Вечер опускался на город тяжёлой серой шалью, присыпая мостовые колючей февральской крошкой. Анна стояла перед зеркалом, и её пальцы слегка дрожали, когда она застёгивала крохотные жемчужные пуговицы на запястьях. Платье было особенным — цвета густого вина, из тяжёлого шёлка, который приятно холодил кожу. Оно ждало своего часа три года, ровно столько, сколько длился их союз с Игорем.
Сегодня была их годовщина. Игорь обещал сюрприз. Он позвонил утром, голос его звучал глухо, с какой-то странной, непривычной торжественностью.
— Анечка, будь в «Золотом лебеде» к семи. Я заказал наш столик. Пожалуйста, надень то самое платье. Это будет вечер, который мы никогда не забудем.
Анна улыбнулась своему отражению. Она видела в зеркале женщину, чьё счастье казалось незыблемым, как гранитная набережная Невы. Игорь был её тихой гаванью, человеком слова и дела. А рядом всегда была Катя — лучшая подруга, названая сестра, с которой они делили и радости, и горести ещё с гимназических скамей.
Странно только, что Катя не отвечала на звонки последние два дня. «Наверное, опять завалена заботами в своей лечебнице», — подумала Анна, набрасывая на плечи меховое манто.
Дорога до ресторана заняла вечность. Пробки забили улицы, снег повалил гуще, превращая свет фонарей в размытые желтые пятна. Анна смотрела в окно такси и вспоминала их первую встречу. Игорь тогда подхватил её, поскользнувшуюся на обледенелых ступенях почтамта, и так и не выпустил её руку из своей. Казалось, так будет всегда.
Ресторан «Золотой лебедь» встретил её приглушённым светом хрустальных люстр и нежным плачем скрипки. Запах дорогого табака, корицы и свежих лилий кружил голову. Метрдотель, статный старик с безупречной выправкой, склонил голову:
— Сударыня, ваш спутник уже ожидает. Позвольте проводить вас.
Анна шла за ним, ощущая, как каблуки тонут в мягком ковровом ворсе. Сердце почему-то забилось не в такт музыке. Какое-то недоброе предчувствие, острое, как игла, кольнуло под рёбрами. Она списала это на волнение перед подарком. Может быть, он решится на тот самый шаг, о котором они говорили вскользь?
Они миновали общий зал и вышли к уединённой нише, скрытой тяжёлыми бархатными гардинами. Метрдотель отодвинул занавес, и Анна замерла.
Света было мало — лишь робкое пламя нескольких свечей в серебряном подсвечнике. За столиком сидел Игорь. Но он был не один.
Напротив него, вполоборота к входу, сидела женщина. Знакомый изгиб плеч, светлые волосы, собранные в небрежный узел. Катя. На ней было простое чёрное платье, и она казалась бледнее обычного. Но страшным было не её присутствие. Страшным было то, как их руки лежали на скатерти. Пальцы Игоря крепко, почти судорожно переплелись с пальцами Кати. Они не просто сидели рядом — они составляли единое целое, отделённое от всего мира невидимой, но непроницаемой стеной.
При появлении Анны Игорь не вскочил, не улыбнулся. Он лишь медленно поднял голову, и в его глазах Анна увидела не вину, а какую-то выстраданную, тяжёлую решимость.
Катя вздрогнула. Она медленно повернула лицо, и Анна увидела, что глаза подруги опухли от слёз. Тушь размазалась, придавая её облику вид болезненный и даже жалкий.
— Аня... — выдохнул Игорь, и голос его треснул, как тонкий лёд.
Анна стояла неподвижно, чувствуя, как шёлк платья вдруг стал неподъёмным, словно налился свинцом. Тишина в нише стала такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Музыка из зала доносилась сюда как будто из другого измерения.
— Что это значит? — тихим, чужим голосом спросила Анна. — Игорь, это и есть твой сюрприз?
Катя не выдержала. Она всхлипнула, прижимая свободную руку к губам, а другой ещё сильнее вцепилась в ладонь Игоря. Она смотрела на Анну снизу вверх, и в этом взгляде было столько мольбы и одновременно какого-то жуткого облегчения, что Анне захотелось закрыть глаза.
— Прости нас, Анечка... — прошептала Катя, и слеза скатилась по её щеке, падая прямо на белоснежную скатерть. — Прости... Мы больше не можем врать. Ни тебе, ни себе. Это выше наших сил.
Игорь сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.
— Садись, Анна. Нам нужно всё обсудить. Сегодня всё должно закончиться. Или начаться.
Анна смотрела на их переплетённые руки и чувствовала, как внутри неё что-то с тихим звоном обрывается. Мир, который она так бережно строила три года, рассыпался прахом под звуки ресторанной скрипки.
Анна не села. Она продолжала стоять, прямая и неподвижная, словно изваяние из того самого мрамора, которым были облицованы стены «Золотого лебедя». Ноги сделались ватными, но какая-то древняя, гордая сила внутри не позволяла ей рухнуть. Она смотрела не на Игоря, а на их руки. Те самые руки, что ещё вчера обнимали её за плечи, и те самые руки, что плели ей косы в детстве, когда они с Катей мечтали о прекрасных принцах.
— Обсудить? — эхом отозвалась Анна. Её голос, на удивление, не сорвался на крик. Он звучал сухо и ломко, как палая листва под ногами. — Что именно, Игорь? Цвет скатерти на ваших будущих посиделках? Или то, как долго вы оттачивали это искусство предательства за моей спиной?
Игорь наконец отпустил руку Кати. Он медленно поднялся, и Анна заметила, как сильно он осунулся за последние дни. Под глазами залегли тени, лицо казалось серым. Он попытался сделать шаг к ней, протянуть ладонь, но Анна отшатнулась, словно от удара.
— Не смей, — отрезала она. — Рассказывай. Я хочу знать всё. Каждое слово, каждый день. Раз уж вы решили «больше не врать», так извольте выплеснуть эту правду до самого дна.
Катя снова всхлипла, закрыв лицо платком. Её плечи мелко дрожали. Этот плач, когда-то вызывавший у Анны острое желание защитить и утешить, теперь вызывал лишь глухое раздражение. Ей казалось, что подруга крадёт у неё даже право на страдание, выставляя свою муку напоказ.
— Это началось летом, — начал Игорь, глядя куда-то поверх головы Анны. — Помнишь, когда ты уезжала к тётке в деревню на целый месяц? У Кати тогда случилась беда в больнице, какой-то тяжёлый случай с пациентом, проверки... Она позвонила мне, потому что не хотела тебя тревожить. Ей просто нужно было выговориться.
Анна горько усмехнулась. — Как благородно. И ты, конечно, не смог отказать в утешении.
— Я не оправдываюсь, — голос Игоря набрал силу, в нём прорезались нотки той самой честности, которую он считал своим главным достоинством. — Мы сами не заметили, как это произошло. Сначала были просто разговоры. Потом чай в парке. А потом... Аня, я никогда не чувствовал ничего подобного. С тобой мне было спокойно и надёжно. С Катей я словно впервые начал дышать.
— Дышать? — Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Значит, со мной ты задыхался? Три года я была для тебя удавкой?
— Нет, не говори так! — Катя наконец подняла голову. Её глаза, красные от слёз, лихорадочно блестели. — Ты была для нас святой. Мы ненавидели себя за каждый взгляд, за каждое тайное слово. Мы пытались расстаться. Клянусь тебе, раз десять мы решали, что это всё — безумие, что мы не имеем права разрушать твою жизнь! Но город маленький, Аня... Мы сталкивались случайно, и всё начиналось заново.
— И поэтому ты, Катя, вчера выбирала со мной шторы для нашей с Игорем спальни? — Анна сделала шаг к столу, нависая над подругой. — Ты улыбалась, прикладывала ткань к щеке и говорила, что этот цвет подчеркнёт мои глаза. В то время как сама уже знала, что сегодня уничтожишь меня?
Катя съёжилась, вжимаясь в спинку кресла. — Я хотела, чтобы у тебя осталось что-то красивое... Я не знала, как уйти!
— Хватит! — Анна ударила ладонью по столу. Звон столового серебра заставил соседние столики обернуться, но ей было всё равно. — Ваша жалость смердит хуже вашего вранья. Вы привели меня сюда, в наш ресторан, в мой праздничный вечер, чтобы устроить это судилище? Чтобы я дала вам своё благословение?
Игорь тяжело вздохнул и сел обратно. Он налил в бокал воды, но рука его так дрожала, что капли пролились на дорогую ткань. — Я решил, что так будет честнее. Я не мог больше возвращаться в дом, где пахнет твоими духами, и делать вид, что планирую наше будущее. Мы с Катей решили... Мы уезжаем.
Эти слова ударили больнее всего. — Уезжаете? Куда?
— На север, — ответил Игорь. — Мне предложили место на заводе, в глуши. Там нас никто не знает. Там не будет этого груза прошлого. Мы начинаем с чистого листа.
Анна посмотрела на них обоих. Они выглядели как два заговорщика, как два преступника, которые уже отбыли своё наказание в собственной совести и теперь требовали свободы. Они создали свой мирок внутри её жизни, выели его изнутри, как термиты выедают дерево, оставив лишь тонкую кору, которая теперь рассыпалась под её пальцами.
— С чистого листа, — повторила она медленно. — А мой лист? Вы его просто скомкали и выбросили в камин? Катя, мы же клялись на крови в детстве. Мы же обещали, что ни один мужчина не встанет между нами.
— Мужчина — нет, — прошептала Катя. — Но любовь... Аня, если бы ты знала, какая это боль — любить того, кого ты не имеешь права даже коснуться.
— Не смей произносить это слово, — прошипела Анна. — Ты не знаешь, что такое любовь. Любовь — это преданность. Это когда ты не идёшь за утешением к чужому жениху, когда тебе плохо. Это когда ты бережёшь покой того, кто тебе дорог.
В этот момент к столику подошёл официант. Он неловко замер, чувствуя витающее в воздухе напряжение. — Желаете сделать заказ? Или подавать горячее?
— Подавайте всё, — вдруг громко сказала Анна, опускаясь на свободный стул. Её движение было резким, почти механическим. — Мы же здесь ради праздника, не так ли? Годовщина! Три года лжи, предательства и тайных вздохов. Такое нужно отметить с размахом.
Игорь и Катя переглянулись. В их глазах читался ужас. Они ожидали слёз, истерики, того, что Анна убежит, рыдая, в холодную ночь. Но её ледяное спокойствие пугало больше, чем любой крик.
— Аня, не надо... — начал было Игорь.
— Нет, надо, дорогой. Надо. Ведь я ещё не подарила тебе свой подарок. Ты ведь так любишь сюрпризы.
Анна открыла сумочку и медленно достала оттуда маленький белый конверт. Она не положила его на стол, а прижала к груди, глядя прямо в глаза Игорю. В её голове созрел план, горький и страшный, как само это свидание. Она знала то, о чём они ещё не догадывались. И эта правда была способна превратить их «чистый лист» в пепелище.
— Знаешь, Игорь, — сказала она, и на её губах появилась странная, почти нежная улыбка. — Прежде чем вы отправитесь на свой север, вам стоит узнать одну маленькую подробность нашего «спокойного и надёжного» прошлого.
Катя затаила дыхание. Игорь нахмурился.
— Какую подробность? — спросил он.
Анна медленно положила конверт на середину стола, прямо между их сцепленными руками. — Ту самую, из-за которой твой отъезд в глушь станет не побегом к счастью, а дорогой в личный ад для вас обоих.
Тишина, воцарившаяся за столиком, была иной, чем прежде. Если раньше она была наполнена горечью и стыдом, то теперь в ней поселился холодный, липкий страх. Белый конверт лежал на скатерти, как неразорвавшийся снаряд. Пламя свечи отражалось в глянцевой бумаге, отбрасывая дрожащий блик на лицо Игоря.
— Что это, Анна? — голос Игоря стал совсем тихим. Он не решался коснуться бумаги, словно она была раскалена.
Анна не спешила. Она медленно сняла одну перчатку, палец за пальцем, аккуратно расправила ткань и положила её рядом с приборами. Каждое её движение было исполнено того спокойствия, которое предшествует обвалу в горах.
— Это то, что я хотела вручить тебе в самом конце нашего ужина, — произнесла она. — Когда скрипач закончил бы играть нашу любимую мелодию, когда ты, возможно, поднял бы бокал за наше будущее. По иронии судьбы, это тоже своего рода прощание с прошлой жизнью.
Катя, не сводя глаз с конверта, протянула к нему дрожащую руку, но Игорь опередил её. Он взял конверт, надорвал край и достал сложенный вдвое листок. Это была справка из частной клиники, где Анна обследовалась в прошлом месяце.
Секунды потекли медленно, как густой мёд. Анна видела, как глаза Игоря бегали по строчкам, как они расширялись, наливаясь непониманием, а затем — осознанием. Его лицо, и без того бледное, стало мертвенно-белым.
— Девять недель… — прошептал он, едва шевеля губами.
Катя резко выхватила листок. Она впилась в него взглядом, и Анна увидела, как её пальцы начали рвать бумагу по краям, неосознанно, в каком-то судорожном порыве.
— Аня, ты… ты беременна? — голос Кати сорвался на высокий, почти птичий крик.
— Да, Катенька, — ласково ответила Анна, и эта ласка была страшнее яда. — Именно поэтому я последние две недели так плохо себя чувствовала. А ты всё спрашивала: «Почему ты такая бледная, Анечка?». Помнишь? Ты предлагала мне купить витамины. Как видишь, витамины мне теперь понадобятся вдвое.
Игорь закрыл лицо руками. Его плечи, широкие и крепкие, на которых Анна всегда чувствовала себя защищённой, теперь поникли. Он выглядел сломленным.
— Почему ты не сказала раньше? — глухо спросил он сквозь пальцы. — Почему молчала?
— Я хотела сделать сюрприз, — Анна горько усмехнулась, подчеркивая его же собственное слово. — Я думала, что в нашу годовщину это будет самым великим даром. Я представляла, как мы будем выбирать имя, как будем обустраивать детскую… Но ты уже выбрал для нас другой путь. Путь на север. В глушь. Вдвоём с «той, с кем ты начал дышать».
Она повернулась к Кате, которая сидела, прижав листок к груди, словно надеясь, что буквы исчезнут от тепла её тела.
— Теперь скажи мне, подруга, — продолжала Анна, — как тебе такая правда? Ты готова строить своё счастье на пепелище, зная, что в этом доме всегда будет незримо присутствовать ребёнок, которого твой мужчина бросил ещё до рождения? Ты готова смотреть в его глаза и видеть в них не только любовь к тебе, но и вечный упрёк за то, что он предал свою плоть и кровь ради твоего утешения?
Катя затряслась всем телом. Она посмотрела на Игоря, ища в нём поддержки, но он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на столе. Между ними пролегла пропасть, которую невозможно было перешагнуть. Любовь, которая казалась им роковой и возвышенной, в одно мгновение превратилась в нечто грязное и постыдное.
— Я не знала… Игорь, я не знала… — запричитала Катя, её голос переходил в истерику. — Если бы я знала, я бы никогда не позволила…
— Не позволила бы чего? — перебила её Анна. — Любить его? Или в ложь играть? Ты ведь знала, что у нас семья. Ты знала, что мы планируем жизнь. Факт наличия или отсутствия ребёнка не меняет сути твоего предательства. Он лишь делает его необратимым.
Игорь наконец поднял голову. В его глазах была такая бездна отчаяния, что на мгновение Анне стало его почти жаль. Почти.
— Аня, я… я не могу его оставить, — выдавил он. — Ребёнка. Это же мой сын. Или дочь.
— Твой, — подтвердила Анна. — Но ты уже выбрал свой билет. Ты уже собрал вещи. Ты уже пообещал Кате новую жизнь на севере. Поезжай. Я не буду тебя держать. Я не буду подавать на алименты, я не буду звонить и просить о помощи. Я справлюсь сама. У меня есть родители, у меня есть работа. А у тебя будет твоя великая любовь, оплаченная ценой предательства собственного дитя.
Игорь посмотрел на Катю. Его взгляд был уже не тем, что десять минут назад. В нём не было нежности. Была лишь тяжесть долга, смешанная с внезапно вспыхнувшей неприязнью. Катя почувствовала это. Она инстинктивно отодвинулась от него, её рука, лежавшая на столе, медленно поползла назад, к краю.
— Ты ненавидишь меня теперь? — прошептала Катя, глядя на Игоря. — За то, что я стала причиной всего этого?
Игорь промолчал. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Вот видишь, — сказала Анна, поправляя причёску. — Ваш «чистый лист» уже заляпан грязью. Вы ещё не уехали, а уже начали винить друг друга. Катя, ты всю жизнь будешь бояться, что он вернётся ко мне ради ребёнка. А ты, Игорь, будешь в каждой её улыбке видеть моё лицо и слышать мой голос. Ваша любовь превратится в пытку.
Она встала. Шёлк платья зашуршал, привлекая внимание редких посетителей. Анна чувствовала, как внутри неё закипает странная, холодная ярость, дающая ей силы.
— Приятного аппетита, — бросила она, глядя на нетронутые закуски. — Я ухожу. Игорь, не ищи меня. Вещи я соберу завтра сама, пока ты будешь на работе. Ключи оставлю на тумбочке.
— Аня, постой! — Игорь вскочил, опрокинув бокал. Красное вино хлынуло на скатерть, расплываясь огромным кровавым пятном. Оно быстро пропитало справку, уничтожая строчки о девяти неделях.
Анна даже не обернулась. Она шла через зал, мимо скрипача, который как раз заиграл ту самую мелодию — старинный романс о разлуке. Она шла с высоко поднятой головой, чувствуя, как холодный февральский ветер уже врывается в распахнутые двери ресторана, обещая ей долгую, трудную, но честную зиму.
Выйдя на крыльцо, она глубоко вдохнула морозный воздух. Сердце всё ещё болело, но это была уже не та тупая боль от предательства. Это была боль живого человека, который готовится к долгому пути. Она достала телефон и удалила контакт «Катя». Затем — «Игорь».
Снег падал крупными хлопьями, заметая следы её прошлой жизни. Анна подозвала такси.
— Куда едем, красавица? — спросил водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами.
— В новую жизнь, — ответила Анна, садясь на заднее сиденье. — Но сначала — к маме.
Машина тронулась, и огни «Золотого лебедя» быстро скрылись за пеленой метели. Она не знала, что в этот самый момент в нише ресторана Игорь сидел, обхватив голову руками, а Катя тихо плакала в углу, понимая, что сюрприз действительно удался. Но это была уже не её история.
Дом матери встретил Анну запахом сушёной мяты и старой мебели — ароматами детства, которые всегда казались незыблемыми. Мария Степановна не задавала лишних вопросов. Увидев бледное лицо дочери и её пустой, застывший взгляд, она лишь молча обняла её, помогая снять отяжелевшее от влаги манто.
— Всё, доченька, всё... Ты дома, — шептала мать, гладя её по волосам.
Только здесь, на старой кухне под тиканье ходиков, Анна позволила себе заплакать. Это были не те слёзы, что лились у Кати в ресторане — картинные и жаждущие прощения. Анна плакала навзрыд, оплакивая свою веру в людей, свою разрушенную мечту о тихом семейном счастье и ту девочку-подружку, которой больше не существовало.
Прошло две недели. Февральская стужа сменилась робкой мартовской оттепелью. Анна жила как в тумане: работа, дом, редкие прогулки по заснеженному парку. Игорь звонил каждый день. Сначала он умолял о встрече, потом требовал, ссылаясь на своё право знать о ребёнке, а под конец начал просто молчать в трубку, когда она поднимала её. Она не отвечала. Каждое слово от него теперь ощущалось как прикосновение к открытой ране.
Однажды вечером, когда Анна возвращалась с работы, она увидела у подъезда его машину. Игорь стоял, прислонившись к дверце, осунувшийся и какой-то непривычно неопрятный. Увидев её, он бросился навстречу.
— Аня, выслушай меня! Только пять минут, — его голос дрожал.
— Мы всё обсудили в «Золотом лебеде», Игорь. Мне казалось, вы с Катей уже должны быть где-то под Архангельском.
Игорь горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько самобичевания, что Анна невольно остановилась.
— Катя уехала одна, — сказал он. — Неделю назад. Мы не смогли, Аня. Каждый раз, когда мы пытались заговорить о будущем, между нами вставал тот вечер. И ты. И... ребёнок. Она плакала, винила себя, потом начала винить меня. Говорила, что я никогда не забуду тебя из-за младенца. В конце концов, она просто собрала вещи и исчезла. Написала записку, что не может быть «заместительницей счастья».
Анна слушала его, и странное чувство пустоты наполняло её грудь. Ей не было радостно от того, что их союз распался. Не было торжества. Была лишь усталость.
— И что теперь? — спросила она. — Ты пришёл сказать, что свободен?
— Я пришёл сказать, что я чудовище, — Игорь сделал шаг ближе, но Анна предостерегающе подняла руку. — Я погубил всё, что у нас было. Я не прошу тебя вернуться — я знаю, что такое не прощают. Но позволь мне... позволь мне просто быть отцом. Я не уеду на север. Я останусь здесь. Буду помогать, буду обеспечивать. Только не вычеркивай меня из жизни маленького человека.
Анна посмотрела на него. В лучах заходящего солнца его фигура казалась зыбкой. Она видела в нём того мужчину, которого любила, но сквозь этот образ проступал другой — человек, способный на предательство в самый важный момент.
— Хорошо, Игорь, — тихо произнесла она. — Ты будешь отцом. По закону и по совести. Но ты никогда больше не будешь моим близким человеком. Мы будем общаться через юристов или коротко, по делу. Это всё, что я могу тебе дать.
Он кивнул, низко опустив голову, и в этом жесте было смирение осуждённого.
Прошёл год.
Город снова зацветал. Майское солнце щедро золотило купола церквей и нежную зелень лип. Анна шла по набережной, толкая перед собой коляску из светлого тростника. В коляске, пуская пузыри и пытаясь поймать солнечный зайчик, лежал маленький Алёшка — точная копия Игоря в его лучшие годы, но с глазами Анны.
Она присела на скамейку, подставив лицо тёплому ветру. Её жизнь теперь была наполнена другими смыслами. Боль не ушла совсем, она просто отодвинулась на задний план, превратившись в едва заметный шрам, который ныл только к перемене погоды.
В сумке завибрировал телефон. Это было сообщение от незнакомого номера. Анна помедлила, прежде чем открыть его.
«Здравствуй, Аня. Я знаю, что ты не хочешь меня слышать. Я живу в небольшом посёлке у Белого моря. Работаю в местной школе, лечу детей. Здесь много снега и тишины. Я часто вижу тебя во сне, такой, какой ты была в тот последний вечер — в винном платье. Я не прошу прощения, я просто хочу, чтобы ты знала: я каждый день молюсь о тебе и о малыше. Будь счастлива, если сможешь. К.»
Анна долго смотрела на экран. Перед глазами всплыло лицо подруги — заплаканное, испуганное. Она вспомнила их общие секреты, клятвы на крови, смех до утра. И то, как легко всё это было принесено в жертву минутной страсти.
Она не стала удалять сообщение. Но и отвечать не стала. Прошлое должно оставаться в прошлом, укрытое северными снегами.
К скамейке подошёл Игорь. Он приходил по субботам, ровно в три часа, принося свежие фрукты и игрушки. Он никогда не задерживался дольше положенного, словно боясь нарушить тот хрупкий мир, который Анна построила вокруг себя.
— Привет, — негромко сказал он, заглядывая в коляску. — Как он сегодня?
— Зуб режется, — ответила Анна, едва заметно улыбнувшись. — Капризничает.
Игорь достал из кармана маленькую серебряную погремушку — старинную, явно из антикварной лавки. Он осторожно вложил её в ручонку сына. Мальчик тут же затих, заинтересованный новым звуком.
Они посидели рядом несколько минут в молчании. Это не было тягостное молчание ресторана. Это было молчание двух людей, которые пережили кораблекрушение и теперь, стоя на разных берегах, просто признавали право друг друга на жизнь.
— Знаешь, — вдруг сказал Игорь, глядя на реку, — я иногда думаю, что тот вечер в «Золотом лебеде» был самым страшным и самым честным в моей жизни. Если бы мы тогда промолчали, мы бы медленно отравляли друг друга годами.
— Наверное, — отозвалась Анна. — Но цена этой честности оказалась слишком высокой.
— Да. Но теперь хотя бы нет вранья.
Он поднялся, поправил воротник пальто.
— До следующей субботы?
— До следующей субботы, Игорь.
Когда он ушёл, Анна ещё долго сидела на набережной. Она чувствовала, как внутри неё окончательно затихает буря. Шёлк того винного платья давно пылился в дальнем углу шкафа — она так и не смогла его больше надеть, но и выбросить не поднялась рука. Оно напоминало ей о том, что женщина может вынести всё: и предательство, и одиночество, и крах всего мира. И при этом остаться собой.
Она встала, поправила одеяльце в коляске и направилась к дому. Вечер был тихим и ясным. Впереди была целая жизнь — без тайн, без надрыва, простая и настоящая. Русская весна вступала в свои права, смывая остатки горького февральского сна.
