Октябрь в тот год выдался затяжным, плаксивым. Желтая листва липла к мокрым стеклам нашего старого дома, который еще дед строил — крепкого, из векового бруса, с резными наличниками. Я, Марья Степановна, всегда гордилась этим домом. Здесь каждый скрип половицы был родным, каждый угол дышал покоем. До того самого дня, как мой племянник, сынок покойной сестры, решил «навестить тетушку».
Виктор приехал не один. За ним, как шлейф за дешевым платьем, тянулась его жена, вечно недовольная Лидочка, и двое их сорванцов, не знающих слова «нельзя».
— Тетя Маша, мы буквально на пару дней! — пробасил Виктор, вваливаясь в сени и занося тяжелые чемоданы. — Нам тут квартиру за углом обещали справить, ключи вот-вот отдадут, ремонт там мелкий. Не чужие же люди!
Я, добрая душа, и подумать не могла, во что превратятся эти «пару дней». В моем представлении родственные узы были святыней. Поставила самовар, достала варенье из лесной малины, расстелила свежее белье.
Первая неделя прошла в суете. Я утешала себя тем, что в доме стало шумно и вроде как «живо». Но вскоре «жизнь» начала превращаться в разорение. Лидочка, женщина с холодными глазами и цепкими пальцами, быстро поняла, что в моем доме можно не только спать, но и не платить за постой, не покупать еду и совершенно не убирать за собой.
— Матушка, а чего это у нас сегодня на обед только щи? — капризно тянула она, рассматривая свои крашеные ногти. — Витенька привык, чтобы второе было, с мясом. Да и деткам витамины нужны.
Я молча шла к плите. Я ведь на пенсии, огород — кормилец, да копеечка в чулке на черный день. Но «черный день» наступил раньше, чем я ожидала, и выглядел он как полное отсутствие тишины и пустой погреб.
Самое обидное было в другом. Квартира за углом, о которой говорил Виктор, была получена ими уже через десять дней. Я сама видела, как грузовик привез туда новую мебель. Но переезжать они не спешили. Зачем? У меня — тепло, натоплено, обед из трех блюд на столе, и за свет-воду платить не надо. Мой дом превратился в бесплатный постоялый двор.
Я видела, как они вечером, тайком, уходили «на квартиру» — вешали там шторы, расставляли безделушки, а ночевать и кормиться возвращались ко мне. Виктор на мои робкие вопросы только отмахивался:
— Ой, теть Маш, там еще краской пахнет, детям вредно. Потерпите немного, родная же кровь!
«Родная кровь» тем временем методично уничтожала мой покой. Дети ободрали обои в зале, которые я берегла десять лет. Лидочка разбила мою любимую вазу из тонкого фарфора — подарок мужа на серебряную свадьбу — и даже не извинилась, лишь бросила: «Старье какое-то, давно пора на свалку».
В тот вечер я сидела на кухне, глядя на догорающую свечу. В большой комнате гремел телевизор — Виктор смотрел свои передачи, Лидочка громко обсуждала по телефону чьи-то сплетни. Из моей кладовки исчез последний мешок картошки. В голове пульсировала одна мысль: «Они не уйдут сами. Никогда».
Я поняла, что стала для них прислугой в собственном доме, удобным инструментом для экономии их семейного бюджета. Моя доброта была воспринята как слабость, а гостеприимство — как обязанность.
— Ну что, тетя Маша, завтра на завтрак блинов напечешь? — крикнул из комнаты Виктор, даже не взглянув на меня. — С маслицем, как мы любим!
Я не ответила. В груди что-то кольнуло, но не от боли, а от холодной, ясной решимости. Я посмотрела на ключ, висящий на гвоздике у двери. Завтра все изменится. Завтра постоялый двор закроется на капитальный ремонт.
Утро следующего дня выдалось серым и мглистым. В доме еще стоял тяжелый дух вчерашнего ужина, смешанный с запахом чужих духов и детской присыпки. Я поднялась засветло, когда в окна еще заглядывал рассветный сумрак. Мое решение, принятое в ночной тишине, не растаяло с первыми лучами солнца, а только окрепло, как хороший мороз под утро.
Первым делом я не к плите пошла, как обычно, чтобы блины заводить, а к старому сундуку в сенях. Достала оттуда тяжелый амбарный замок, который еще мой покойный Иван покупал для сарая, и связку запасных ключей. Сердце колотилось, как пойманная птица, но руки не дрожали.
К восьми часам «дорогие гости» начали подавать признаки жизни. Первой на кухню выплыла Лидочка в шелковом халате, который на фоне моих бревенчатых стен смотрелся как инородное яркое пятно.
— Марья Степановна, а где блины? Обещали же, — она зевнула, даже не прикрыв рот ладонью, и уставилась на пустой стол.
Я обернулась, вытирая руки о фартук. Спокойствие мое было обманчивым, внутри всё клокотало.
— Блинов сегодня не будет, Лидочка. Мука кончилась, да и дров в обрез. Я вот что решила: в доме сегодня генеральный порядок затеваю. И баню топить буду, — голос мой звучал ровно, по-деловому.
— Ой, банька — это хорошо! — высунулся из комнаты заспанный Виктор. — Мы с Лидочкой как раз думали, что надо бы косточки погреть. А то в той квартире, за углом, вода еще ржавая идет, не отмыться толком.
Я едва сдержала усмешку. Значит, вода ржавая? А совесть у вас какая, племянничек?
— Вот и славно, — кивнула я. — Только вы мне помогите. Лидочка, ты белье всё собери, и свое, и детское, и постельное. Я всё в баню снесу, там чаны большие, будем вываривать. А ты, Виктор, помоги-ка мне старую мебель из сеней вытащить в сарай, место освободить надо.
Они нехотя, ворча под нос, принялись за дело. Лидочка сносила узлы с вещами, а Виктор, кряхтя, таскал мои старые скамьи. Я же в это время делала то, что задумала. Пока они суетились, я потихоньку, вещь за вещью, выносила из комнат их мелкие пожитки — зарядки для телефонов, детские игрушки, косметички — и складывала всё в те самые чемоданы, с которыми они приехали.
К полудню баня была натоплена так, что искры летели из трубы. Дым стоял столбом, обещая жаркий пар.
— Всё готово, — объявила я, заходя в дом. — Идите первыми, пока самый жар. Вещи ваши все там, в предбаннике, я их сложила, чтобы сразу переодеться в чистое.
— А вы, тетя Маша? — спросил Виктор, уже предвкушая удовольствие.
— А я попозже. У меня еще дела в огороде остались. Идите, идите, не остужайте пар!
Как только за ними захлопнулась дверь бани, я преобразилась. Старость словно отступила. Я бегом бросилась в дом. Оставшиеся чемоданы и сумки, которые я успела собрать, я вынесла на крыльцо. Затем — в сени. Мой старый засов на входной двери щелкнул с победным звуком. Я набросила на петли тот самый амбарный замок.
Но это было только начало. Я знала, что через полчаса, когда они напарятся и обнаружат, что все их вещи, включая верхнюю одежду, находятся в предбаннике, начнется буря.
Я вышла за калитку и направилась к дому за углом. К той самой квартире, где они «делали ремонт». Подойдя к окнам первого этажа, я увидела через стекло, что квартира абсолютно жилая. Там стоял новый диван, на кухне поблескивал чайник, а на подоконнике цвела герань. Они врали мне в лицо каждый день, жалея денег на оплату счетов и еду.
Вернувшись к своему забору, я услышала крики. Виктор и Лидочка вышли из бани. Распаренные, красные, в одних халатах и полотенцах, они стояли перед закрытым крыльцом.
— Тетя Маша! Вы что, заснули там? Открывайте! — орал Виктор, дергая за ручку двери.
— Ключ заклинило! — крикнула Лидочка, пытаясь заглянуть в окно.
Я вышла из-за угла сарая, держа в руках их последние сумки.
— Ничего не заклинило, детки мои, — сказала я громко и четко. — Дом на замок закрыт. А ключи у меня в кармане. И останутся там.
Виктор замер, его лицо из красного стало багровым.
— Это что за шутки, тетя? Вы в своем уме? Холодно же!
— А вы бегом, бегом, Витенька. До вашей квартиры за углом — тридцать шагов. Я проверила, там и свет горит, и тепло, и вода, поди, уже не ржавая. Все ваши вещи — вон, на крыльце и в предбаннике. В чемоданы уложены аккуратно, я не вор какой, чужого не надо.
— Да как вы смеете! — взвизгнула Лидочка, прикрывая грудь полотенцем. — Мы — родственники! Мы на вас в суд подадим!
— Подавайте, — спокойно ответила я, присаживаясь на лавочку у забора. — Только сначала в квартиру свою зайдите, а то соседи засмеют — в таком виде по улице разгуливать. И детей заберите, они в бане засиделись, перегреются.
Виктор подскочил к калитке, пытаясь ее перелезть, но я подняла тяжелую кочергу, которую прихватила с собой.
— Не балуй, Витя. Я в своем праве. Погостили — и честь знайте. Бесплатный постоялый двор закрыт на вечную помывку.
Они долго еще шумели, проклиная мою «черствую душу» и «старческий маразм». Лидочка плакала навзрыд, скорее от злости и унижения, чем от холода. Но делать было нечего. Им пришлось собирать чемоданы прямо на снежной кашице, которая начала подмерзать. Виктор, в накинутой поверх халата куртке, таскал узлы к их новому дому, поминая меня недобрым словом.
Когда последняя тень их присутствия исчезла за поворотом, я медленно вошла в свой дом. В нем было пусто и тихо. Пахло лавандой и старым деревом. Я села за стол, налила себе чаю из остывшего самовара и впервые за месяц вздохнула полной грудью.
Но я знала — это еще не конец. Такие, как Лидочка, просто так не сдаются. Они обязательно попробуют вернуться, только теперь уже не с просьбами, а с угрозами. Но я была готова.
Тишина, воцарившаяся в доме после ухода Виктора и Лидочки, была почти осязаемой. Она не пугала, а ласкала слух, как забытая мелодия. Я ходила по комнатам, открывая форточки, чтобы выветрить дух чуждой мне суеты. Но на душе все равно было неспокойно. Я знала характер своего племянника: в покойную мать пошел — упрямый, а порой и желчный, когда дело касалось его выгоды.
Прошло три дня. Я жила затворницей, лишний раз к калитке не подходила. На четвертый день, когда сумерки начали синим шелком укрывать сад, у ворот послышался шум мотора. Сердце екнуло. «Неужели опять?» — подумала я, набрасывая на плечи старую пуховую шаль.
Выйдя на крыльцо, я увидела не только Виктора. Рядом с ним стоял рослый мужчина в форме — наш участковый, Степан Ильич, которого я знала еще мальчишкой, когда он яблоки в моем саду воровал. Лидочка стояла чуть поодаль, сложив руки на груди, с видом оскорбленной добродетели.
— Вот, Степан Ильич, посмотрите! — громко, на всю улицу, запричитала Лидочка. — Человек в годах, а рассудок, видать, помутился. Выставила нас с детьми на мороз, вещи по снегу разбросала, а в доме — наше имущество осталось, ценности! Она нас грабит средь бела дня!
Участковый смущенно кашлянул, поправил шапку и посмотрел на меня.
— Марья Степановна, доброго здоровья. Тут вот заявление поступило... Говорят, вы родственников жизни лишаете и вещи не отдаете. Давайте-ка разберемся по совести, чтобы без протоколов.
Я спустилась с крыльца, ступая осторожно по подмерзшей земле.
— Проходи, Ильюша, коль пришел. И ты, Виктор, заходи. А Лидочка пусть за воротами подождет — у меня в доме от ее голоса мигрень начинается.
Мы зашли в кухню. Я не суетилась, не оправдывалась. Просто поставила на стол ту самую папку с документами, которую подготовила еще утром.
— Вот, Степан, гляди, — я протянула ему бумаги. — Это дарственная на дом от моего мужа, покойного Ивана. А вот это — квитанции за свет, газ и воду за последние три месяца. Видишь цифры? Они в три раза выросли. А платила я их со своей пенсии, пока «гости» икру втихую ели.
Виктор попытался перебить:
— Да мы продукты покупали! Мы помогали!
Я посмотрела ему прямо в глаза, и он осекся.
— Ты, Витя, помогал только тем, что погреб мой опустошил. Но дело даже не в этом. Степан, ты ведь знаешь дом за углом, пятый номер?
Участковый кивнул:
— Знаю, конечно. Новая постройка, крепкая.
— Так вот, — я достала из конверта несколько фотографий, которые сделала моя соседка по просьбе — она у меня бойкая, с техникой дружит. — Это Виктор с Лидочкой мебель туда завозят еще две недели назад. А вот справка из сельсовета, мне по знакомству шепнули: квартира на Виктора оформлена, ключи получены месяц назад. Жилье пригодное, отопление подключено.
В кухне повисла тяжелая тишина. Степан Ильич внимательно посмотрел на Виктора. Тот покраснел, начал теребить пуговицу на куртке.
— Значит, жилье есть? — строго спросил участковый. — А чего же вы пожилую женщину стесняли? Почему справку давали, что вам идти некуда?
— Так мы... мы ремонт хотели получше сделать, — пролепетал Виктор. — Хотели как лучше... Тетя Маша ведь одна, скучно ей...
— Скучно мне было, когда вы моими руками, как батрачкиными, пользовались, — отрезала я. — Степан, я человек не злой. Вещи их все на веранде стоят, в целости и сохранности. Пусть забирают под твоим присмотром и уходят. Но если еще раз порог переступят без спроса или гадости про меня в деревне говорить станут — я подам иск о возмещении всех расходов на их содержание за эти месяцы. Квитанции у меня все на руках, и свидетели есть, как они в магазине деликатесы брали, а я хлеб в долг записывала.
Степан Ильич поднялся, его лицо стало суровым.
— Ну что, Виктор Николаевич, пойдем за вещами. И чтобы я больше жалоб на Марью Степановну не слышал. Стыдно должно быть — здоровый мужик на шее у тетки-пенсионерки сидел, да еще и права качает.
Вынос оставшихся коробок проходил в гробовом молчании. Лидочка даже не вошла во двор — стояла у калитки, кусая губы от бессильной злости. Когда последняя коробка скрылась в багажнике их машины, Виктор обернулся. В его глазах не было раскаяния, только обида балованного ребенка.
— Не ждите нас на праздники, тетя Маша, — бросил он, хлопая дверцей.
— И слава Богу, Витенька, — тихо сказала я себе под нос. — И слава Богу.
Машина взревела и умчалась, обдав забор снежной пылью. Я закрыла калитку и заперла ее на засов. Тяжесть, которая давила мне на плечи все эти недели, наконец-то исчезла.
Вечером я затопила печь. Огонь весело затрещал, пожирая сухие сосновые поленья. Я достала из шкафа чистую скатерть — белую, с вышивкой, которую берегла для особых случаев. Сегодня был именно такой случай. Мой дом снова принадлежал мне.
Раздался негромкий стук в окно. Я вздрогнула, но, выглянув, улыбнулась. Это была соседка, Нюра.
— Маша, уехали? — шепотом спросила она.
— Уехали, Нюрок. Насовсем.
— Ну и ладно, ну и слава те! Я тут пирог с капустой испекла, горячий еще. Пустишь чай пить?
Я открыла дверь. В дом вошел запах свежего теста и морозного воздуха. Мы сидели на кухне долго-долго. Пили чай из старых чашек, вспоминали молодость, смеялись. Оказалось, что тишина в доме — это не пустота. Это место для чего-то нового, доброго и по-настоящему родного.
Я смотрела на огонь в печи и понимала: иногда, чтобы сохранить мир в душе, нужно уметь вовремя закрыть дверь. Даже если за ней стоят те, кого ты привык называть близкими. Родство ведь не только в крови, оно в уважении и тепле. А мой дом... мой дом теперь снова был крепостью, где не было места лжи и корысти.
На следующее утро я проснулась от того, что в окно светило яркое, по-зимнему бодрое солнце. Я вышла на крыльцо, вдохнула полной грудью и улыбнулась. Жизнь продолжалась — спокойная, чистая и только моя.
