Рассказ военного следователя, полковника Валерия Викторовича Шахова (к сожалению, ныне уже покойного), который провёл многие месяцы на афганской границе и в самой республике. Его история — о войне без лица, о государственном атеизме, лишившем целое поколение возможности покаяния, и о чёрной жатве, которую тот конфликт собирает до сих пор.
После разговора с полковником Шаховым мне стала более очевидна ещё одна трагическая особенность афганской войны, которая продолжает собирать свою чёрную жатву и сегодня. Это тотальный государственный атеизм советской власти, из-за которого воевавшие солдаты и офицеры были лишены возможности исцелиться от последствий войны единственным верным способом – с помощью Церкви.
Я слушал рассказ человека, которому приходилось иметь дело со страшными, даже по военным меркам, преступлениями, и почти физически ощущал тот чудовищный груз переживаний, который привезли с собой участники этой войны. В подавляющем большинстве своём лишённые в советское время церковного покаяния (трудно представить в то время солдата или офицера, который пришёл бы на исповедь в церковь), они продолжали носить в себе совершённые грехи, которые часто разрушали их судьбы до основания. Не имея возможности очистить свою душу, кто-то окончательно спился, кто-то оказался за решёткой. Но даже те, которые, казалось бы, смогли адаптироваться к нормальной жизни, не могут забыть о тех, уже далёких от нас, днях и продолжают снова и снова с болью вспоминать и переживать трагические события своей военной молодости.
«Если сейчас на нас нападёт армия, равная немецкой… они опять до Москвы дойдут»
Рассказывает полковник Валерий Викторович Шахов:
— В 1979 году я служил следователем военной прокуратуры в Вологде. В середине декабря меня отправили на курсы в Москву. Но 29 или 30 декабря на построении объявляют: «Советские войска вошли в Афганистан».
И сразу — тех, кто из Средней Азии, — отправили обратно. А нас, шестерых, 2 января вызвали в Главную военную прокуратуру. Объявили: «Местные прокуратуры с границей ушли в Афганистан. Остались уголовные дела. Надо помочь разобраться». И сразу выдали билеты на самолёт. Провожали нас, как на войну.
Меня направили в Термез. Основная масса наших войск шла как раз через понтонный мост оттуда. Что там творилось — несусветный бардак! Только один пример: работала оперативная группа Генштаба по формированию частей. Как-то пришло сообщение, что из Ташкента в часть случайно призвали подозреваемого в убийстве. Надо срочно найти. Я прихожу, спрашиваю. А офицеры показывают на стопки накладных: «Что тут найти? Написано только количество человек. Фамилий нет». И вот тогда один пожилой полковник, воевавший с 1945 года, произнёс фразу, которая мне запомнилась навсегда: «Если сейчас, в восьмидесятом году, на нас нападёт армия, равная немецкой образца сорок первого года, они же, сволочи, опять до Москвы дойдут!».
В первую же неделю к нам в прокуратуру прибегает начальник местной судмедлаборатории, кричит: «Вах-вах, что делать!». Пришёл утром — морг забит под завязку. Лежит больше десятка военных, все с огнестрельными ранами. Привезли с той стороны Амударьи, только бирки на руках. Службы не были готовы, даже цинка не было. Руководство, видимо, думало, что всё будет, как в Чехословакии в 1968-м. Пришли, попротестовали — и разошлись. А здесь всё было по-другому. И мы к этому абсолютно не были готовы.
«Вы бы спросили у нас! Мы туда ходили два раза…»
В сам Афганистан я улетел 28 июня 1981 года. Там не действовали глушилки, и мы слушали «вражеские голоса». Особенно две передачи Би-Би-Си мне врезались в память. Суть их была: «Ребята, зачем вы туда полезли? Вы бы спросили у нас! Ведь мы туда ходили два раза и с одинаковым результатом — вы наши могильники ещё можете увидеть. Куда вы залезли?»
А мы-то уже поняли, куда залезли. К тому времени я уже полтора года на границе просидел и реально представлял, что ни о какой победе речи быть не может. Во-первых, там живёт народ, который не приемлет вмешательства извне. Это другая цивилизация. А во-вторых, победить партизан точечными ударами невозможно, особенно если партизаны — это вся страна. Днём он пашет, а ночью — стреляет.
У войны вообще нет лица
Есть такое выражение, что у войны не женское лицо. Я думаю, что у войны вообще нет лица, а скорее — звериный оскал.
Первое уголовное дело, которое я принял, было по убийству пятерых афганцев. Два солдата и старший лейтенант, командир танковой роты. Солдаты уже уволились в запас, и мы их нелегально переправили обратно в Афганистан — преступление было совершено там.
Их рота охраняла участок дороги. Командир послал солдат добыть афганей (местные деньги). Они остановили машину с афганцами, выехали за город, обыскали, а потом расстреляли всех пятерых. Забрали вещи. Практически вся рота знала. Ночью на танке трупы вывезли и закопали, машину сожгли.
Вскрылось это случайно, через полгода. Один из бойцов вёл дневник в записной книжке, куда заносил все «подвиги» роты. Там был такой дневник, что мне вспоминать до сих пор жутко. Одна запись в память врезалась: «Поймали пленного. По рации сообщили бате (командиру полка). Он ответил: «Мне его кормить нечем». Расстреляли».
Допрашиваю я этих парней: «Ну ладно, забрали вещи, зачем убивать?» Помню, первый, Серёжа, говорит: «Товарищ капитан, да там один побежал». Я ему: «Ну, побежал, и пусть бежит». А он на меня смотрит удивлёнными глазами: «Товарищ капитан, нет. Если бежит, значит, душман».
Попал он первому афганцу из автомата в затылок. Я спрашиваю: «А остальных зачем?» Он отвечает: «Одного убили, зачем уж остальных-то оставлять, свидетелей». Второй, Володя, всё удивлялся: «Неужели нас собираются за этих пятерых судить?». И рассказывали: «Во время рейда в Герате на рынке началась стрельба. Командир скомандовал: «Осколочным заряжай! Огонь!». И мы по толпе из пушки дали. Сколько там народа полегло — не знаем. И слова никто не сказал. А вы тут нас всего за пять человек!» У них это в голове не укладывалось.
Самое жуткое — до призыва это были абсолютно нормальные ребята. Деревенские парни. Как они стали убийцами? Думаю, свою роль сыграла неправая война. Народ нас не принял. А наши рейды по кишлакам? Запись из того же дневника: «Окружили кишлак. Надо было найти радиостанцию. Собрали аксакалов. Задрали ствол танка, привязали верёвку с петлёй. Объявили: «Если в течение часа рация не будет лежать здесь — начнём вешать». Через час рация лежала».
Озверелость перехлёстывала через край
Вот тогда, уже в самом начале, появилось выражение «афганский синдром». Это когда у человека в душе неразрешимое противоречие. Он морально надломлен, опустошён. Ко всему ещё, попадая в нормальные условия, он не может вписаться в них, срывается постоянно, прорывается немотивированная агрессивность.
Американцы для своих «вьетнамцев» потом реабилитационные центры строили. Они уроки извлекают. Мы — никогда. Люди-калеки, воевавшие в Афганистане, — у нас брошены. Выживайте как хотите.
У нас этого не было вообще. Вбили в устав, что военнослужащий должен стойко переносить все тяготы, и точка. А за этими тяготами — маразм, глупость, недомыслие.
Был у меня случай под конец службы. Солдат пытался застрелить офицера, командира роты. Взвод стоял на охране моста в глухой дыре, условия тяжёлые, как в осаде. Офицер старался порядок поддерживать, зарядку по утрам делали. Так у одного старослужащего произошёл психический срыв из-за зарядки. Он из снайперской винтовки с пяти метров две пули в офицера всадил и сам пытался застрелиться. Вот так, из-за зарядки…
Людей в Афганистане часто держали на последнем пределе, служили они на износ. У нас отношение к людям всегда было, как к расходному материалу. Это как автоматный патрон — выстрелили, и пустая гильза уже никому не нужна.
Вот такая исповедь. История не о подвигах, а о травме целого поколения, усугублённой официальным безбожием и государственным равнодушием. Душевные раны, которые не лечили покаянием, оказались страшнее физических. И это, пожалуй, один из самых страшных итогов той войны, который мы расхлёбываем до сих пор.
#АфганскаяВойна #АфганскийСиндром #ИсторияСССР #Ветеран #ПсихологическаяТравма #Покаяние #Память #ВоеннаяИстория #ДушевныеРаны