I
Марья Петровна говорила в нос, что всегда предвещало бурю. Вадим Алексеевич необыкновенно заинтересовался газетной хроникой, стараясь не глядеть на жену. У Зоровых уже недели три стояла какая-то истерическая атмосфера, но сегодня Вадим Алексеевич не ждал особенных вспышек и потому тревожно сжался, когда услышал такой известный носовой звук. Осторожно взглянул на лицо Марьи Петровны, оно было печально и серьёзно, отшутиться, вероятно, не удастся! Он робко опустил глаза опять на печатные строчки. Вдруг жена скорбно произнесла:
— Вадя, поедем в Данилов!
Вадим Алексеевич всё ещё не верил в простоту и безопасность этого предложения.
Не отрывая глаз от газеты, он спросил как можно наивнее:
— В какой Данилов?
Но он не ослышался. Марья Петровна так же невесело повторила:
— Поедем в Данилов, на мою родину, в Ярославскую губернию.
— Зачем же мы туда поедем?
— Как ты не понимаешь! Мне нужно успокоиться, да и тебе тоже. Необходима какая-то перемена, а в Данилове я не была с восьми лет, скоро двадцать лет! Я его отлично помню, и там очень хорошо. Тебе понравится, я уверена. Ты так любишь деревню. (Вадим Алексеевич в первый раз это слышал.) Ты тоже отдохнёшь. Недели на две. У меня там даже есть свой дом, со смерти тёти Луши он пустует.
— Так его нужно продать!
— Ни за что! Мало ли что может случиться, а тут всегда готовый приют. Нет, продавать его было бы чрезвычайно легкомысленно.
— Что же может случиться? А дом до того времени сгниёт и развалится.
— Чудный дом, ещё прабабушкин, ни разу не переделывался.
— Вот видишь, какая старая рухлядь!
Марья Петровна заплакала, ничего не отвечая. Вадим Алексеевич никак не ожидал такого следствия своих слов и бросился утешать жену.
— Ну, послушай, Маша, ведь это же глупо. Я ничего не хотел сказать обидного. Я просто рассуждал так, что если этот дом твой принадлежал ещё твоей прабабушке, то он мог легко прийти в ветхость и быть совсем не таким отличным, как ты думаешь. А может быть, это очень удобный и крепкий дом, я ведь не знаю!
— Он прелестен! — говорила сквозь слёзы Марья Петровна. — Я помню очень хорошо. Крепкий и большой, огромный! Я там родилась и жила до восьми лет. Потом там есть сад с яблонями, густой, тенистый… Там старая мебель, какой ты здесь ни у кого не увидишь. Там есть портреты и клавикорды, из окон гостиной виден собор, и утром слышно, как звонят к ранней обедне. Да и вообще весь город — очень мил, как игрушка. Находись он за границей, в Италии, все бы двадцать раз ездили бы его осматривать, а у нас ничего своего не ценят, всегда нужно, чтобы иностранцы нас носом ткнули…
— Что же ты сердишься. Я ничего против Данилова не говорю. Может быть, это рай земной, — я не знаю. Если там так хорошо, как ты говоришь, и действительно ты думаешь, что тебе будет полезно прожить там дней пятнадцать, я, конечно, могу взять отпуск…
— Правда? Правда? Милый Вадя, как я тебе благодарна. Прости меня, я была к тебе несправедлива! Но, право, я устала, проведя всё лето в городе, да и ты сам утомился. Теперь осень, конечно, но это ничего не значит. Теперь леса цветные: жёлтые, розовые, лиловые, пойдём за последними грибами. Если б ты знал, как я была счастлива в нашем большом и старом доме!
— Ты тогда была ребёнком, тебе было всего восемь лет, ты, я думаю, всё позабыла…
— Всё помню, до последней мелочи! В детской стены были выкрашены в синюю краску, висели часы с кукушкой. Вот так стояла моя кровать, так нянин сундук, на котором она спала, тут мой столик, в углу образник, из окна был виден двор; летом он был покрыт травою, зимой устраивали на нём каток. Я люблю катание на коньках. И теперь ещё люблю. Позабыла, вероятно, но вспомнить недолго.
— Едва ли мы там пробудем до зимы! — решился, наконец, прервать Машины мечтанья Вадим Алексеевич. Та посмотрела на него с удивлением, потом спокойно заметила:
— Я буду кататься здесь, в Петрограде!
Было заметно, что даже планы поездки успокаивают Марью Петровну, так что, с одной стороны, можно было считать счастливою мысль о посещении Данилова. Но, с другой стороны, осенью ехать в уездный, захолустный город на две недели! Вадиму Алексеевичу почему-то даже вспомнилась картина Сурикова «Меньшиков в ссылке». А может быть, всё это и не так ужасно? Правда, они оба устали и воздух сделался какой-то истерический. А там розовый осенний лес, колокола, каток, яблоки. У Вадима Алексеевича все сельские развлечения, относящиеся к совершенно различным временам года, начинали сливаться в одну не особенно ясную, но не лишённую приятности картину.
II
Марья Петровна готовилась к дороге совершенно особенным манером. Казалось, она собиралась делать путешествие по своим воспоминаниям. Она вытаскивала из альбомов старые пожелтевшие фотографии и укладывала их вместе со старыми же письмами. Из сундука, где у неё хранилась, неизвестно для чего, всякая дрянь, она выбирала какие-то ленточки, чуть ли не пустые флаконы из-под духов. Иногда отрыв кусок клетчатого шёлка, она звала мужа:
— Вадя, посмотри: ещё от маминого платка осталось!
Вадя смотрел больше на улыбающуюся Марью Петровну, чем на обрывок шотландской материи и серьёзно подумывал, не новый ли вид нервного расстройства нашёл на Машу. Она возобновила лампадки в спальне и весело ходила по комнатам, даже напевая вполголоса: «Не шей ты мне, матушка!» или «Сладко пел душа-соловушек!» И шляпу приготовила, которую уж лет пять не надевала. Недоставало только, чтобы Марья Петровна стала носить детские свои платья. Но смягчилась и успокоилась (успокоилась ли?) несомненно. Даже нельзя было предположить, чтобы эта помолодевшая, милая, такая покладистая, такая уютная женщина могла говорить в нос и держать в страхе своего мужа.
Поехали не через Вологду, а на Рыбинск, думая, что этот путь несколько короче. В вагонах было тесно и несносно, вообще дорога совсем не была похожа на приятную увеселительную поездку. Но, кажется, на Марью Петровну не особенно действовали внешние неудобства: она сидела, с самого начала напряжённо смотря в окно, будто город Данилов будет сейчас, через пять минут. Время от времени она улыбалась подбадривающе Вадиму Алексеевичу, который совсем раскис, затиснутый между двух дам, которые каждая держала на коленях по ребёнку. О ночном сне нечего было и думать.
Приехали в дождь. Казалось, что тут уже недели три шёл дождь, так всё было грязно и промокло.
— Вот, слава Богу, приехали! — радостно произнесла Маша. На глазах у неё были слёзы.
Опять у Зорова мелькнула мысль, не сошла ли его жена с ума, — так не соответствовал её сияющий вид той неказистой картине, которая представилась его глазам при выходе с вокзала. Безнадёжный серый дождь скрывал пейзаж и дома подальше, но от этого ещё более убогими они казались.
Маша стояла с чемоданчиком в руках и осматривалась восторженно.
— Представь себе! — говорила она. — Я тут знаю каждый угол, каждое дерево, почти каждый камень.
— Видишь, как хорошо! — ответил Вадим Алексеевич равнодушно и с тоскою посмотрел на мостовую, где не только знакомых Марье Петровне, но вообще никаких камней не было видно.
— Ты дорогу-то, Маша, знаешь?
— Как же, как же! — отвечала было та с живостью, потом призадумалась. Решили спросить у жандарма, где дом Лосевых. Тот не знал. Проходившая мимо баба в подоткнутой юбке и красных шерстяных чулках долго слушала их объяснения, наконец, уныло произнесла, подперев щёку руками:
— А Лосевых дом-то на соборной площади.
Марья Петровна оживилась:
— Ну конечно, на соборной площади! Ведь я его отлично помнила. Прямо какое-то затменье нашло!
Извозчик без верха через две минуты привёз их к собору, но тоже не знал, где дом Лосевых.
— Где же, Маша, укажи ему.
Марья Петровна осмотрела ряд домов, отстоящих на четверть версты от собора, и вместо ответа набросилась на извозчика:
— Ну как же ты не знаешь дом Лосевых? Нездешний ты, что ли?
Тот обидчиво зарезонировал.
— Зачем не здешний? А каждого дома не упомнишь. Это тебе не деревня, а город. Вот дом Зыковых, Луковниковых, он теперь Пермента, я знаю, как они большие, видные, а каждый дом, где же его знать.
— Так ты, Маша, говорила, что и твой дом большой.
— Большой, очень большой, двухэтажный. Он всё путает.
Выручила всё та же баба в красных чулках, которая словно следом шла за нашими путешественниками и, услыша их пререкания с возницей, опять подпёрла щёку рукой и печально произнесла:
— А Лосевых дом-то вон он, где ворота доской забиты! — Вздохнула и пошлёпала дальше. Извозчик ворчал:
— Тоже дом, где его запомнить! Одно звание, что город, хуже всякой деревни.
Но не обращая внимания на его воркотню, Марья Петровна радостно звонила в подъезд.
— Всегда в дороге случаются разные приключения. Сначала, конечно, неприятно, а потом ещё веселее от этого делается, — говорила она, как бы оправдываясь за путевые неудачи, за дождь, за непрезентабельность дома Лосевых. На звонок никто не шёл, только вдали лаяла собака.
— Может быть, там никого нет? — осторожно предположил Зоров.
— Как никого нет! Там моя няня Пелагея, — может быть, ушла куда-нибудь, или так что. Старые люди осторожны.
— Может быть, она — глухая?
— Не знаю.
Постояли, позвонили ещё раз. Наконец, окликнув раза три из-за двери «кто там», да «по какому делу», им открыла дверь небольшая старушка. Она вовсе не была глухой, но, действительно, какой-то уж слишком осторожной: только после долгих недоверчивых расспросов, она признала Марью Петровну за свою барышню и радостно обняла её, поцеловала ручку и засуетилась.
— Всё-таки узнала! — торжествовала Маша и лёгкою поступью начала обходить тёмные, маленькие покойчики. Вадим Алексеевич следовал за нею, не сняв пальто, даже не выпуская из рук чемодана.
— Вот детская — всё по-старому: и часы, и сундук. Вот маменькина спальня, вот дедушкин портрет, он был военным. Знаешь, ведь это, может быть, работы Федотова. Вот клавикорды! расстроились, конечно, но к ним идёт этот дребезжащий звук. Жалко, что я ничего не знаю из старинной музыки. Смотри-ка, Вадя, даже гитара есть!.. Да отчего ты всё в пальто? отчего не раздеваешься? Сейчас Пелагеюшка принесёт самовар, молока. Тебе нравится? правда?
Зоров выговаривал с запинкой:
— Нравится, только я думал, что дом гораздо больше.
— Что же, в нём… раз, два, три — восемь комнат.
— Клетушки.
— Чего ж ты хочешь? Конечно, это не дворянское собрание, а хороший провинциальный дом. Я так очень, очень рада, что сюда приехала. Теперь темно, потому что дождь и закрыты ставни, а здесь очень уютно, проживём отлично, успокоимся. Потом, Пелагея — это же золотой человек. Я даже подумываю, не взять ли её с собою в Петроград.
Закусили чем Бог послал, так как Пелагея не была предупреждена о приезде господ, а базар уже кончился. Она тоже относилась с большим патриотизмом к дому Лосевых, но как-то более отвлечённо, чем Марья Петровна. Маша любила самые эти стены, эту землю, эту мебель и хотела бы всё сохранить в том виде, как есть, а Пелагеюшка мечтала о возрождении дома Лосевых в новом блеске, не заботясь о том, сохранится ли существующий дом.
III
На следующее утро дождь прошёл, а весёлое солнце с удовольствием освещало невылазную грязь. Но Маша радовалась ему, как девочка. Действительно, при солнечном свете, с раскрытыми ставнями, дом казался веселее и уютнее, но зато виднее были все его недостатки, незамеченные вчера: половицы проваливались, стены облупились, рамы перекосились, и из них дуло, как из погреба. Но Пелагея состряпала чуть не с девяти часов утра сытный завтрак, так что всё представлялось в лучшем свете.
Осматривали двор и сад. Марья Петровна снова вспоминала случаи из своей детской жизни, но как-то не так весело и уже не обращалась к мужу с вопросом, нравится ли ему тут. Только при виде яблонь не удержалась и воскликнула:
— Посмотри, Вадя, какая прелесть яблони! Я их так помню, в детстве мне это казалось раем!
— Очень хороши яблоки, коли в пироги, — заметила вышедшая вместе с господами Пелагея, — а так-то кушать кислы.
— Кислые? — обрадовался почему-то Вадим Алексеевич.
— Кислые, барин, кисленькие.
Марья Петровна в секунду обошла сад и мечтала уже отправиться на Светлый ключ, в далёкую и таинственную, как ей помнилось, прогулку. Если он только ещё?
— Успеем ли мы до вечера сходить на Светлый ключ? — обратилась она к Пелагее.
— На Светлый ключ? Да что вы, барыня! Через полчаса обратно будете. Туда и обратно не больше полуверсты. Как к кладбищу выйдете, так он тут и есть, велик ли путь.
— А мне казалось, что это очень далеко! — разочарованно проговорила Марья Петровна.
— Знаешь что, Маша? — начал Вадим Алексеевич. — Тут тихо и безопасно, сходи ты на этот ключ одна, а я тебя дома подожду, пасьянс разложу. Ведь всего полчаса.
— Хорошо. Схожу одна! — дрогнувшим голосом ответила Марья Петровна и быстро нахлобучила шляпу, которую с таким трепетом перед отъездом извлекла из архива.
Действительно, она вернулась не более чем через сорок минут.
Пообедали. Погуляли по саду, вышли на улицу. Вадим Алексеевич ещё разложил пасьянс. Легли спать рано. На следующее утро встали чуть не в пять часов, разбуженные колокольным звоном. Обедали, ходили по саду. Вадим Алексеевич раскладывал пасьянс. Рано легли спать. На третий день в городе произошёл пожар. Ходили смотреть. Пелагея пекла пирог с яблоками. На четвёртый день Вадим Алексеевич застал Машу с расписанием поездов.
— Что это ты смотришь, Маша?
— Ничего! — ответила Марья Петровна в нос.
— Маша, что с тобой? Зачем ты так говоришь? — воскликнул Зоров в испуге.
— А как я говорю?
Положительно, носовые звуки всё явственнее слышались в голосе Марьи Петровны. Она встала и, походив по комнате, заметила:
— Уезжать нужно, вот что, Вадим Алексеевич.
— Как хочешь. Если ты отдохнула…
Маша метнула грозный взгляд, но ответила довольно спокойно:
— Да, я отдохнула.
Помолчав, Вадим Алексеевич сам уже начал:
— В сущности, тут не так плохо, особенно летом, я думаю, когда тепло. Притом, если жить долго, то, конечно, можно было бы завести знакомства, наладить жизнь, кое-что починить в доме.
Марья Петровна, улыбнувшись, ответила:
— Я думала, что тут гораздо лучше. Воспоминания детства обманчивы, как всякие воспоминания. Они рисовали мне этот дом и сад раем.
Вадим Алексеевич обнял жену.
— Мы оба преувеличивали: ты — прелесть этого убежища, я — его неудобства. Конечно, всё зависит от того, как на это посмотреть, но я думаю, что истина была как раз посредине наших с тобою мнений. Мы оба сделали теперь уступки и, знаешь, мне кажется, что мы оба даже отдохнули.
— Может быть, но мне всё-таки грустно терять ещё одну иллюзию.
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.