В заглавии романа — имя главного героя. Сам роман, казалось бы, ни о чём. В книге не происходит ярких событий, нет в ней как закрученного-перекрученного сюжета, так и громких пылких чувств. Роман о нём — о Сансиро, о его адаптации к студенческой среде, к большому городу и к новому этапу жизни.
Ему двадцать три. Он переезжает из деревни на острове Кюсю в Токио. Учится в университете. Ничего необычного — разве что Сансиро существует в трёх мирах:
«В представлении Сансиро как бы жило три мира. Один, теперь уже далекий, хранил аромат времени до пятнадцатого года Мэйдзи, того самого, о котором говорил Ёдзиро. Все там дышало покоем, как в сонном царстве. Стоит Сансиро захотеть, и он сможет туда вернуться — настолько это просто. Но он не хочет, тем более что в том нет надобности. Покинутое место. В нем Сансиро накрепко запер свое прошлое, с которым навсегда расстался. Лишь при воспоминании о милой матушке Сансиро испытывал раскаяние, поскольку даже ее предал забвению. Получив письмо из дому, Сансиро подолгу мысленно бродил в этом брошенном им мире, с теплым чувством заново переживая прежние радости.
Второй мир — это замшелое кирпичное здание. Просторный читальный зал, такой большой, что лица людей в противоположном его конце едва можно различить <...> В этом мире почти все носят неопрятные усы. Ходят либо задумчиво глядя вверх, либо сосредоточенно под ноги. Одеваются тоже неряшливо. Живут бедно. И в то же время беспечно. Окруженные шумом и суетой, они дышат воздухом мира и покоя, ничуть не заботясь о том, что думают о них другие. Они несчастны, поскольку не знают реальной жизни, и в то же время счастливы, потому что не ведают земных мук. В их число входит Хирота-сенсей. И Нономия-кун тоже. Сансиро уже близок к пониманию этого мира. Он волен его покинуть. Но жаль. Стольких трудов стоило постичь его сущность и очарование!
Третий мир искрится и сверкает, он полон живой прелести, как раскованная весна. Яркий электрический свет. Серебряные ложки. Радостные возгласы. Шутки. Пенящееся шампанское. И, наконец, женщины. Прекрасные женщины. Он дважды видел одну из них. С другой ему даже случилось разговаривать. Он манит к себе, этот мир. Он — как молния: кажется, будто совсем близко, а на самом деле очень далеко. Сансиро с любопытством присматривался. Он должен, казалось ему, занять там свое место и даже стать главным героем в каком-нибудь его уголке».
Сансиро нерешительный, немного робкий. Он часто не знает, как поступить в той или иной ситуации. Он часто чувствует растерянность:
«Сансиро растерялся. С ним это часто случалось. Потом, когда растерянность проходила и мысль становилась ясной, он досадовал на себя, что в том или ином случае не ответил так или не поступил этак. Зная за собой эту особенность, Сансиро, однако, не был настолько легкомысленным, чтобы, не раздумывая, отвечать на любой вопрос. В то же время он понимал, что своим молчанием производит неблагоприятное впечатление».
🔹Почему он, такой отчасти расклеенный и несобранный, — главный герой романа?
Одним читателям Сансиро будет близок, а чувства его окажутся знакомыми и понятными. Кого-то, скорее всего, он будет раздражать.
«На следующий день он не стал предаваться мечтам, а сразу взял книгу. Но вскоре вернул ее ему неинтересной. Следующая книга была чересчур сложной. Так в день Сансиро менял чуть ли не до десятка томов».
Неизменно то, что Сансиро — герой наблюдатель.
Повествование в романе от третьего лица. Почему не от первого?
Потому что Сансиро эту историю не расскажет. Он вне её. Он смотрит на происходящее в своей же жизни издалека.
Мы-читатели, получается, от событий ещё дальше. Поскольку наблюдаем не только за ними, но и за самим Сансиро.
«Быть может, на него подействовала кипучая жизнь Токио? Или же... Сансиро покраснел. Вспомнилась женщина, ехавшая с ним в поезде. Оказывается, реальный мир ему очень и очень нужен. Только он кажется опасным И неприступным. Тут Сансиро заторопился домой, писать матери письмо».
В Токио он знает только дальнего знакомого его семьи — профессора Наномию. Затем в университете знакомится с Ёдзиро. Дальше окружение Сансиро расширяется за счёт друзей и знакомых этих персонажей.
Так, Ёсико — младшая сестра Наномии. Наномия ухаживает за Минэко, в которую со временем влюбляется Сансиро. Художник Харагути пишет портрет Минэко. А Ёдзиро сам по себе очень общительный парень и участник разных мероприятий, он всячески сподвигает Сансиро на новые знакомства. Для своего учителя Хироты (за его спиной) Ёдзиро организовывает целую кампанию, чтобы выбрали профессора-японца среди профессоров-европейцев — это, к слову. одна из линий романа. С Хиротой Сансиро тоже знакомится благодаря своему шустрому и деятельному приятелю… Или всё-таки чуть раньше?
Сансиро едет в поезде в Токио. Тогда он ещё не знает, что его попутчик, с которым ему немного довелось поговорить, — профессор Хирота.
Ни на кого из персонажей Сансиро так ни похож, как на Хироту. Их разговоры — не отдельная линия в романе. Но если читать роман, то, как минимум, ради них.
🔹Но сначала об узнавании.
Читателю, который знаком с программными произведениями русской классики, после эпизода узнавания Хироты в (не)случайном попутчике вспомнятся сцены с бураном из «Капитанской дочки» Пушкина.
Не имея опыта чтения многих японских произведений, мы сравниваем прочитанное с известными нам книгами. И всё же больше не прозу Пушкина напоминает роман «Сансиро» Сосэки Нацумэ, а в целом русскую литературе 2 и 3 трети XIX века, когда голосами персонажей звучали социальные и общественные темы, когда появлялись определённые типы героев и на первый план выходили идейные споры.
«Сансиро» сильно напоминает романы Тургенева. С той лишь разницей, что в известнейших «Отцах и детях» главный герой Базаров, то Сосэки Нацумэ многосторонне показывает того, кто похож на тургеневского Аркадия, — Сансиро то есть.
🔹Идейные споры в романе «Сансиро» ведутся вокруг следующих вопросов (которые своей тематикой отсылают нас и к русской литературе конца XIX века и рубежа веков).
➖ О новых тенденциях в литературе Японии и её соотношении с западной литературой:
«— ... Все стремительно движется вперед, к новому. Отстанешь — пропадешь. Каждый сам должен проявлять инициативу, создавать это новое, иначе жизнь теряет всякий смысл. Склоняя на все лады слово «литература», о ней говорят, как о чем-то очень доступном, но так говорить можно, к примеру, о литературе, которую нам преподают в университете. Новая литература является отражением самой жизни, и в этом ее величие. В свою очередь, эта новая литература должна влиять на жизнь всего нашего общества. И уже влияет. Пока там некоторые сладко дремлют, она делает свое дело. О, это сила!..
Сансиро слушал молча. Тирада Ёдзиро казалась ему несколько напыщенной, не лишенной хвастовства, хотя в пылкости ему нельзя было отказать. Во всяком случае, сам он, чувствовалось, относился к своим словам весьма серьезно. Именно это и произвело на Сансиро сильное впечатление».
«Мы не станем дольше терпеть ни старый гнет Японии, ни новый гнет Запада. И в нынешних условиях наш долг — объявить об этом во всеуслышание. Новый гнет Запада и в социальном смысле, и в области литературы для нас, молодежи новой эпохи, так же мучителен, как гнет старой Японии.
Мы изучаем западную литературу. Именно изучаем, глубоко, всесторонне, а не стараемся рабски ей подражать»
➖ О ценностях эпохи
«В нынешний век в цене только факты, о чувствах никто и не думает. И с этим ничего не поделаешь: жизнь до того трудна, что не до чувств. Почитайте газеты, и вы увидите, что девять из десяти заметок на социальные темы имеют поистине трагическое содержание»
К слову об историческом контексте. Роман «Сансиро» переносит нас в начало XX века, в эпоху Мэйдзи в Японии, во времена радикальных изменений японского общества, слома традиций и противостояния традиционной и современной культуры.
➖ О сверхэгоисте
«В прежние времена выставлять напоказ свою сущность мог позволить себе разве только владетельный князь или глава семейства, ныне же у всех права равные, и поэтому каждому хочется показать себя полностью. Впрочем, я не вижу в этом ничего плохого. Вообразите, стоит ведро. Снимете крышку — а там отбросы. Стоит только сорвать с человека прекрасную оболочку — под ней окажется неприглядная сущность сверхэгоиста. Это общеизвестно. Так не лучше ли прекрасную оболочку заменить некрашеным деревом? И дешево, и без хлопот. Простота и безыскусственность — все на виду. Однако все хорошо в меру. Чрезмерная простота тяготит. Зайдя чересчур далеко, сверхэгоисты начинают тяготиться друг другом, и, когда это чувство, постепенно усиливаясь, достигает предела, возрождается альтруизм. Альтруизм тоже постепенно сводится только к форме и изживает себя. На смену ему опять приходит эгоизм, и так без конца».
«Взгляните на Англию. Там с давних пор эти два принципа преотлично уживаются друг с другом. Вот почему англичане и стоят на месте. Нет у них ни Ибсена, ни Ницше. Бедняги! Они как будто вполне довольны собой, но ведь со стороны видно, что они закоснели и постепенно превращаются в окаменелость».
Самый большой пласт вопросов — о Японии и Европе.
Это и линия с Хиротой и его (не)возможности преподавать среди профессоров-европейцев.
➖ И вопросы связанные с искусством и красотой:
«Хотите знать, почему я выбрал именно глаза Сатоми-сан? Так слушайте… На Западе красавиц непременно рисуют с огромными глазами, даже забавно. А вот в Японии — с узкими <...> Столь различный критерий красоты на Западе и на Востоке на первый взгляд может показаться странным, на самом же деле все очень просто. Европейские женщины — большеглазые, поэтому большие глаза и являются мерилом красоты. У японок же глаза маленькие японские женщины — словно из семейства китовых <...> Эта национальная особенность, естественно, отразилась и на эстетическом вкусе. Больших глаз у японок не бывает, и идеалом для нас служат глаза узкие <...> Но когда европейский художник берется изображать такие глаза, то, как бы он ни старался подражать японскому стилю, женщина у него получается слепой и впечатление производит весьма неприглядное. В Японии не сыщешь такого лица, как у рафаэлевской Мадонны, а если и сыщешь, оно не будет японским»
➖ И с установками менталитета:
«— Я перевел тут одну фразу, а сенсей меня отчитал.
— Фразу? Какую же?
— Да так, пустяки. «Милого жалею — потому люблю».
— Что такое? — Нономия повернулся к Ёдзиро: — Это о чем, собственно? Не понимаю.
— Никто не понимает, — вмешался Хирота.
— Да нет, я просто в стиле песни сделал, а если точно перевести, то получится “Жалеть — значит любить”.
— Ха-ха-ха. А как в подлиннике?
— Pity's akin to love, — сказала Минэко. У нее оказалось великолепное произношение».
После этих слов вспоминаются мысли Сергея Аверинцева о концепте «любить — жалеть» и русском менталитете:
«Но где в мировой поэзии найдём мы такую жену героя, как Ярославна, которая рвётся обтереть кровавые раны на теле мужа, мгновенно и точно схватывая своим воображением, что тело это страждет в жару? Когда мы говорим о теме любви в русской литературе, невозможно не вспомнить плач Ярославны <...> Самое главное, что любовь в плаче Ярославны предстаёт не как влюблённость или страсть, не как куртуазное преклонение, а как жалость жены к мужу, во всём подобная жалости матери к сыну»
«Никто не понимает», — говорит Хирота (в цитате выше). Да и самого Хироту из-за его взглядов мало кто понимает. При этом он — такой же наблюдатель, как и Сансиро, только ещё дальше, глубже и холоднее:
«Сансиро тянуло к Хироте по разным причинам. Прежде всего потому, что этот человек ничем не походил на других даже образом жизни. И еще больше, чем от других, он отличался от самого Сансиро. Собственно, это и вызывало у Сансиро любопытство и в то же время стремление подражать профессору. С Хиротой Сансиро становился беспечным, и его уже не волновала борьба за положение в обществе»
Хирота — учитель Ёдзиро больше формально. Ёдзиро — антипод Сансиро, для которого Хирота и становится учителем и близким по духу человеком.
Ёдзиро публикует статью о профессоре Хироте, где называет его «невзошедшим светилом». Тут интересны два момента. Они отражают и своеобразие повествования, и настроение этой книги.
🔹Во-первых, сюжетная ситуация складывается так, что авторство статьи ошибочно приписывают Сансиро. Ёдзиро обещает обо всём рассказать профессору Хироте. Удивительно, что он сдержал обещание. Да, Ёдзиро не отягощён умением смотреть на несколько шагов вперёд. Он — такой человек, которого Хирота называет «бумажным фонарём», что светит только вблизи. При этом Ёдзиро не идёт на подлость и не подставляет Сансиро.
🔹Во-вторых, в романе «Сансиро» у героев интересные и ёмкие характеристики — «невзошедшее светило», «бумажный фонарь», а Сансиро и Минэко — «заблудшие овцы»:
«Однажды они вместе с Минэко любовались осенним небом. Это было на втором этаже в доме Хироты. В другой раз они сидели на берегу речушки в поле. Тогда они тоже были вместе. Заблудшие овцы, заблудшие овцы… Они очень похожи на облака».
А незадолго до этого «заблудшие овцы» рифмуются с «заблудившимися взрослыми детьми»:
«— Хирота-сенсей и Нономия-сан нас, наверно, ищут!
— Ну что вы, — невозмутимо промолвила Минэко, — ничего страшного. Мы просто заблудившиеся взрослые дети».
🔹Почему всё-таки Минэко так привлекательна для Сансиро, а не сестра Наномии — Ёсико, например?
Учитывая, что и с Минэко ему далеко не всегда просто.
Только на неё он не смотрит глазами наблюдателя:
«Он не смог бы смотреть на Минэко глазами постороннего, хотя не отдавал себе в этом отчета. Одно было бесспорным: в чужой смерти он ощутил красоту и умиротворенность, красота живой Минэко несла ему страдание»
Минэко будто бы проникает сквозь ту невидимую стену, которая оберегает Сансиро от других людей:
«Сансиро кажется, что мастерская в тумане. Он сидит, облокотившись на стол, в атмосфере тишины и покоя. В этой тишине возникает Минэко. Черточка за черточкой появляется ее изображение на холсте. Все вокруг словно застыло, движется лишь кисть толстяка художника, движется неслышно, как и сам художник.
Вписанная в тишину Минэко с веером до того неподвижна, что ее можно принять за картину. Харагути пишет не с натуры, а с картины, только объемной, думает Сансиро, чудесным образом он со всем старанием как бы переносит Минэко с объемной на обыкновенную картину. И эта, вторая, Минэко постепенно сближается с первой. Их разделяет тишина, которую нельзя измерить часами. Плавно, спокойно течет время, не касаясь сознания художника, и постепенно вторая Минэко нагоняет первую. Еще немного, и расстояние между ними исчезнет, они сольются воедино, тогда ход времени резко изменит свое направление, канет в вечность и кисть Харагути перестанет двигаться. При этой мысли Сансиро вышел из оцепенения и посмотрел на Минэко, все еще неподвижную. От этой звенящей тишины у Сансиро, словно от хмельного, крутилась голова».
Подобно тому, как Сансиро наблюдает за движением кисти Харагути, мы следим за повествованием. Оно в конце книги замолкает. И у читателя остаются воспоминания не о сюжете, а об образах из этого романа:
«Однако, поразмыслив, он решил, что небо и в самом деле помутнело, точнее не скажешь. Сансиро еще не придумал, что ответить, как Минэко добавила:
— И тяжелым стало, словно мраморным.
Девушка, сощурившись, смотрела вверх. Затем очень спокойно взглянула на Сансиро.
— Правда, оно кажется мраморным?
Сансиро только и мог ответить:
— Да, действительно кажется.
Девушка умолкла. Тогда, помолчав несколько мгновений, заговорил Сансиро:
— Когда созерцаешь такое небо, на душе и тяжело и легко.
— Отчего же? — спросила Минэко.
Вместо ответа Сансиро сказал:
— И еще кажется, будто небо спит и видит сны.
— Оно будто движется и в то же время совсем неподвижно. — Минэко снова устремила взор в далекое небо».
Сюжет романа и правда «будто движется и в то же время совсем неподвижен».
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.