Иногда мне кажется, что щенков в этой стране заводят не дети.
И даже не родители.
Щенков заводят старики, которые всю жизнь делали вид, что им «не до глупостей».
Просто они никогда в этом не признаются. Формально просит младшее поколение: «Пааап, мааам, ну давай возьмём…» А где-то в углу ворчит дед:
— Только мне этого не хватало. Я с собакой уже в сорок пятом нагулялся, мне теперь покой нужен.
После чего ходит за этим щенком по пятам, как личная охрана.
История с Николаем Петровичем началась именно так — с ворчания.
Я впервые увидел его на обычном, ничем не примечательном приёме.
Плотный, невысокий, в видавшей виды куртке и старой кепке; плечи чуть вперёд, взгляд — настороженный. Тот тип людей, у которых даже в поликлинике лежит привычка стоять в очереди по живой записи, а не по талонам.
В кабинете с ним были ещё трое: мама, папа и двое детей, мальчик и девочка. Но главным объектом внимания, конечно, был тот, кого держала на руках девочка — плюшевый щенок неизвестной породы с ушами, как у локатора, и глазами, в которых отражался весь этот странный мир.
— Здравствуйте, — говорю. — Кто у нас пациент?
Дети хором:
— ЭТО МЫ ВЗЯЛИ ЩЕНКА!!!
Щенок от избытка информации икнул.
Мама виновато улыбается:
— Пётр, это мы к вам на осмотр. Взяли… ну… так получилось. С улицы. Детям обещали, что если будут хорошо учиться… Короче, вот. Мы ж теперь всё по уму, прививки, обработка…
Папа кивает, поддакивает, но видно, что сам пока в лёгком шоке: жизнь делилась на «до щенка» и «после», и «после» началось вчера.
Только один человек в кабинете демонстративно не умилялся. Николай Петрович сидел на стуле у стены, опираясь на палку, и смотрел на всё это с выражением «мне выдали командировочные, но ехать я не собираюсь».
— Я сразу сказал, — сообщал он в пространство, — собака в доме — это морока. Лапы, шерсть, эти ваши прививки… Я, между прочим, на пенсии, а не на военных сборах.
Девочка (позже выяснится, что её зовут Соня) развернулась к деду с таким ужасом, будто он сейчас отдаст щенка обратно на улицу:
— Дед, ну ты же сам говорил, что любишь собак!
— Я говорил, что любил, — буркнул он. — Когда молодой был и колени не скрипели. А сейчас я люблю тапочки и тишину.
Щенок в этот момент выбрал объект, на которого ему жизненно необходимо было обратить внимание, — и это оказался именно дед. Пахло от него табаком, дорогими старыми годами и чем-то ещё очень надёжным. Щенок тянулся из Сониных рук, как магнитом.
— Давайте, — вмешался я, — начнём всё-таки с осмотра, а философские вопросы оставим на потом.
Пока я слушал сердце, проверял зубы и щупал живот щенку, семья рассказывала свою историю.
Дети просили собаку давно. «Чтобы гулять», «чтобы друг», «чтобы как в фильмах». Родители геройски держались пару лет, отбиваясь аргументами про ответственность и грязные лапы. Потом сдались: дети всё всерьёз продумали, даже сделали презентацию — с графиком прогулок и таблицей дежурств.
— Мы решили, что будем брать только если из приюта, — уточнила мама. — Ну, чтобы не покупать, а спасти кого-то. Но в приют доехать не успели. Под подъездом сидел. Как назло.
Щенок слушал эту историю, не мигая, будто проверял: правильно ли его версия совпадает с их.
По некоторым признакам было видно, что «под подъездом» он сидел не первую ночь: подшёрсток сбился, на боку — засохшая грязь.
— А дед? — спрашиваю, пока заношу данные в карту.
— Дед был против. Категорически, — вздыхает папа. — Но мы же с ним давно живём вместе, вот решили, что как-нибудь…
— А дед, между прочим, в войну собак по дворам собирал, — ворчит Николай Петрович. — Сколько я их видел… И цепей, и голода, и всего. Я же знаю, что такое собаку завести. Это не хомяк вам.
Он говорит холодно, но когда щенок, перевернувшись на спине, случайно ударился головой о стол, дед подался вперёд:
— Осторожнее ты там. Уроните меня ещё, потом внуки скажут, что это я не разрешал.
Рефлекс, знаете ли.
Щенка решили оставить у них.
По всем ветпризнакам он меня устроил: сердце бодрое, живот мягкий, паразитов видно не было, возраст — месяца три с копейками. Обычный дворовый ребёнок с перспективой вырасти в идеального семейного терапевта.
— Прививки сделаем по плану, — говорю. — Обработки — тоже. С кормом помогу подобрать. Самое главное — режим. Дети, вы готовы гулять каждый день, а не только когда тепло и каникулы?
Дети серьёзно кивнули, словно подписывали контракт с Вселенной.
— А вы, дед? — спрашиваю уже скорее из вредности, чем по делу.
Он фыркнул:
— Я? Я что, гулять не умею? У меня шагомер больше вашей клиники прошёл.
Глаза при этом как-то вдруг теплее стали. Щенок в этот момент тянулся к нему так настойчиво, что Соне пришлось подойти ближе. Младший брат Лёшка, наоборот, держался сзади: уважал дистанцию, или просто боялся, что щенок окажется сильнее.
Щенок, услышав голос, вытянул шею, уткнулся мокрым носом в дедову ладонь — и замер. Как будто нашёл.
Николай Петрович машинально почесал его за ухом — и тоже замер.
Так, знаете, иногда два человека, долго искали, куда пристроить руки, а потом вдруг находят идеальное место — и притихают.
— Назвали как? — спросил я, чтобы разрядить момент.
— Ещё не решили, — сказала мама. — У нас дома совещание намечается.
— Назовите его хоть Вольфрам, — буркнул дед. — Всё равно потом будете звать «иди-сюда».
Щенок в ответ икнул ещё раз и лизнул ему пальцы.
Следующие пару месяцев я наблюдал за этой историей по эпизодам.
Сначала они приходили на прививку. Потом — за кормом. Потом — «просто спросить».
Щенку в итоге дали имя Ричи — компромисс между «Рыжик», «Рикки» и «Ричард Львиносердечный».
Первый визит после прививки запомнился тем, что пришёл только дед. Без родителей, без детей, без массовки.
Я в это утро уже был немного уставший — выезд, сложный кот, пробка. Захожу в кабинет и вижу: в коридоре сидит Николай Петрович, на поводке у него Ричи. Щенок подрос, уши теперь торчат в разные стороны, хвост — метёлка. Сам дед выглядит… по-другому. Прямее как-то, что ли.
— Мы по записи? — спрашиваю.
— Нет, — смущается. — Я мимо шёл.
С учётом того, что клиника от их дома в двадцати минутах пешком, «мимо» выглядело убедительно.
— У него ничего не болит, — сразу оправдывается дед. — Я просто подумал, вдруг вы посмотрите… ну, так, на всякий случай.
Словом, «просто проверьте, не заболела ли моя радость за ночь».
В кабинет зашли вдвоём. Точнее, вошёл Ричи, а дед зашёл при нём. Пса распирало от счастья: клиника — это же место, где есть запахи других собак, людей, вкусняшек и странных инструментов, которые можно обнюхать.
— Он нормально ест? — спрашиваю, пока осматриваю.
— А как же, — гордо отвечает Николай Петрович. — Я ему кашу варю.
— Стоп, — поднимаю взгляд. — Какую кашу?
Выяснилось, что дед, человек старой закалки, не доверял промышленным кормам. «Что это за шарики такие, собака должна суп есть». Первые пару недель семья даже ругалась из-за этого: я им расписал рацион, мама честно выбрала хороший корм, а дед по утрам подкармливал Ричи с кастрюльки.
— Он же растёт, Пётр, — оправдывается. — Молодому организму калории нужны. А вы ему шарики сухие…
Мы долго спорили. В итоге сошлись на компромиссе: корм — как основа, дедова каша — как редкий бонус, а не ежедневный «бабушкин обед».
Но сам факт был показателен: вчера ещё «мне не нужна здесь собака», сегодня — «ему же кушать надо».
Потом была история с будкой.
Изначально решили, что Ричи будет жить в квартире. Но у семьи была дача, где Николай Петрович проводил половину тёплого сезона. Там — сад, огород, теплица, рай для пенсионера и потенциальный рай для щенка.
На очередном приёме папа раздосадованно рассказывал:
— Дед опять своё. Сказал, что на дачу собаку не повезёт, потому что ему «там хлопот достаточно».
Я делаю пометку про обработку от клещей и спрашиваю:
— Николай Петрович, а вам-то самому собака там чем помешает?
Тот отмахивается:
— Да не нужна она мне на даче. Там земля, работа. Он мне грядки перероет, я его знаю.
Щенок в это время сидит у его ног и смотрит снизу вверх, как на священное овощехранилище.
Через месяц, в разгар лета, мне попадается в телефоне фотография — Соня прислала по вотсапу. На фото — дачный участок. В центре — свежевыстроенная будка, добротная, из гладких досок, с аккуратной крышей. Рядом — Николай Петрович, весь в опилках и гордости. Ричи проходил приёмку, усевшись у порога и положив лапу на дедову ногу.
Под фото подпись: «ДЕД СКАЗАЛ, ЧТО БУДКА ЕГО, А СОБАКА В ГОСТЯХ».
Я сидел в ординаторской, смотрел на эту фотографию и думал, что, возможно, это самая честная подпись за неделю.
Когда человек начинает строить для кого-то жильё, которые вообще-то «не просил», — это диагноз. Не медицинский, человеческий.
Николай Петрович преобразился.
В клинику он теперь заходил не как сопровождающий, а как представитель:
— Мы тут к вам, доктор, по делу.
И «мы» было произнесено так, будто он с собакой состоял в одном профсоюзе.
Разговоры тоже изменились. Раньше он жаловался на давление, цены, правительство, соседей. Теперь — на погоду («собаку гулять трудно, всё мокро»), на городскую службу («песка на дорожки не досыпают, псу скользко»), на производителей мячиков («почему так быстро рвутся, я вон свой футбольный десять лет гонял»).
Мне особенно запомнилась одна сцена. Они пришли на плановую обработку, дети в этот раз не смогли — школа, кружки. В кабинете только я, дед и Ричи.
Пока я готовил капли, Николай Петрович, глядя куда-то в окно, сказал тихо, как будто сам себе:
— Вы знаете, Пётр… Я сначала думал, что они с ума сошли. В такое время… Собака… А потом сижу как-то на лавочке, он голову мне на колено положил, тяжёлую такую, тёплую. И вдруг поймал себя на мысли: интересно, а я бы сам сейчас без него зачем вставал?
Я промолчал. Есть моменты, когда ветеринару лучше поменьше говорить и побольше слушать.
— Молодые они… у них работа, телефоны, суета. Я и сам такой был. А старому… Ну, знаете как, вроде всё уже. Дом стоит, дети выросли, войну пережил, страну пережил. И сам себя спрашиваешь: «Ну и чего ты теперь, Николай Петрович?»
Он вздохнул, почесал собаку за ухом.
— А тут этот дурной мальчишка. И надо ему пять раз в день объяснять, что курицу со стола тырить нельзя, что к машине близко не подходи, что лягушку в рот брать — плохая идея. И ты, выходит, ещё кому-то нужен. Не для вида, а по-настоящему. Потому что без тебя он погибнет. Вот и живёшь.
Я делал вид, что занят шприцами, чтобы не смотреть ему в глаза.
Иногда такое лучше слушать боковым зрением.
Самый сильный эпизод случился осенью.
Позвонила мама Сони дрожащим голосом:
— Пётр, мы… можно, мы к вам заедем? У нас всё нормально, просто надо показать… Дед настаивает.
Когда они вошли в кабинет, я первое время не понял, что именно поменялось. Ричи подрос — стал подростком с длинными конечностями, которыми он пока не знал, как управлять. Соня вытянулась и обзавелась первым подростковым «не смотрите на меня». Папа похудел. Мама выглядела уставшей.
А вот Николай Петрович… он стал каким-то прозрачным. Вроде тот же — кепка, палка, любимая фраза наготове. Но в плечах появилась хрупкость, как в старых альбомах, когда край страницы вот-вот отломится.
— Мы к вам с благодарностью, — начал он вместо «здравствуйте». — И с просьбой.
Я насторожился.
Выяснилось, что месяц назад Николаю Петровичу поставили диагноз. Тот самый, от которого обычно не отмахиваются: сердце. «Группа риска», «режим», «не перегружаться». Он рассказывал сухо, словно чужую историю. Детям, судя по срывающемуся голосу мамы, подробностей не сказали.
— Мне много не надо, — сказал он. — Но я вот о чём думаю: мы, допустим, уйдём… ну, я имею в виду, я. А этот… — он кивнул на Ричи, который тем временем пытался забраться к нему на колени целиком, — как без меня? Вы уж им скажите, что собак надолго заводят. Чтобы потом не… ну, вы понимаете.
Он говорил прямо, без пафоса. Как человек, который привык всё рассчитывать по складам и по походам.
Я посмотрел на родителей. У них на лицах была та самая смесь: страх, вина, желание всё исправить и непонимание, как.
— Мы никогда… — начала мама. — Пап, о чём ты… Конечно…
— Вы не обещайте, — неожиданно мягко остановил её Николай Петрович. — Вы просто знайте: он теперь наш общий. Не только ихний щенок «для детей». Он мой напарник. Он мне ночами дышать помогает. Когда приступы — он рядом ложится, грудью своей тёплой толкает.
Он перевёл взгляд на меня.
— Я просто хотел, чтобы вы знали. Что, если что… его надо будет беречь. Я к нему, знаете, как к последнему экзамену. Дожил, думаю, до собаки.
Фразу он произнёс с лёгкой усмешкой, но в голосе звякнуло что-то такое, от чего даже Ричи перестал ерзать и уставился на хозяина.
— Дожил не зря, — добавил он уже совсем тихо. — А то всё казалось: ну и чего я тут вообще сижу, кислород перевожу.
Я поймал себя на том, что очень внимательно перекладываю пустой шприц с места на место, чтобы не встречаться с ним взглядом. У ветеринаров это профессиональное: мы умеем сдерживаться, но не всегда.
— Знаете, — сказал я наконец, — когда ко мне приводят щенков «для детей», я почти всегда подозреваю, что главный заказчик — кто-то старше. Просто дети умеют громче просить.
Николай Петрович усмехнулся:
— Ну да. Я вот тоже руку не поднимал. А они подняли — за всех.
После этого разговора у нас появилась новая традиция.
Раз в пару месяцев Николай Петрович приходил не «просто проверить собаку», а «просто поболтать».
Мы обсуждали погоду, цены, пешие походы, книги. Иногда — сердце. Я говорил о дозированных нагрузках, он слушал и делал по-своему. Но главным лекарством всё равно оставался Ричи.
Щенок вырос в того самого пса, которым и должен был стать: не идеальный по правилам дрессировки, но идеальный по правилам жизни. Он не знал всех команд, зато знал, когда деду плохо. Он мог тянуть на поводке чужих, но рядом с Николаем Петровичем шёл так осторожно, будто нёс стеклянную вазу.
Дети росли, успевали поссориться с собакой и помириться в тот же день.
Родители привыкали, что «гулять вечером» — это уже не блажь, а святое.
А я всё думал: если бы кто-то несколько лет назад сказал этому упрямому фронтовику, что он будет строить будку, варить кашу и рассказывать врачу, что «пёс у меня характерный, но хороший», — тот бы только рукой махнул.
Последний наш разговор случился поздней зимой.
Николай Петрович зашёл один. Без собаки. Без палки, кстати, тоже — опирался на стену.
— Он где? — машинально спросил я, потому что уже привык видеть их парой.
— На улице, — ответил он. — С Сонькой. Говорю: «К доктору я сам, а то вы ему всю клинику разнесёте».
Он сел на стул, поправил кепку. Лицо было спокойное, даже какое-то светлое.
— Я, Пётр, недолго вас задержу, — сказал он. — Хотел просто… ну, сказать. Пока время есть.
Я насторожился, но ничего не сказал.
— Вы тогда спрашивали, зачем мы его завели, — напомнил он. — Я много думал. Сначала ведь правда казалось, что это дети. Им же сейчас всё надо сразу: щенка, велосипед, телефон… Я ругался, думал: навешали себе заботу.
Он улыбнулся уголком губ.
— А сейчас думаю: может, это меня кто-то сверху пожалел. И прислал вот этого идиота с ушами. Чтобы я последние годы не сидел, как мебель, в углу. Чтобы было кому рассказывать, не боясь, что скажут «деда понесло». Чтобы кто-то радовался, когда я утром просыпаюсь, а не наоборот.
Он посмотрел на меня пристально:
— Вот вы, как врач, скажите: человек, у которого собака есть, он по статистике дольше живёт?
— Есть такие исследования, — ответил я. — Реально снижается уровень стресса, давление стабилизируется, больше движения…
— Вот и я про то, — кивнул он. — Значит, я ещё немного задолжал миру. Раз мне выдали терапевта с хвостом.
Помолчал, а потом добавил тихо, без пафоса:
— Спасибо вам за него. Если бы тогда вы сказали: «не берите, много хлопот», я бы с радостью вас послушал. Я вообще люблю, когда врачи всё запрещают, легче отмазаться. А вы, гад, только прививки расписали да про корм рассказали. Пришлось жить дальше.
Фраза «гад» прозвучала с такой теплотой, что я принял её как комплимент.
— Николай Петрович, — говорю, — это не я. Это они. Дети.
— Да ладно, — махнул он. — Дети уехали бы в город, учебы, семьи. А вы вот сидите тут, подпись ставите, что «здоров, годен к дальнейшей жизни».
Он встал, чуть опираясь на кресло.
— В общем, если что, знайте: я дожил не зря.
Он словно поставил точку в предложении, которое писал всю жизнь.
Через несколько месяцев мне позвонила Оля, его дочь.
Голос был уже без дрожи — усталый такой, пустой.
— Пётр, папы не стало, — сказала она. — В больнице. Быстро.
Мы помолчали.
Я спросил про Ричи.
— Держится, — ответила она. — Первые дни искал его по комнатам. Ложился у кровати, ждал. Сейчас чаще с Соней. Она с ним уроки делает, на экзамены готовится. Папину будку мы на даче оставили. Сын говорит, что это теперь «дом деда Николая».
Через какое-то время они пришли в клинику, уже без него. Соня вытянулась, стала совсем подростком. Ричи поседел на морде. В их взглядах было много грусти, но уже без той обжигающей боли.
— Он… — начала Оля и запнулась. — Папа, в смысле, в последние дни всё про собаку спрашивал. «Вы его не отдавайте, слышите, не в приют, я вам не прощу». Пришлось обещать.
Я посмотрел на Ричи. Тот рассматривал стены, но время от времени поворачивал голову к двери, будто всё ещё ждал, что она откроется и в кабинет войдёт знакомый человек с палкой и своей неизменной фразой: «Ну что, доктор, как наши дела?»
— Не переживайте, — сказал я. — Вы же сами уже понимаете: это не вы его держите, это он вас держит. Пока гуляете — живёте.
Они кивнули, каждый по-своему.
Иногда, по вечерам, когда клиника наконец затихает и я остаюсь один, я вспоминаю их — Николая Петровича с его «мне покой нужен» и Ричи с его квадратными ушами.
Вспоминаю, как дети просили щенка «для себя», как родители спорили про уборку, как дед ворчал про будку.
И как в итоге этот щенок стал кому-то последним, но очень точным доказательством того, что жизнь всё ещё продолжается.
Дети просили щенка.
Первые пару недель они, конечно, носились с ним, как с новой игрушкой: фоточки, поводки, «смотри, он лапу даёт». Потом у них начались свои дела — школа, друзья, телефоны, экзамены. Это нормально, так и должно быть.
А дед…
Дед влюбился. По-тихому, без признаний, без лайков. Влюбился так, как влюбляются люди, которые слишком хорошо знают цену времени. Когда каждое утро — бонус, а каждая прогулка — маленький подарок, потому что никогда не знаешь, сколько их ещё осталось.
Он строил будку, варил кашу, ругался на поводок, учил команды, рассказывал истории, спрашивал врача про сердце и всё время повторял: «А я ещё, оказывается, могу кому-то быть нужен».
Когда он сказал «дожил не зря», я тогда только кивнул.
А потом понял, что это, наверное, самая высокая оценка работы — не моей, ветеринарной, а вообще человеческой. Когда в чьей-то жизни появляется существо, ради которого он говорит такую фразу.
И каждый раз, когда ко мне приходят родители с репликой: «Дети просят щенка, мы не знаем, согласиться или нет», я смотрю на бабушку или деда, которые стоят рядом и делают вид, что им всё равно.
И думаю: может быть, это не дети просят.
Может, это жизнь стучится в дом ещё раз — на четырёх лапах, с кривыми ушами и мокрым носом.
Чтобы кто-то однажды тоже смог сказать шёпотом, без пафоса, гладя по голове своего пса:
— Ну вот. Значит, дожил всё-таки не зря.