В каждом доме есть свой «цербер без поводка».
Это не собака, если что. Это человек, который официально ненавидит всех псов мира и каждого отдельно взятого — особенно, если тот смеет дышать в одном подъезде с его ковриком у двери.
В нашем подъезде этим почётным званием до недавнего времени владела тётя Галя с третьего этажа. Пенсионерка, строгое каре, домашний халат с цветочками, в руках — вечное оружие массового поражения: швабра или тряпка.
Я как ветеринар привык, что к собакам люди относятся по-разному. Кто-то лезет обнимать любого хвоста, кто-то улицу переходит, едва увидев йорка. Но чтобы так, как тётя Галя… Это был прям идейный фронт.
— Уберите свою собаку! — орала она раз в день кому-нибудь из жильцов.
Тон зависел от размера животного: на мопса — чуть тише, на овчарку — так, что лифт подёргивался.
Если в подъезде слышался лай, можно было даже не выглядывать: через минуту из квартиры №37 вылетала тётя Галя, втыкала руки в бока, и начинался митинг.
Я, как водится, в этой войне числился «враг, но свой». Всё-таки Пётр Иванович, ветеринар, интеллигент, в подъезде живёт давно, мусор выносит аккуратно. Поэтому мне доставалось только ворчание:
— Вот вы, вы же врач, вы же должны понимать! Собаки в подъезде — это микробы! Это антисанитария! Это «гуляние прямо у дома»!
Слово «гуляние» произносилось с тем же отвращением, с каким другие говорят «налоговая» или «бывший муж».
Я обычно кивал и уходил. Объяснять человеку, что собака — не источник вселенского зла, а просто собака, я пытался пару раз. Но тётя Галя слушала меня так, как будто я предлагал завести крокодила в детской комнате.
Так бы мы и жили: она — с шваброй, я — с дипломом, собаки — с ошейниками. Но однажды в наш дом въехал он.
Пёс, после которого мир тёти Гали опасно накренился.
Весной на первом этаже освободилась квартира. Через неделю под окнами появились грузчики, коробки и человек с вечной мужской фразой:
— Да нет у меня барахла, чего тут перевозить-то…
Человека звали Костя. Обычный тридцатилетний фрилансер: ноутбук, худи, кеды, вечная кружка кофе. Был бы просто «новый сосед», если бы не одно «но».
Из фургона последним вылез он — крупный рыжий пёс с белой грудкой и хвостом в режиме «пропеллер». Пёс радостно вдохнул запах нашего двора, облизал ближайшего грузчика и счёл знакомством.
— О-го, — сказала тогда тётя Галя, выглядывая из окна, — это что ещё за конь?
Я в тот момент возвращался из дежурства и по привычке присматривался: походка нормальная, вес в порядке, шерсть блестит, глаза живые. С собачьей точки зрения всё прекрасно, с Галииной — конец света.
Костя поднял взгляд, увидел меня, вежливо кивнул:
— Здрасьте. Можно тут пока постоим, он… это… обнюмается?
Я как ветеринар внутри порадовался формулировке: «обнюмается» — святое дело.
Но только пёс сделал три шага к подъезду, как воздух прорезал знакомый боевой клич:
— Уберите свою собаку!
Тётя Галя уже стояла в дверях, как пограничник, только без будки. Глаза — в точку, халат — как знамя.
— В подъезд с этим… нельзя!
— Здравствуйте, — спокойно сказал Костя. — Он привит, обработан, воспитан…
— Мне всё равно! — отмахнулась она. — У нас тут дети ходят, аллергики! Уберите!
Пёс между тем сел, наклонил голову и попытался осторожно понюхать страшную тётю в цветочках. Он ещё не знал, что на планете существуют люди, которые не хотят понюхать его в ответ.
Я, как человек, который потом будет лечить стресс у этого самого пса, решил вмешаться:
— Галина Петровна, да не переживайте вы так. Собака симпатичная, видите, не лезет ни на кого, на поводке…
— А вы, Пётр, ещё и защищаете! — возмутилась она. — Так я и знала. Все вы собачники заодно!
Костя виновато посмотрел на меня:
— Может, я его на руках занесу?
Я представил этого рыжего кабана у него на руках и тётю Галю, смотрящую на эту сцену, и почти почувствовал искры, летящие от её швабры.
— Несите спокойно, — вздохнул я. — У нас тут демократия с поправками.
И так собака по имени Боня (как выяснилось позже) официально заняла первый этаж нашего подъезда.
А тётя Галя — позицию осаждённой крепости.
Боня оказался метисом чего-то охотничьего с чем-то плюшевым. Большой, но мягкий. Тот тип собак, которые вечно уверены, что они всё ещё щенки и прекрасно помещаются к вам на колени, даже если объективно это не так.
Он быстро освоился: выучил маршрут «квартира — подъезд — двор — ближайшая лужа», завёл знакомства со всеми детьми и собаками во дворе, выпросил первый кусок сосиски у дедушки с лавочки.
Только с одним человеком прогресса не было.
— Уберите свою собаку! — звучало из-за двери №37 каждый раз, когда Боня проходил мимо и случайно звякал жетоном о стену.
Костя сперва терпел:
— Я его, правда, держу рядом, вот смотрите, он не прыгает…
— Он ДЫШИТ! — с ужасом отвечала тётя Галя.
Иногда она выскакивала в подъезд и начинала лекцию:
— Вот вы знаете, сколько они микробов носят?! Вот вы знаете, что они потом ковры мне пачкают своими лапами?
Я однажды осторожно заметил:
— Галина Петровна, у вас же ковёр дома, а не в подъезде.
— Сначала в подъезде, потом в доме! — логично парировала она. — Они же ходят!
Не поспоришь.
Однажды Боня, не выдержав, сделал то, что делают почти все добрые собаки, когда на них долго кричат. Он радостно махнул хвостом и… аккуратно лизнул тётю Галю в локоть.
Та взвизгнула так, что из соседних квартир высунулись четыре головы и одна кошка.
— Видели?! Он меня СЛИЗАЛ! Что вы на это скажете, Пётр?!
Я, если честно, хотел сказать «вам повезло, что не откусил», но вовремя вспомнил, что мне ещё жить с этим человеком на одном этаже.
— Скажу, что у вас теперь официально есть фанат, — попытался пошутить я.
— Уберите свою собаку! — повторила она, но голос как-будто стал чуть менее бронебойным.
Конфликт продолжался неделю, две, три.
Тётя Галя жаловалась участковому (тот кивал и исчезал), управляющей компании (там кивали и исчезали), соседям (они сочувствовали, но шли гладить Боню).
В какой-то момент она написала объявление:
«Убедительная просьба выгул собак производить в другой Вселенной. Люди тоже имеют право жить!»
Я, как ветеринар, подумал, что с правами у собак в этой Вселенной всё действительно так себе, но редактировать объявление не стал.
Костя ходил понурый, боялся лишний раз выйти во двор. Боня не понимал, за что его иногда тянут мимо двери №37 короткими рывками.
И вот однажды мир решил слегка встряхнуть тётю Галю.
Это случилось вечером. Я возвращался из клиники, тащил сумку с документами и головой прикидывал, сколько ещё можно жить на кофе и бутербродах, прежде чем организм официально подаст на развод.
В подъезде было необычно тихо. Ни телевизора у Гали, ни привычного шороха её швабры.
С первого этажа донёсся странный звук: Боня скулил.
Скулёж у собак бывает разный. Есть «подай игрушку», есть «обрати на меня внимание», а есть тот, после которого у ветеринара включается внутренний сиренный режим. Вот это было третье.
Я спустился по лестнице и увидел картину: дверь №37 приоткрыта, на коврике — тётя Галя, сидит как-то криво, держится за грудь. Рядом мечется Боня, носом её тычет, поскуливает.
— О, Господи… — выдохнул я, потому что, как ни странно, людей лечить страшнее, чем собак.
— Пётр… — прохрипела она, — что-то мне… нехорошо…
Слава всем богам медицины, у нас в клинике раз в полгода проводят курсы по первой помощи «на случай, если клиенту стало плохо». Я тогда ещё смеялся: «Да кому у нас может стать плохо, мы же не кардиохирургия». Ну да.
Я быстро уложил её поудобнее, померил пульс, давление (аппарат как раз был в сумке — возил домой, чтобы не забыть в следующий раз на работе), вызвал скорую.
Боня всё это время не отходил. То оближет руку, то посмотрит на меня: «Ты там давай, делай что-нибудь».
Он даже не думал убегать к себе в квартиру, хотя дверь Кости была открыта.
Скорую мы дождались втроём. Врачи приехали быстро, сделали своё, забрали Галю в больницу.
Пока носилки выносили, Боня тянулся к ней, а она, ещё толком не придя в себя, прошептала:
— Уберите… собаку…
Но уже без привычной злости. Скорее — по инерции.
Костя потом долго благодарил меня, хотя по факту главное сделал не я, а его рыжий хвост. Именно он поднял шум, когда Галя почувствовала себя плохо, именно он носом выбил дверь, которая надоедливо приоткрылась, именно он выл так, что даже я, уставший, услышал.
— Он вообще мог пробежать мимо, — поражался Костя. — А он…
Я пожал плечами:
— Они часто так. Своих людей они, знаете ли, считают частью стаи, даже если те не в курсе.
— Своих? — переспросил он. — Но она же его терпеть не может.
— Это её проблемы, — сказал я. — Бонины — нет.
Через пару недель тётю Галю привезли обратно. Инфаркта, к счастью, не случилось, только серьёзное предупреждение от организма.
Я встретил её у подъезда. Она похудела, посерела, выглядела, как человек, который побывал на другой стороне жизни и теперь ещё не очень понял, рад он возвращению или нет.
— Как вы? — осторожно спросил я.
— Жива, — буркнула она. — Врачи сказали — мне теперь… нельзя нервничать.
Сказано это было с таким ужасом, будто ей запретили основной вид спорта.
Сзади, на поводке, тянулся Боня. Увидел Галю — замер. Потом медленно подошёл поближе и сел.
Не лез, не прыгал, просто сел и посмотрел снизу вверх.
Галина Петровна отвела глаза. Губы у неё дрогнули.
— Это… тот самый? — спросила она меня так, будто это не собака, а участник преступной группировки.
— Тот самый, — подтвердил я. — Который вас, по сути, и спас.
Повисла пауза.
— Я… — она явно подбирала слова, которых у неё в словаре не было, — я ему… спасибо не успела сказать.
Боня в этот момент решил, что человеческий язык слишком медленный, и аккуратно ткнулся носом ей в ладонь.
Тётя Галя вздрогнула.
Я уже приготовился к «уберите», но она неожиданно прошептала:
— Ладно… пускай.
И всё. Никаких фанфар, никакой торжественной речи, только это её «пускай» — но для человека, который вчера хотел запретить собакам дышать в одном районе, это был почти революционный лозунг.
Дальше началось самое интересное.
Наверное, где-то написано, что после лёгкого испуга от сердца люди становятся мягче. В реальной жизни всё не так романтично: кто-то наоборот озлобляется, кто-то делает вид, что ничего не было.
Но тётя Галя выбрала третий путь: странную дружбу с объектом ненависти.
Сначала я заметил, что её крик «уберите свою собаку!» пропал. Совсем.
Потом — что она стала выходить на лавочку у подъезда аккурат к тому времени, когда Костя шёл гулять с Боней.
Сидит, делает вид, что просто воздухом дышит.
Боня проходит мимо, хвостом машет. Она смотрит строго:
— Ну что ты хвостом вертишь, как мельница? Лапы-то подними повыше, вон всё мокрое…
Слышите, да? Это уже не ненависть. Это контроль с заботой.
Однажды я наблюдал, как Боня, вернувшись с прогулки, мимоходом заскочил к её ногам. Тётя Галя автоматически потянулась рукой — и, заметив меня, тут же отвела.
— Я ничего, я просто… — пробормотала.
— Конечно, — сказал я. — Простая проверка качества шерсти.
На следующий день она уже не отводила.
Вскоре весь подъезд знал, что у нас есть новый утренний ритуал.
Костя выходит с Боней, идёт к двери. Там, на третьей ступеньке, сидит тётя Галя с пакетом сухариков.
— Тебе нельзя, тебе сердце, — наставляет она Костю. — А ему можно. Он молоденький. Вот, на, только не глотай так жадно, подавишься.
Костя сначала смущался:
— Галина Петровна, это же… хлеб. Ему не надо. У него корм…
— Ничего, — отмахивалась она. — Я сама решу, что ему надо.
Боня в это время демонстративно сидел и изображал из себя самую несчастную собаку города: уши прижал, глаза в пол, слюна — ручьём.
Потом она стала давать ему не сухарики, а какие-то специальные кусочки из пакета.
— Это что? — спросил я.
— Внук привёз, говорит, «лакомства для собак». — Она скривилась. — Дожила! Я теперь внука спрашиваю, чем ЛЮДИШКУ кормить… то есть, собачку.
Я тогда впервые услышал, как тётя Галя перескочила с «ваша собака» на «нашу». Незаметно, но чётко.
— Наша собачка опять мимо шла, — сказала она однажды соседке на лестнице. — Так хорошо на меня посмотрела… прям чувствует, что у меня давление.
Соседка кивала, делая вид, что всё это совершенно естественно. А я в голове ставил галочки: стадия отрицания пройдена, стадия торга тоже, началась стадия принятия.
Самый трогательный эпизод я застал случайно.
Возвращаюсь вечером, прохожу мимо лавочки. На лавочке — Галя. Рядом — Боня. Без Кости.
Он сидит к ней бочком, она чешет его за ухом и рассказывает:
— …а они говорят: «Вы к нам не переезжайте, вам же тяжело будет, другой город, климат». А я что, мешать собиралась? Я же вижу, у них там своя жизнь…
Боня слушает внимательно. Иногда подвывает в нужных местах.
— Внук всё некогда, звонит, но всё впопыхах, — продолжает она. — А тут ты, да? Хоть кому пожаловаться можно, не перебьёт.
Я не стал вмешиваться. Притворился кустом, прошёл мимо и только потом дал себе возможность улыбнуться.
Вот так, подумал я, выглядит психотерапия на четырёх лапах.
Пара месяцев спустя Костя привёл Боню ко мне на плановый осмотр.
Собака здоровая, анализы хорошие, поведение — образцово-нахальное.
— Живём, как в коммуналке, — смеялся Костя. — Я выхожу с ним гулять, а Галина Петровна теперь спрашивает: «Ты опять его мало выводил, да?» Я, кажется, стал ответственен перед ней больше, чем перед участковым.
Я как раз закончил слушать Боню стетоскопом, когда в кабинет постучали.
— Можно? — заглянула тётя Галя. — Мне сказали, он тут у вас…
— Проходите, — пригласил я.
Она зашла, оглядела стерильный кабинет, посмотрела на Боню. Тот радостно привстал, хвостом шлёпнул по столу так, что подпрыгнули салфетки.
— Спокойно, — строго сказала она. — Ты же у врача. Поведёшь себя прилично.
Я с трудом удержался, чтобы не засмеяться: человек, который ещё недавно считал сам факт существования врача-ветеринара лишним, теперь отчитывал собак за неподобающее поведение в лечебном учреждении.
Костя в этот момент полез в куртку за чем-то и не видел, как она наклонилась к Боне и неожиданно шёпотом спросила:
— Скажи, сына, а щенка от тебя не отдаёте? Хотя бы одного… маленького. Чтобы ко мне приходил.
Я стоял рядом и сделал вид, что ничего не слышу. У врача вообще удобная позиция: он вроде бы присутствует, но при желании превращается в шкаф.
— Это зачем вам щенок, Галина Петровна? — всё-таки не выдержал я через минуту, когда Костя отвлёкся на заполнение бумаги.
Она смутилась, отвела взгляд:
— Да просто… вдруг у него характер будет… нормальный. Не как у этих… людей.
Потом махнула рукой:
— Только вы никому не говорите! Ещё решат, что я совсем с ума сошла — после больницы собак захотела.
Я пожал плечами:
— У вас, Галина Петровна, прекрасный диагноз: наконец-то начали отличать, что собака — это не источник проблем, а иногда наоборот.
Костя, услышав слово «щенок», оживился:
— Я, кстати, думал… если с кем-то и вязать Боню, то только если щенок останется в хорошем доме. У нас тут, — он кивнул в сторону, — как раз есть один строго контролируемый адрес.
Тётя Галя вспыхнула, как школьница, пойманная на том, что влюбилась в мальчика с соседней парты.
— Вы чего это! Я просто спросила… так, на всякий случай… вдруг когда-нибудь.
Но я-то видел: «когда-нибудь» у неё в глазах уже тихо превращалось в «а может, и скоро».
Не знаю, появится ли у нас в подъезде рыжее щенячье продолжение Бони. В таких историях много «если»: если здоровье позволит, если силы будут, если дети не решат, что маму «надо спасать от глупостей».
Но одно я знаю точно: та самая фраза «уберите свою собаку», которую раньше слышали все стены, превратилась у нас во дворе в другое шептание.
Иногда поздним вечером, когда Костя проходит мимо лавочки, где сидит уже потеплевшая после больницы тётя Галя, она тихонько спрашивает:
— Ну что, герой, погулял?
— Погулял, — отвечает Костя.
— Молодцы, — говорит она и, думая, что никто не видит, пару секунд гладит Боню по шее чуть дольше, чем просто «за компанию».
А я, глядя на всё это, в очередной раз ловлю себя на мысли:
людей собаками не переделаешь. Но иногда именно собака аккуратно расшнуровывает тугие узлы в их голове.
Сначала человек кричит:
— Уберите свою собаку!
Через месяц шепчет:
— А щенка от него не отдаёте?..
И в этот момент я даже не вмешиваюсь. Просто молча радуюсь за всех троих: за рыжего пса, который ничего не понимает, но честно делает своё дело; за соседа, который получил в союзники очень странную, но важную соседку; и за тётю Галю, у которой вместо швабры наконец появился живой повод выйти во двор не ругаться, а ждать.