но напряжение в теле осталось – словно его кто-то держал за невидимую пружину.
– Во-во, – удовлетворённо прошептала тётя Зина мне на ухо. – Вот ещё один. Это он собак портит. Его Рэм у нас тут главный хулиган.
– Хулиган? – осторожно уточнил я. – В каком смысле?
– Да в прямом! Как придёт – так все разбегаются. Он на всё бросается. Это всё они сами натаскали. И вид у него… – она выразительно покачала головой.
Я присмотрелся к Рэму. Вид у него был, на самом деле, не «убийцы на районе», а растерянного подростка в слишком большом теле. Глаза бегали, уши то поднимались, то прижимались. Пёс явно не понимал, чего от него ждут.
Хозяин тем временем закончил разговор, сунул телефон в карман, оглядел площадку хозяинским взглядом коменданта:
– Так, мелочь вся по углам, – буркнул он. – Рэму надо побегать.
Мама с йорком тут же метнулась за свой комбинезон марсианского заката.
Тётя Зина инстинктивно прижала к ногам таксу Шуру.
Спортивный парень со стаффом остался стоять на месте, только пса посадил ближе к себе.
Хозяин Рэмa, как будто демонстрируя миру справедливость, добавил:
– А то вы тут своими шавками всё испортили. Собаки должны уметь за себя постоять.
Знаете, есть люди, которые собак не просто любят или «для компании держат». Они через собаку строят себе вторую жизнь. Там они сильные, важные, их слушают. И если в офисе никто не реагирует на командный тон, то дома обязательно найдётся хвостатый подчинённый.
Перед нами был именно такой экземпляр.
Он отвёл руку с поводком в сторону и с командирским рявком скомандовал:
– Рэм, гуляй!
Пёс рванул с такой силой, что хозяин едва удержался, но отпустил поводок, сделав вид, что так и задумано.
Рэм вылетел вперёд, как пробка из бутылки. Мимо Мухи – та только лениво посмотрела: «Ну, ребёнок». Мимо Барона – тот уважительно отпрянул. До стаффа он всё-таки не дошёл, потому что спортивный парень оказался быстрее, чем пес, и закрыл своего телом.
Рэм заметил свободное пространство, вдохнул чужие запахи и слегка офигел от количества стимулов. Его мотало, как новичка на толкучке: туда хочу, сюда хочу.
И вот тут началось самое важное.
Первая «жертва» нашлась быстро.
Дворовый золотистый ретривер Туман как раз в этот момент играл с мячиком. Туман вообще был живым опровержением стереотипа про «добрых ретриверов»: да, он был добрый. Ко всем. Включая голубей, котов и иногда мусорный бак.
Рэм увидел мяч. В глазах загорелось то самое первобытное «хочу».
Он ускорился, песок из-под лап полетел в стороны.
– Рэм! – громко закричал хозяин. – ДАВАЙ!
В голосе звучало такое удовольствие, что у меня в голове сразу всплыли все предупреждения кинологов о том, как не надо подзуживать собак.
Туман подпрыгнул, схватил мяч, не успев понять, что на него летит усечённая версия бронепоезда.
Рэм врезался в него боком – не со зла, просто по инерции. Ретривер рухнул в песок, мяч улетел.
И вот в этой точке у собаки есть два сценария: либо «ой, мы стукнулись, извини», либо «ага, ты упал – значит, игра такая, сейчас я буду сверху».
Второй включается особенно легко, когда вокруг звучит:
– Молодец, Рэм! Дай ему!
Хозяин не просто не остановил пса – он его подбодрил.
Рэм, конечно, пошёл по второму сценарию. Встал над Туманом, зарычал, когтями в песок – «я тут главный».
Туман, ошарашенный внезапной сменой правил игры, прижал уши и попытался отползти. Но тот навис сверху, как туча.
Ретривер никогда в жизни ни на кого не рычал. Но когда на тебя сверху нависает тонна мускулов и кто-то снаружи радостно орёт «дай ему!», даже самый добрый пёс может сказать: «Ребята, мне страшно!».
И он сказал – коротким отчаянным рыком.
Этого было достаточно, чтобы на площадке началась паника.
– Уберите своих собак! – завизжала мама с йорком, хотя её йорк как раз был прижат к её груди и истерично визжал без повода.
– Я ж говорила! – победно взорвалась тётя Зина. – Это всё они! Портят собак!
– Эй! – Володя, как всегда, выбрал неправильный момент для героизма и шагнул вперёд, размахивая поводком.
Я в такие моменты долго не думаю.
Пока хозяин Рэмa, сияя как фонарь, подбадривал пса:
– Вот! Мужик! Молодец! Покажи всем!
…я пошёл в другую сторону.
К Туману.
Сначала нужно было вытащить из песка того, кто реально в стрессе, а уж потом разбираться с «мужиками».
Я быстро подошёл сбоку, не лезя в центр, не маша руками – собаке и так хватает адреналина. Взял Рэмa за ошейник ближе к ушам, отвёл корпус в сторону, создавая Туману проход.
– Отходи, друг, давай, – тихо сказал я ретриверу.
Туман, почувствовав пространство, вывернулся и рванул к своему хозяину – тот уже бежал навстречу, бледный, но без криков.
Рэм дернулся было за ним, но я удержал. Он обернулся на меня глазами «а где продолжение?» – и только тут заметил, что человек, которого он в этот момент считал главным, изменился.
Хозяин стоял, багровея, и готов был рвануть не пса, а меня:
– Ты чего моего держишь?! Ты кто такой вообще?!
– Ветеринар, – спокойно ответил я. – Который очень не хочет, чтобы ваш пёс в ближайшее время оказался у меня же на столе с выдранным ухом или пробитой грудной клеткой.
Рэм почувствовал в моём голосе то, чего ему не хватало в голосе хозяина – ясность. И перестал рваться.
Хозяин, наоборот, завёлся ещё больше:
– Он у меня воспитанный! Это ваши тут размазни собак портят. Он должен иметь право ответить. Я из него мужика растил, а вы…
Я глубоко вдохнул. Очень хотелось ответить примерно теми же словами, которыми он только что разговаривал с телефоном. Но профессиональная деформация обязывает говорить так, чтобы человек хотя бы теоретически смог услышать.
– Послушайте, – сказал я. – То, что вы называете «мужиком», собака воспринимает как хаос. Ей одновременно страшно и весело. Вы её подзуживаете, а потом будете говорить, что «сама виновата, порода такая».
Он фыркнул:
– Да ладно, какая психология, это собака. Я в детстве пса держал, вообще не занимался, и ничего, нормально.
Где-то на лавочке тяжело вздохнула тётя Зина, но не в мою поддержку:
– Вот! Правильно говорит. Раньше никто так не заморачивался.
Я на секунду представил этого детского пса, который «ничего, нормально» – скорее всего, жившего во дворе, на цепи, и исчезнувшего в один день, когда «куда-то делся».
– Вот вы сейчас кричите, – продолжил я. – И псу одновременно страшно и интересно. Вы сами его «заводите». Вы заметили, как он на ваш голос реагирует?
Хозяин в сердцах дёрнул Рэмa за поводок:
– Стоять, я сказал!
Пёс вздрогнул, прижал хвост.
И тут же хозяин сменил тон на сюсюкающий:
– Да ладно, не бойся, папка с тобой, мы же мужики, да?
Собаки не понимают слова «мужики». Они понимают только одно: голос с грозы переключился на солнце за две секунды. Мир опять непредсказуемый.
Я показал рукой:
– Вот это и есть то, о чём мы спорили. Собаку не портит порода, двор или даже площадка. Её портит вот такая карусель: то «фу, убью», то «мой хороший, дай пять».
На площадке повисла пауза.
Даже Володя перестал шаркать ногой и задумчиво почесал затылок.
Хозяин Рэмa фыркнул, но уже без прежней уверенности:
– То есть вы хотите сказать, это я его… порчу?
– Я хочу сказать, – аккуратно сказал я, – что если большинство людей на площадке вздыхает при виде вашей связки «человек – собака», то вопрос, кто там кого портит, можно себе задать хотя бы раз.
Мама с йорком кивнула так резко, что Пупсик чуть не вылетел из рук.
Тётя Зина смущённо поправила ворот халата.
Спортивный парень со стаффом сделал вид, что рассматривает куст, но уголки губ у него ползли вверх.
Хозяин Рэмa посмотрел по сторонам, почувствовал вдруг, что он не на параде, где все аплодируют, а в довольно честном зеркале.
— Ладно, — буркнул он. — Пойду я.
И, что было удивительно, пристегнул поводок покороче, не рванул, не подзуживал. Просто вышел.
Рэм, проходя мимо меня, на секунду ткнулся носом в мою ладонь. В его глазах было что-то вроде: «Если чё, ты мне всё равно объясни потом, как правильно, ладно?»
После их ухода площадка некоторое время стояла в растерянной тишине. Обычно после таких сцен начинается новый круг споров: «надо запретить», «надо сдавать экзамен на собаку», «надо вызвать участкового».
Но в тот день молчали даже самые активные.
Первой очнулась тётя Зина:
– Ну… – сказала она, – конечно, хозяин там… своеобразный. Но вообще-то я всё равно считаю, что сейчас собак больше портят, чем раньше.
Я улыбнулся:
– Вы мне одно скажите, Галина Семёновна. Если бы Рэм пришёл с другим хозяином – хотя бы наполовину похожим на этого спортсмена со стаффом – вы бы его так же боялись?
Все дружно посмотрели на спокойного серого пса, который сидел у ноги хозяина и слегка скучал.
– Да нет, – призналась Зина. – Тут не страшно. Тут видно, что… ну… всё под контролем.
– Так вот, – сказал я, – собака – это всегда связка «она плюс человек». И когда мы говорим «плохая собака», чаще всего имеем в виду «нам страшно от того, как с ней обращается тот дядя».
Мама с йорком неожиданно вздохнула:
– Я, наверное, тоже иногда порчу. Я как заведусь, начинаю орать, а он у меня потом целый день по квартире летает, место себе не находит.
Пупсик в подтверждение её слов дернулся у неё на руках и огрызнулся в сторону голубя, который даже не подозревал, что стал источником вселенского зла.
– Не портите, – сказал я. – Но если хотите ему помочь, попробуйте сначала себя чуть потише сделать, а уж потом от него требовать спокойствия.
– Это как с детьми, что ли? – спросила тётя Зина.
– Только честнее, – усмехнулся я. – Собаки не умеют притворяться, что у них «всё нормально».
Через неделю Рэм с хозяином пришли ко мне в клинику.
Это бывает часто: вначале мы сталкиваемся на площадке как «люди из двора», а потом – как «доктор и клиент».
Хозяин зашёл в кабинет, чуть виновато улыбнулся:
– Здрасьте, это мы. Нас на прививку. Вы тогда на площадке были… помните?
Помнил я хорошо. И его, и Рэма, который в этот раз зашёл в кабинет уже не танком, а аккуратно, осматриваясь.
– Как дела? – спросил я у пса, хлопнув по боку.
Тот вздохнул, как будто хотел сказать: «Лучше спрашивай у него».
Хозяин сел на стул, пока я осматривал пса, и вдруг сдулся:
– Слушайте… я тут подумал… Ну, может, вы и правы были. Он у меня дома тоже… как заведённый. То носится, то лежит, как тряпка. И я сам вечно или ору, или валяюсь без сил. Может, он от меня такой…
Вот в этот момент я люблю свою работу особенно.
Когда человек приходит не за волшебной таблеткой, а с признанием: «Кажется, дело не только в собаке».
Мы с ним долго разговаривали. Я объяснял про предсказуемость, правила, про то, что «за себя постоять» у собаки и так в инстинктах – не нужно из неё делать гвардейца. Про то, как хотя бы перестать подзуживать на чужих псин и детей, чтобы самому потом не краснеть.
Он слушал, кивал, иногда оправдывался:
– Я просто… ну, вы понимаете… у меня на работе все на голову садятся, а тут хоть кто-то слушается.
Очень знакомая фраза. Сколько раз я её уже слышал.
– Так он и слушаться начнёт лучше, – подвёл я итог, – когда вы сами перестанете скакать от «фас» до «солнышко» за пять секунд. Для него это не «разные роли», а просто непонятный мир, где от тебя всё время чего-то требуют, но не объясняют, чего именно.
На прощание он осторожно спросил:
– Тут на площадке говорят, что я собаку порчу. Это… можно исправить?
Я посмотрел на Рэма: тот стоял, положив голову ему на колено, и тихо смотрел в глаза.
– Если бы собака была совсем «испорчена», – сказал я, – она бы на площадке не металась между всеми, а шла бы напрямую на соседей. А он каждый раз ищет, за кем тянуться. Значит, не всё потеряно. Пора просто стать тем, за кем ему не страшно.
С тех пор прошло несколько месяцев.
Рэм на площадке всё ещё появляется. Но теперь его выход не похож на танковый прорыв. Хозяин научился заранее звать его, когда видит, что песок под лапами начинает лететь слишком активно. И, что особенно приятно, я больше ни разу не слышал от него бодрое «Дай ему!».
Тётя Зина всё равно ворчит. Это её природное состояние, его уже не исправить:
– Ну, конечно, научили они его своим этим… позитивом. Собаки сейчас тонкие пошли.
Но я пару раз видел, как она спрятала за спиной пакеты с сушками, когда думала, что никто не смотрит, а потом аккуратно подкармливала Рэма из-под лавочки.
Мама с йорком стала меньше визжать и больше ходить с кинологом – настоящий подвиг для человека, который считал, что «я и так всё знаю, я ролики смотрела».
Спортивный парень так и остался оплотом здравого смысла, стафф у него по-прежнему садится при виде каждого ребёнка и терпеливо ждёт, пока его мягкими ладошками погладят по голове.
А я в очередной раз убедился, что ответ на вопрос «кто портит собак» лучше всего видно не в комментариях в интернете, а на живой площадке.
Собаку портит не любовь. Не лакомства. Не комбинезон с ушами и даже не однажды сорвавшийся поводок.
Собаку больше всего портит человек, который использует её как громкоговоритель своих комплексов:
– «Скажите всем, что я сильный».
– «Напугай их, а то мне страшно».
– «Сделай за меня то, чего я сам не решаюсь».
Но есть и хорошая новость: этим же человеком можно и починить.
Стоит хозяину хотя бы раз честно спросить себя: «А я вообще сам предсказуемый? Я не веду себя как погодный фронт: то солнце, то град?» – и собака начинает меняться быстрее, чем лучшие таблетки.
Тот вечер на площадке я запомнил именно из-за контраста.
Сперва люди спорили, кто портит собак:
– площадки,
– дрессировщики,
– интернет,
– «новое поколение».
А потом зашёл один хозяин – и стало ясно, что иногда достаточно просто посмотреть на связку «человек – собака», чтобы ответить на вопрос без лишних теорий.
Грета, кстати, тогда так и пролежала в пыли всё обсуждение. Когда мы с ней выходили с площадки, она встала, встряхнулась, посмотрела на меня своим спокойным лайкиным взглядом и, кажется, сказала:
«Главное, Пётр, чтобы нас сами люди не испортили. А мы, собаки, как-нибудь уже разберёмся». 🙂