Евгения Яковлева поправила зеркало заднего вида и задержала на нём взгляд. Тридцать пять. Уже не девочка, но морщинок пока едва заметно, а в глазах — ещё огонь. Она поймала своё отражение: светлые волосы, стянутые в тугой, почти девичий хвост, зелёные глаза, подчеркнутые лёгкой подводкой. Обычная женщина. Обычная мать двоих детей. Обычная жена дальнобойщика, который вечно в рейсах.
«Мам, а долго ещё ехать в Орёл?» — капризно протянула с заднего сиденья восьмилетняя Юля. Евгения вздохнула, свернула на знакомую улицу. «Скоро, солнышко, уже скоро». «Рома, следи за сестрой».
Тринадцатилетний Рома молча кивнул, не отрываясь от планшета. Спокойный, рассудительный, вылитый отец. Владимир любил повторять, что сын пошёл в него — серьёзный, основательный.
Дом тёти Веры находился в самом конце тихой, утопающей в сирени улочки. Евгения приехала на юбилей — шестьдесят лет. Круглая дата. Тётя Вера — сестра покойной матери, последняя ниточка, связывающая с роднёй.
«Женечка!» — дверь распахнулась, и Женя утонула в мягких, пахнущих пирогами и лавандой объятиях. «Как же хорошо, что приехала! А это мои любимые внуки!»
Дети послушно, но без особого энтузиазма чмокнули тётю в щёку и рванули в сад, на звуки детских голосов.
«У тебя много гостей?» — спросила Евгения, помогая расставлять тарелки на длинном столе.
«Да, соседи, коллеги, подруги… Хорошо, что дома, а не в кафе. Тут уютнее, можно поговорить по-человечески».
К пяти вечера дом наполнился голосами, смехом, запахом жареной рыбы и свежего хлеба. Женя помогала тёте принимать гостей, улыбалась соседям, вспоминала знакомые с детства лица. Атмосфера была тёплой, почти родной. Праздник удался. И уже ближе к девяти, когда первые гости начали расходиться, Евгения с ужасом вспомнила: забыла купить безлактозное молоко для Юли на завтрак. Проводив очередную пару, она, накинув лёгкую куртку, направилась к ближайшему супермаркету.
Яркий свет неоновых ламп, бесконечные ряды продуктов. Она стояла у витрины с молочкой, в раздумьях перебирая упаковки, и вдруг — столкновение. «Ой, простите!» — начала было она, поднимая глаза. И мир замер. «Оксана? Оксана Хромченко?»
Перед ней стояла её одноклассница, не видевшиеся столько лет. Та самая, с кем они когда-то списывали контрольные по алгебре.
«Женька! Не может быть! — заливалась смехом Оксана. — Ты здесь живёшь?»
«Нет, у тёти в гостях, на юбилей. А ты?»
«Я переехала сюда два года назад! Работаю в Орле. Тут тихо, спокойно».
Радостные, перебивая друг друга, они решили не расходиться — заскочить в кафешку рядом, выпить по чашке кофе, наверстать упущенное.
За столиком в уютном полумраке маленького кафе Оксана рассказывала о работе в логистике, о переезде, о размеренной жизни. «А семья?» — осторожно спросила Евгения. «В гражданском браке, — сияла Оксана. — Уже семь лет вместе. Володя у меня — золотой человек. Очень хороший».
Сердце Жени едва заметно кольнуло.
«Расскажи о нём. Чем занимается?»
«Дальнобойщик. Грузоперевозки. Вечно в разъездах, но что поделать — работа такая».
У Евгении похолодели пальцы. «Дальнобойщик… Как и мой, — она заставила себя улыбнуться. — А детки есть?»
«У меня сын от первого брака, Коле пятнадцать. Володя его как родного воспитывает. Очень хороший получился мальчик».
Они говорили о детях, о быте, о планах. Оксана смеялась: «Какие совпадения! Может, наши мужья даже знакомы, в их сфере все друг друга знают».
«Возможно, — тихо согласилась Евгения, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок.
«Знаешь, — Оксана оживилась, доставая телефон, — я тут думала о свадьбе. Володя всё обещает расписаться, вечно дела, работа… Но кольцо-то уже купил!» Она протянула руку, показывая изящное колечко с бриллиантом.
«Красивое, — механически отметила Евгения. — А свадьба, когда?»
«Обещал, что осенью обязательно. Вот, смотри, он у меня красавец!» — Оксана с гордостью протянула телефон.
И всё. Весь мир рухнул, рассыпался, превратился в белый шум. На экране, обнимая Оксану на фоне какого-то ресторана, сиял её муж. Владимир Яковлев. Тот самый, с прожитыми вместе пятнадцатью годами, с общими детьми, с общей квартирой и долгами. Её Володя.
«Что-то ты побледнела… Жень, тебе плохо?» — голос Оксаны пробивался сквозь вату в ушах. Евгения не могла выдавить ни звука. Она смотрела на фото и не верила глазам. «Воздуха… не хватает, — с огромным трудом прошептала она. — Душно».
«Пойдём на улицу», — обеспокоенно предложила Оксана.
На прохладном вечернем воздухе они присели на лавочку. «Оксана… можно ещё раз на фото посмотреть? Твоего Володи?» — спросила Евгения странным, чужим голосом. «Конечно!» — Оксана, сияя, листала галерею. «Вот мы на шашлыках… А это дома, в Новый год…»
Сомнений не оставалось. Никаких. Вот он в той самой клетчатой рубашке, которую она выбирала ему на день рождения. Вот в свитере, который она вязала прошлой осенью долгими вечерами, когда он смотрел футбол.
«Красивый мужчина, — произнесла она глухо. — Ещё какой! И характер золотой. Правда, работает много… Но когда дома — внимания столько, что я таю», — щебетала Оксана.
«А… фамилия его?» — тихо спросила Евгения, уже зная ответ, молясь, чтобы ошиблась. «Яковлев. Владимир Яковлев».
Земля ушла из-под ног. Больше не было надежды на случайность, на ошибку. «Оксана, извини… Мне правда плохо. С дороги, наверное. Мне к детям, пора». Лицо подруги выразило искреннее участие.
«Конечно, конечно! Давай обменяемся номерами, будем на связи!»
На следующее утро Евгения, словно автомат, собрала вещи, упаковала детей, обняла тётю Веру сухими, деревянными объятиями. «Спасибо за всё. Надо ехать».
«Мам, а почему мы так рано?» — спросил Рома, щурясь от непривычно раннего солнца. «Завтра рано вставать», — выдохнула она ложь, уже ненавидя саму себя за эту отработанную, привычную легкость обмана. Всю дорогу домой в машине стояла гулкая, давящая тишина. Дети дремали на заднем сиденье, а её сознание разрывалось на куски. Семь лет. Целых семь лет её муж, Владимир, жил двойной жизнью. У него была другая женщина, другой дом, другие планы. И самое чудовищное — она, Евгения, его законная жена, мать его детей, не подозревала ровным счётом ни о чём. Она чувствовала себя последней дурой, слепой и глухой, которую все эти годы водили за нос.
Дома, уложив детей, она опустилась на стул. Надо думать, спокойно, хладнокровно. Может, совпадение? Однофамилец? Но фотографии… На тех фотографиях был он. Каждая морщинка у глаз, родинка на шее, та особенная, чуть кривоватая улыбка — её Володя. С трясущимися пальцами она достала телефон, уставилась на сохранённый номер Оксаны. Потом набрала другой, вызубренный наизусть номер.
«Алло, Женя?» — его голос, привычный, тёплый, домашний. От этого звука внутри всё обрушилось в бездну. «Что-то случилось?»
«Володя, где ты сейчас?» — она сжала трубку так, что кости пальцев побелели, но голос выдал ровный, почти спокойный.
«В Новосибирске. Завтра рейс в Омск, потом домой. А что такое?»
«Ничего. Просто соскучилась», — солгала она в очередной раз, и горечь этой лжи заполнила рот.
«Я тоже скучаю, солнышко. Детям привет передай. Во вторник буду дома».
«Хорошо. Береги себя».
«Всегда берегу. Люблю вас». Связь оборвалась. Он говорил как обычно. Без тени напряжения, без фальши. Такой мастерский, отточенный годами обман.
Она попыталась выстроить хронологию, как карточный домик из кошмара. Поженились пятнадцать лет назад. Первые годы — обычная жизнь, он работал рядом, возвращался к ужину. Командировки начались после рождения Ромы. Сначала — на день-два. Потом — на неделю. Сейчас устоявшийся ад: три недели в разъездах, неделя дома. «Надо больше зарабатывать, особенно с двумя детьми», — оправдывался он. А Оксана сказала: «Вместе семь лет». Получалось, измена началась, когда Роме было шесть, а Юле всего годик. Как? Как технически возможно было разрываться между двумя городами, двумя жизнями? И как ему удавалось не запутаться в деталях, не проговориться за все эти годы?
Мысли о свадьбе жгли мозг. Он уже женат! Как он собирался «решить» эту проблему? Развод? Бросить её с детьми? Сердце колотилось так, что казалось, вырвется наружу. Спросить в лоб? Бесполезно. Если семь лет врал — соврёт и сейчас. Нужны доказательства. Твёрдые, неопровержимые. Самостоятельно.
Она включила компьютер. Интернет выдавал кучу данных о логистических фирмах в Орле, но всё было размыто. Потом она вспомнила: у Володи была страница в соцсети. Он почти не заходил, но друзья там были. Среди них — Игорь Смоляков, его коллега-дальнобойщик. Пальцы бежали по клавишам сами: «Привет, Игорь. Это Женя, Володина жена. Хочу сюрприз ему устроить, а он сам не рассказывает. Подскажи, с какими фирмами сейчас в основном работает?»
Ответ пришёл утром, холодным и точным, как удар ножа: «Привет, Женя. Володя в основном с Орловской конторой работает. Уже лет пять сотрудничает. Хорошая фирма».
Орловская. Контора в городе, где живёт Оксана. Евгения нашла сайт. Раздел «Наши сотрудники». И там — улыбающееся фото: Оксана Хромченко, менеджер по работе с клиентами. Так они и познакомились. На работе. Он был «постоянным партнёром». Следующие дни превратились в сплошную муку. Она двигалась по дому как тень, механически готовила еду, отвечала детям сквозь туман в голове.
«Мам, ты какая-то странная», — как-то вечером сказал Рома, пристально глядя на неё.
«Всё в порядке, солнышко. Просто устала», — шептала она, а внутри кричало: «Твой отец семь лет живёт с другой!»
Во вторник он должен был вернуться. Она готовилась к разговору, репетировала фразы, собирала всю свою волю. Но вечером раздался его звонок. «Женя, извини, задерживаюсь на пару дней. Срочный заказ, очень хорошие деньги. В четверг точно буду».
«Понятно», — выдавила она сухо.
«Ты не сердишься?»
«Нет. Работай».
«Спасибо за понимание. Люблю тебя».
Она положила трубку и поняла с ледяной ясностью: он снова лжёт. Никакого срочного заказа. Он просто остаётся с ней. С Оксаной.
И тогда её осенило. Безумная, отчаянная идея, от которой перехватило дыхание. А если поехать туда? Увидеть всё своими глазами?
На следующее утро, отведя детей в школу, она села в машину и поехала в Орёл. Два часа дороги, за которые она передумала всё. Сто раз хотела развернуться. Но ноги сами вели её дальше. Ей нужна была правда. Ценой чего угодно.
В Орле она быстро нашла этот офис. Непримечательное стеклянное здание. Припарковалась напротив и стала ждать. Сердце колотилось о рёбра. Около часа дня из дверей вышла Оксана — деловая, уверенная, с папкой в руках. Направилась в соседнее кафе. Подождав несколько минут, Евгения вошла внутрь.
«Добрый день. По поводу грузоперевозок. Хотела бы поговорить с менеджером». «Оксана Владимировна сейчас на обеде. Будет через полчаса».
«Подожду».
Она села в кресло, её взгляд скользнул по стендам. И замер. Список водителей-партнёров. Строка: «Яковлев В.А. Стаж работы с компанией: 5 лет». Пять. Не семь. Значит, сначала была просто работа. А потом… всё стало сложнее.
Когда Оксана вернулась, её удивление было искренним. «Женя? Какая встреча! Что ты здесь делаешь?»
«Дела в городе. Решила заскочить, раз уж ты здесь работаешь».
«Проходи в кабинет! Кофе будешь?»
В маленьком кабинете за столиком с двумя чашками Оксана оживлённо рассказывала о компании. «Хорошая фирма, стабильная. Работаю здесь уже четыре года».
«А с водителями как? — невинно спросила Евгения, глядя в свою чашку. — Есть постоянные?»
«Конечно. С ними надёжнее».
«А мой муж, случайно, не к вашим постоянным относится? Яковлев Владимир».
Оксана поперхнулась, кофе едва не пролился. Лицо её стало восковым. «Твой… муж? Володя Яковлев? Твой муж?»
«А что, ты его знаешь?» — тихо спросила Евгения, хотя в её голосе уже не было вопроса, только ледяная констатация.
«Знаю… — Оксана заморгала, её пальцы бессмысленно теребили край блузки. — Конечно, знаю. Он же… он же мой…» Она запнулась, глотала воздух.
«Твой что?» — мягко, почти ласково, подсказала Евгения.
«Мой… друг. Хороший знакомый», — выпалила Оксана, но её глаза бегали, не находя точки опоры.
«Странно, — сказала Евгения, и её собственное спокойствие пугало её самое. — Володя никогда тебя не упоминал. А у вас, оказывается, такие… близкие рабочие отношения». «Мы… просто рабочие отношения, в основном», — пробормотала Оксана, отводя взгляд.
«А вчера ты говорила, что твоего жениха зовут Володя Яковлев. Тот самый, фотографии которого показывала».
Оксана побледнела так, что губы стали синеватыми. Несколько секунд она просто молчала, её взгляд был пустым и остекленевшим. Потом голова медленно опустилась, словно шея не выдержала тяжести услышанного.
— Женя… я не знала, — выдохнула она, и голос её был тонким, надтреснутым. — Честное слово, не знала. Что он женат… что у него есть семья… дети. Не знала!
— Как не знала? — голос Евгении прозвучал неестественно ровно, будто не её. — Семь лет встречаетесь.
— Он говорил, что разведён! Что бывшая жена живёт в другом городе, что они не общаются совсем!
Евгения почувствовала, как пол под ногами качнулся, поплыл. Значит, так. Для этой женщины она, Женя, была «бывшей». Призраком из прошлого, не имеющим значения.
— А дети? — спросила она, и каждый слог давался с усилием. — А наши дети?
Оксана посмотрела на неё растерянно, почти непонимающе.
— Он говорил… что детей нет. Что бывшая не хотела рожать. Что из-за этого и разошлись.
Это было уже слишком. Последняя граница, переступив которую, он перестал быть просто мужем-изменником. Он отрёкся. От собственных детей. От Ромы с его серьёзными глазами, от смеха Юли. Он вычеркнул их из своей истории, как ненужных персонажей. В горле встал ком, такой твёрдый и колючий, что, казалось, он разорвёт её изнутри.
— Оксана, — сказала Евгения, и её собственное спокойствие было чем-то чужеродным, страшным. — Мы с Володей женаты. Пятнадцать лет. У нас двое детей. Сыну тринадцать, дочери восемь. Мы живём в зарегистрированном браке, и мы никогда не разводились.
Оксана медленно, будто в замедленной съёмке, подняла голову. В её широко распахнутых глазах отразилось полное, абсолютное крушение реальности. Та реальность, которую семь лет выстраивал для неё Владимир, рассыпалась в пыль за минуту.
— Не… может быть… — прошептала она.
— Может. И более того. Вчера, когда ты показывала фотографии своего «жениха», я узнала своего мужа. Сразу. Но не поверила. Думала, ошибка. Но он… — голос Евгении дрогнул, и она с силой сжала кулаки под столом, — он живёт со мной. У нас общий дом. А ты говоришь о свадьбе…
— Какую свадьбу?! — голос Оксаны сорвался на крик, она вскочила, заломив руки. — Он обещал! Этой осенью! Он кольцо купил!
— Он не может на тебе жениться, потому что уже женат на мне, — холодно, как приговор, произнесла Евгения.
Оксана закрыла лицо руками. Сначала её плечи просто содрогнулись, потом её накрыли глухие, тяжёлые рыдания, от которых, казалось, сотрясались стены маленького кабинета. Евгения сидела напротив и чувствовала странную, разрывающую душу смесь. Жалость — острая, щемящая. Потому что эта женщина тоже была его жертвой, тоже жила в красивом, блестящем пузыре лжи. И злость — чёрная, беспощадная. Потому что семь лет этот пузырь раздувался за счёт её жизни, её детей, её веры.
— Женя, я правда не знала… — всхлипывала Оксана сквозь пальцы. — Если бы знала… Если бы знала, я бы никогда… Я не могу разрушать чужую семью…
— Но ты её разрушала. Семь лет.
— Я не знала!
— А я не знала о тебе. Он врал и тебе, и мне. Всем.
Они замолчали. За окном гудел обычный город, в коридоре офиса смеялся кто-то из сотрудников, звонил телефон. А в этой комнате рушились две жизни, с грохотом падали в пропасть все их «завтра».
— Что теперь будет? — тихо, почти беззвучно, спросила Оксана, вытирая размазанный тушью щёку.
— Не знаю. Честно. Сначала я поговорю с мужем. А потом… посмотрим.
— Женя, я не хочу разрушать твою семью…
— Ты её не разрушала. Это сделал Володя, — Евгения встала, чувствуя страшную усталость во всём теле. — И давай пока ничего ему не скажем. Ни ты, ни я. Нужен… план. Нужно припереть его к стенке. Вместе.
После разговора она долго сидела в машине на парковке, давясь слезами и пытаясь загнать в порядок хаос в голове. Значит, Оксана тоже была обманута. Он виртуозно врал им обеим: ей — о командировках, Оксане — о разводе и бездетности. Но как? Как технически это возможно? И главное — что он планировал делать со свадьбой? Осень на носу. Ответ был один, чудовищный и неизбежный: развод. Он собирался бросить её. А может, и просто исчезнуть, раствориться в дорогах, оставив её с детьми и вопросами.
Перед тем как ехать домой, она, движимая каким-то саморазрушительным любопытством, поехала по адресу, который ей накануне, между рыданиями, выдала Оксана.
Новый дом, хороший район. Тихий, ухоженный двор. Она поднялась на нужный этаж и просто стояла перед непримечательной дверью. За ней была его другая жизнь. Другая женщина. Другой ребёнок, которого он, по словам Оксаны, «воспитывал как родного». Она сфотографировала номер квартиры и адрес на подъезде. Потом спустилась к консьержу.
— Извините, квартира сорок семь не сдаётся случайно?
— Нет, там живут. Молодые. Мужчина с женщиной. Года два уже, наверное.
— Понятно. Спасибо.
«Молодые». «Года два». А она-то думала, что просто командировки стали длиннее.
Дорога домой была кошмаром. Она плакала, била рулем от бессилия, кричала в пустой салон. Семь лет. Каждый его поцелуй, каждое «люблю», каждый разговор по телефону из «дальней дороги» — всё было пропитано ложью. Как можно было так играть? Каким надо быть чудовищем?
Дома пришлось натянуть на лицо маску. Дети вернулись из школы. Рома, с его чуткостью, сразу уловил фальшь.
— Мам, что случилось? Ты как будто плакала.
— Ничего, солнышко. Просто устала. В городе дела были. Пыльно.
— А папа, когда приедет?
— Завтра, — автоматически солгала она. Он обещал в четверг, но теперь она не верила ни одному его слову.
Вечером, оставшись одна, она пыталась мыслить логически. Две семьи. Два дома. Два набора лжи. План на осень — свадьба. Единственный логичный для него ход — избавиться от первой семьи. Но как? Развод? Или просто тихо уйти, прикрывшись «вечной командировкой»? Мысли путались, страх за детей сжимал сердце ледяной рукой. Она решила: будет притворяться. Узнает, насколько далеко он готов зайти в своём обмане.
В четверг вечером Владимир действительно вернулся. Усталый, загорелый, с дорожной сумкой. Обнял её на пороге, пахнущий привычным одеколоном и бензином.
— Как дела? Соскучилась? — поцеловал в щёку.
— Соскучилась, — сказала она, и её голос прозвучал в её собственных ушах как эхо из другого мира.
Всё было, как всегда. Ужин, рассказы детям о дороге, просмотр телевизора. Он был спокоен. Ласков. Естественен. Этот спектакль был отточен до совершенства.
— Женя? Ты что-то молчаливая сегодня, — заметил он, когда дети разошлись по комнатам.
— Всё в порядке. Просто устала. На неделе много работы было.
— Понимаю. Я тоже вымотался. Тяжёлая командировка.
— Расскажи, — попросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Да что рассказывать? Дороги, пробки, капризные заказчики. Обычная работа.
— В каких городах был?
— В Новосибирске, потом в Омске. Оттуда и приехал.
Ложь. Наглая, спокойная, без единой дрожи в голосе. Он был в Орле. С ней.
— А что возил?
— Стройматериалы. Ничего интересного.
Ещё одна ложь. Он врал так легко, так непринуждённо, что её охватила тошнота. Семь лет тренировок сделали его профессионалом.
— Я пойду, душ приму, — сказала она, разворачиваясь к выходу из кухни, боясь, что не сдержит дрожь.
В ванной она включила воду на полную и, прислонившись лбом к прохладной плитке, дала волю тихим, безумным слезам. Как жить дальше? Как смотреть в эти глаза? Что делать — закричать сейчас, потребовать ответов, или молча копить доказательства, готовя ловушку? Она решила ждать. Терпеть. Играть свою роль в его пьесе, чтобы увидеть развязку.
Следующую неделю он был дома. Идеальный отец, внимательный муж. Завтраки, помощь с уроками, семейные фильмы по вечерам. Евгения из последних сил изображала нормальность. Каждое его прикосновение обжигало, каждое «любимая» отдавалось фальшивым звоном в ушах. Дети чувствовали напряжение.
— Мам, а почему ты такая грустная? — спрашивала Юля, обнимая её за шею.
— Не грустная, задумчивая, солнышко.
— О чём думаешь?
— О разном… О планах.
Рома тоже наблюдал за ней исподволь, его умный, взрослый взгляд был полон немого вопроса.
А Владимир… Владимир, казалось, был счастлив. Расслаблен. Он строил планы.
— Женя, а давай на выходных куда-нибудь съездим всей семьёй? На природу, или в соседний город. Погода отличная.
— Давай, — согласилась она, и внутри всё оборвалось от несоответствия: семейная идиллия и пропасть лжи под ногами.
Выходные прошли… хорошо. Солнце, озеро, смех детей, запах шашлыка. Он играл с ними в мяч, смеялся, заботливо поправлял ей панаму. Она улыбалась в ответ, и эта улыбка была самой тяжёлой работой в её жизни. Она притворялась. Из последних сил.
В воскресенье вечером, когда они укладывали вещи в багажник, у Владимира зазвонил телефон. Рабочий, судя по его нарочито деловому тону. «Алло? — ответил он, отходя к деревьям. — Да, слушаю. Понятно. Хорошо, обсудим завтра». Евгения стояла у открытой двери машины и ловила каждый звук.
— Работа? — спросила она, когда он вернулся.
— Да, новый заказ предлагают. Завтра встречусь с заказчиком, обсудим детали.
— Далеко ехать?
— Пока не знаю. Может, и в соседнюю область.
Евгения кивнула, делая вид, что копается в сумке. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Это была она. Оксана. И завтра он поедет не к заказчику, а к ней. Прямо в их гнездышко в Орле.
В понедельник он уехал «на встречу» с утра, пообещав вернуться к вечеру. Евгения дождалась, пока дети уйдут в школу, и осталась одна в оглушительной тишине. Ждать больше не было сил. Она набрала номер.
— Алло? — ответил знакомый, теперь ненавистный голос.
— Оксана, это Евгения. Можем поговорить?
— Женя? Да, конечно. Я как раз… хотела тебе позвонить. — В её голосе сквозила растерянность.
— Владимир сейчас у тебя.
— Да. Он приехал утром. Сказал, что срочная работа… — последовала долгая пауза, тягучая и неловкая. — Ты… ты ему всё рассказала? — тихо спросила Оксана.
Евгения закрыла глаза. Значит, нет. Ни одна из них не решилась на разговор. Они обе боялись разрушить хрупкий мир его лжи.
— Нет. Я думала, ты поговорила.
— Нет. Ещё не говорила. Я смотрю… куда его выведет эта ложь.
— Можешь его позвать к телефону?
— Он в душе… Женя, а что ты собираешься делать?
— Не знаю пока. А ты?
— Тоже не знаю. Я только сейчас начала понимать… что семь лет жила с чужим мужем. Это… страшно.
— Да, страшно. Но ещё страшнее, что он, кажется, готов врать до конца. Про свадьбу…
— Тогда что он планирует? Развод?
— Понятия не имею.
Они договорились встретиться на следующий день в Орле. Нужно было понять, что делать дальше. Но прежде чем ехать к сообщнице по несчастью, Евгения решила проверить последнюю, самую горькую гипотезу. Она поехала к его родителям.
Свекровь встретила её с распростёртыми объятиями. «Женечка, родная! Как дети?» «Всё хорошо. А Володя… к вам в последнее время заезжал?» «Нет, что ты! Он же вечно в разъездах. Мы его месяца два не видели. И звонил тоже редко. Ты же знаешь, как он работой загружен». Евгения кивнула, глотая ком в горле. Ещё одно подтверждение. Он дистанцировался от всех, кто мог его выдать.
— А скажите… — осторожно начала она. — Володя никогда не упоминал о планах… что-то изменить? Переехать, сменить работу?
— Нет, никогда. А что, он что-то задумал?
— Нет, просто интересуюсь.
Значит, он не планировал уходить из семьи официально. Не готовил почву. Просто собирался и дальше жить на две жизни, а историю с разводом выдумал, чтобы успокоить Оксану и выиграть время. Но время для чего? Чтобы найти выход или придумать новую, ещё более изощрённую ложь?
На следующий день она снова ехала в Орёл. На этот раз — на суд. Встретились в том же кафе. Оксана выглядела ужасно: красные, опухшие глаза, землистый цвет лица, нервные движения пальцев, крутивших бумажную салфетку.
— Привет, — хрипло сказала она.
— Привет. Как дела?
— Отвратительно. Вчера весь вечер думала… И поняла, что он врал мне не только про вас. Врал во всём. Например, про возраст. Говорил, что ему тридцать четыре. А на самом деле тридцать шесть. Говорил, что родители умерли, а вчера проговорился, что мать звонила. Врал о работе — что у него свой небольшой бизнес, а не то что он просто водитель.
Евгения молча кивала. Мастер. Настоящий виртуоз вранья.
— А я всё это время думала, что мы честны друг с другом, — голос Оксаны дрогнул. — Семь лет. Я жила в выдуманном мире.
— И я тоже. Просто не знала об этом.
— Женя, а что теперь делать? Как нам быть?
— Не знаю. Для начала нужно поговорить с ним. Поставить перед фактом, что мы обе знаем правду.
— А потом что? — Оксана посмотрела на неё умоляюще. — Ты с ним разведёшься?
Евгения долго молчала. Развестись. Просто взять и вычеркнуть пятнадцать лет, общий дом, детей, всё, что строилось с такой наивной верой.
— Не знаю, — наконец выдохнула она. — У нас двое детей. Пятнадцать лет брака. Это не так просто — взять и развестись.
— А я? — тихо, почти беззвучно спросила Оксана. — Что мне делать? Семь лет моей жизни… И Коля… он так к нему привязался.
— Твой сын знает правду?
— Нет. Володя для него просто… отец. Хороший, заботливый отец.
Значит, пострадает ещё один ребёнок. Они сидели в гробовом молчании, каждая в своём аду. Патовой ситуации, созданной одним человеком.
— Оксана, — наконец сказала Евгения, — а ты его любишь?
— Думала, что люблю. А теперь не знаю. Можно ли любить человека, который семь лет обманывал?
— Хороший вопрос. Я себе его тоже задаю.
— А он… любит тебя?
— Говорит, что да.
— И мне говорит, что любит. — Оксана горько усмехнулась. — Значит, он либо никого не любит, либо любит обеих. Не знаю, что хуже.
Вдруг она снова заплакала, тихо, безнадёжно. — Женя, мне так стыдно. Я же разрушила твою семью.
— Ты не разрушала. Ты не знала.
— Но я должна была догадаться! Семь лет отношений, а он так и не женился! Всё время какие-то отговорки…
— Какие?
— То денег нет на достойную свадьбу, то документы не в порядке, то работа… А в последнее время вообще перестал эту тему поднимать. Только когда я скандалила, обещал, что скоро всё устроит.
Евгения поняла окончательно. Он никогда не собирался жениться на Оксане. Это была просто удобная сказка, чтобы удержать её рядом.
— Оксана, а ты хочешь с ним встретиться? Втроём? Поговорить?
— Не знаю… Боюсь.
— Чего боишься?
— Что он опять наврёт. Что найдёт способ всё объяснить… выкрутиться.
— Но нам же нужна ясность. Нельзя больше жить в этой неопределённости.
— Ты права. Давай встретимся.
Они договорились на завтра. Оксана пригласит Владимира к себе под благовидным предлогом, а Евгения приедет и устроит очную ставку. «Только предупреждаю, — сказала Евгения, вставая. — Будет тяжело. Готовься к тому, что он может сказать что угодно».
— Понимаю. Но лучше знать правду, какой бы горькой она ни была.
На следующий день, отведя детей в школу, Евгения снова отправилась в Орёл. Дорога казалась пыткой. Она репетировала в голове диалоги, но все слова расползались, как дым. Оставались только боль и холодная, стальная решимость.
Оксана ждала её у подъезда, бледная, как полотно.
— Он уже здесь, — прошептала она. — Думает, я хочу поговорить о наших отношениях. Коля в школе, вернётся только вечером.
Они поднялись на четвёртый этаж. У знакомой двери Евгения остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. За этой дверью — её муж, человек, разорвавший её жизнь на две чужие друг другу половины.
— Готова? — тихо спросила Оксана.
— Да.
Оксана вставила ключ, повернула. Из глубины квартиры донёсся знакомый, домашний голос, который она слышала тысячу раз на своей кухне:
— Ксюш, это ты? Я кофе сварил.
Владимир вышел из кухни с двумя чашками в руках. Увидев жену, он застыл, как вкопанный. Чашки дрогнули, кофе расплескался на паркет.
— Женя… — выдохнул он. Лицо его стало мертвенно-белым. — Что?.. Как ты здесь?..
— Привет, дорогой, — ледяным, чужим голосом сказала Евгения, переступая порог. — Вот и встретились. Наконец-то все вместе.
Владимир судорожно поставил чашки на комод, будто ища опоры. Его глаза метались от жены к Оксане, которая молча прошла в гостиную и опустилась в кресло, словно стараясь стать невидимой.
— Женя, я… я могу всё объяснить…
— Объясняй, — перебила она, проходя мимо него и усаживаясь на диван. — Мы слушаем.
Он растерянно огляделся, словно искал пути к отступлению. Комната, его вторая гостиная, была уютной, обжитой. Здесь висели его футболки на вешалке, стояли его тапочки.
— Садись, — приказала Евгения, указывая на стул, напротив. — И рассказывай. Семь лет двойной жизни — это, наверное, интересная история.
— Женя, это не то, что ты думаешь…
— А что это такое? Объясни нам, дурочкам.
— Я… У нас с Оксаной… это сложные отношения.
— Сложные? — Евгения медленно, с насмешкой переспросила. — Ты семь лет живёшь с ней как муж с женой. Обещаешь жениться. Воспитываешь её сына. Что тут сложного?
— Женя, пойми, я запутался…
— Запутался?! За семь лет?! — её голос впервые сорвался, вырвавшись наружу вместе со всей яростью и болью. Владимир сжался, не зная, что сказать.
— Хорошо, — она сделала усилие, чтобы взять себя в руки. — Давай по порядку. Когда и как ты познакомился с Оксаной?
— Семь лет назад… в офисе. Я привёз груз, она оформляла документы.
— И что дальше?
— Мы начали общаться. Сначала просто по работе, потом…
— Потом ты стал ей врать, что разведён.
Владимир виновато покосился на Оксану, которая сидела, уставившись в пол.
— Я не хотел… Просто так получилось.
— Как это «получилось»? — вступила Оксана, и в её голосе зазвучали нотки той же ярости. — Ты мне прямо сказал, что у тебя нет жены и детей!
— Я же не знал, что всё зайдёт так далеко…
— Семь лет — это далеко, — язвительно бросила Евгения. — Очень далеко.
— Женя, я пытался… Несколько раз порвать с Оксаной, но…
— Порвать? — Оксана вскочила с кресла, её лицо исказилось от обиды и гнева. — Ты хотел со мной порвать? А почему тогда два года назад предложил жить вместе?!
— Я… я не мог тебя бросить. Ты была одна с ребёнком…
— Значит, из жалости? Ты из жалости со мной семь лет встречался?!
— Нет! Не из жалости! Я тебя люблю!
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Эти слова, прозвучавшие здесь, в этом чужом гнезде, ударили по Евгении с новой силой.
— И меня тоже любишь? — спросила она тихо, почти беззвучно.
Владимир закрыл лицо руками, его плечи содрогнулись.
— Да… Люблю. Обеих.
Нельзя любить двоих одновременно!
Можно! — крикнул Владимир, отчаянно, как загнанный зверь. — По-разному, но можно!
Объясни, как, — ледяным, вымеренным тоном потребовала Евгения. Голос её не дрогнул, и это пугало её саму.
Владимир зашагал по комнате, потом рухнул на диван, снова закрыв лицо руками. Пауза затянулась, её разрывали только сдавленные рыдания Оксаны.
— Женя, ты — моя семья. Моя опора. Мать моих детей. Дом, который всегда есть, — он заговорил, не глядя на неё, слова липкие и неуклюжие. — А Оксана… С ней я чувствую себя… другим. Любимым. Нужным. Просто мужчиной.
— Понятно, — кивнула Евгения, и её губы искривились в кривой, безрадостной усмешке. — Дома — скучная жена с детьми и бытом. А здесь — любовница без проблем. Красиво.
— Не упрощай!
— А как ещё это понимать?! — её голос наконец сорвался, пронзив гнетущую тишину.
Оксана слушала этот диалог, и слёзы текли по её лицу ручьями, бесшумно, от безысходности. Владимир повернулся к ней, и в его глазах мелькнула жалкая попытка оправдания.
— Ксюш… прости меня. Я не хотел делать тебе больно.
— Не хотел? — всхлипнула она, и её голос дрожал от неверия. — Семь лет врал и «не хотел»?
— Я планировал всё рассказать…
— Когда? — как ножом, отрезала Евгения. — После золотой свадьбы? Когда Рома в институт поступит?
— Я не знаю! Я запутался окончательно!
— А свадьба? — Оксана вытерла лицо тыльной стороной ладони, и в её глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк. — Ты же обещал, что мы поженимся.
Владимир молчал. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Отвечай! — потребовала она, и в её голосе зазвенела сталь.
— Я… я не мог на тебе жениться. Я же уже женат.
— Тогда зачем обещал?!
— Чтобы ты не подозревала правду. Чтобы не задавала лишних вопросов. Чтобы… оставалась рядом.
Это было слишком. Оксана, срываясь на крик, схватила первую попавшуюся вещь — хрустальную вазу с полки — и со всей силой швырнула в него. Он инстинктивно увернулся, ваза со звоном разбилась о стену, осыпав пол осколками, похожими на её разбитые иллюзии.
— Ты! — кричала она, задыхаясь от рыданий и ярости. — Семь лет ты меня дурачил! Водил за нос!
— Оксана, остановись!
— Не смей мне ничего говорить! Ты лишил меня семи лет жизни! Я могла встретить нормального мужчину! Родить ребёнка!
— Ксюш, заткнись!
— Ты разрушил всё! Всю мою жизнь!
Евгения молча наблюдала за этой сценой. И странное, противоестественное чувство жалости к этой женщине, которая только что швыряла в её мужа вазу, заползло в душу. Она была так же сломлена. Так же обманута.
— Оксана, успокойся, — сказала она, и её собственный голос прозвучал устало и глухо. — Давайте решим, что делать дальше.
— Что делать? — Оксана повернулась к ней, её красивое лицо было искажено гримасой боли. — Ты… ты его простишь?
— Не знаю, — честно ответила Евгения.
— А я не прощу! — Она бросила на Владимира взгляд, полный такой чистой ненависти, что он невольно отпрянул. — Я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы я никогда тебя больше не видела.
— Ксюш, подумай о Коле…
— О Коле надо было думать семь лет назад! А не тогда, когда всё вскрылось! Мальчик привык ко мне…
— Мальчик привык ко лжи, — тихо сказала Евгения. — Как и я.
Владимир опустил голову. Воздух в комнате стал густым и невыносимым. Было ясно — с Оксаной кончено. Бесповоротно и навсегда. Он обернулся к жене, и в его глазах вспыхнула последняя, жалкая надежда.
— Женя… поехали домой. Поговорим спокойно.
— О чём говорить? — с бесконечной усталостью спросила она. — О том, что ты семь лет врал мне каждый день? О том, что у меня есть соперница, считающая тебя своим мужем?
— Я всё объясню…
— Ты уже объяснил. Ты любишь нас обеих. По-разному, но любишь.
Она увидела, как он внутренне сжался. Медленно, будто каждое движение причиняло боль, она поднялась с дивана.
— Хорошо. Поедем домой. Но разговор будет непростой.
Дорога промелькнула в гробовом молчании. Владимир несколько раз пытался заговорить, открывал рот, но, встретив её неподвижный, устремлённый в окно профиль, замолкал. Евгения думала не о нём. Она думала о детях. О том, что сказать Роме с его умными, всевидящими глазами. О том, как объяснить Юле, что папа больше не будет спать в их спальне. Если… если вообще что-то останется.
Дома Владимир, словно на автопилоте, прошёл в гостиную и рухнул в кресло. Евгения заперла дверь на ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.
— Ну, — сказала она, останавливаясь посреди комнаты. — Теперь рассказывай. Всё. От начала до конца. Без вранья.
— Женя, я понимаю, что был неправ…
— Неправ?! — она засмеялась, и этот смех прозвучал истерично и страшно. — Володя, ты не был «неправ». Ты был чудовищем. Семь лет двойной жизни! Ты каждый день врал мне. Каждый раз, когда говорил, что едешь в командировку, каждый раз, когда приезжал и целовал меня!
— Я не врал о своих чувствах к тебе! — вырвалось у него.
— Не врал? А как же твоя любовь к Оксане? Это что, другое?
— Это другое!
— Что «другое»? — она шагнула к нему, и её тень накрыла его. — Ты с ней спишь?
Владимир молчал. Его молчание было оглушительным.
— Отвечай. Ты с ней спишь?
— Да… — он выдохнул это слово, еле слышно.
— Семь лет?
— Да.
— И со мной тоже спишь, когда дома?
— Женя, зачем ты себя мучаешь…
— ОТВЕЧАЙ НА ВОПРОС!
— Да. Сплю.
Евгения почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног. Семь лет. Он делил постель. Ложь была не только в словах, она была в каждом прикосновении, в каждой ночи. Физическое предательство обожгло её с новой, незнакомой силой.
— Ты… ты использовал нас обеих? — прошептала она, и голос её предательски задрожал.
— Нет! Я вас люблю!
— ЗАТКНИСЬ! — закричала она, и в крике выплеснулась вся накопленная боль. — Не смей говорить о любви! Ты не знаешь, что это такое!
— Знаю! И люблю вас обеих!
— Тогда выбирай. Или я, или она.
— Женя… конечно, ты. Пойми, больше так жить нельзя…
— Ты это только сейчас понял?! Ты понимаешь, что ты натворил? У тебя двое детей, которые считают тебя хорошим отцом! А ты… живёшь с другой женщиной!
— Дети ни в чём не виноваты!
— Конечно, не виноваты! Они не виноваты, что их отец — лжец и предатель!
— Женя, не говори так…
— А как говорить?! Ты предал нас всех! Меня, детей, даже Оксану! Ты разрушил всё, к чему прикасался!
— Я никого не предавал!
— ПРЕДАВАЛ! КАЖДЫЙ ДЕНЬ! КАЖДУЮ МИНУТУ!
Она ходила по комнате, как раненая львица, её слова били, как удары хлыста. Владимир сидел, сгорбившись, с опущенной головой, и в его позе читалось не раскаяние даже, а полная беспомощность, осознание собственного краха. Он понимал, что она права. Абсолютно и во всём.
Когда её крик иссяк, в комнате повисла тяжёлая, усталая тишина. Евгения остановилась, опершись о спинку стула. Внезапно накатившая опустошённость была страшнее ярости.
— И что теперь? — спросила она глухо. — Что ты предлагаешь?
— Я выбираю вас. Семью. Детей.
— Почему?
— Потому что вы… моя настоящая жизнь. Дом. А там… там была красивая ложь.
— Красивая ложь, — повторила она. Потом посмотрела на него прямо. — А знаешь, что меня убивает больше всего? То, что ты на её фотографиях… счастливый. Счастливее, чем дома. Значит, с ней тебе лучше, чем со мной.
— Не лучше. По-другому.
— Как «по-другому»?
— С тобой я… отец. Муж. Ответственный. Серьёзный. Несу груз. А с ней… — он с трудом подбирал слова. — С ней я мог быть просто мужчиной. Без этого груза.
— Понятно. Дома — обязанности. А у неё — развлечения.
— Не только развлечения! — вспыхнул он. — Она… она восхищалась мной. Считала меня лучшим. Героем. А ты…
— А я? — подсказала Евгения ледяным тоном.
— Ты… ты меня любила. Но это было… привычно. Ты меня уже знала всего. Со всеми моими недостатками.
«Ясно, — прошептала она. — Значит, тебе нужно было это восхищение. Дешёвый наркотик. И ради этого ты был готов разрушить всё».
— Я не хотел разрушать! — но его голос звучал пусто.
— Но разрушал. Каждый день.
Владимир встал и подошёл к окну, отвернувшись от неё.
— Женя, я понимаю, что был неправ. Но я не знал, как выпутаться. Как сказать правду. Семь лет назад я просто испугался тебя потерять… и в итоге потерял.
— Ты потерял не семь лет назад. Ты потерял сейчас. Сегодня.
Он резко обернулся. В его глазах была паника.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что я не знаю, смогу ли тебя простить. Вообще.
— Женя, дай мне шанс! — он сделал шаг к ней, но она отступила, как от чего-то заразного. — Я изменюсь! Я сделаю всё!
— Люди не меняются в тридцать шесть лет, Володя. Особенно такие, как ты.
— Я попробую!
— Попробуешь? За семь лет ты мог сотню раз «попробовать» сказать правду! Сотню раз остановиться! Ты не пробовал. Ты наслаждался игрой.
Она устало опустилась в кресло. Вся злость, всё напряжение ушли, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту.
— Володя, мне нужно время. Подумать.
— Сколько?
— Не знаю. Может, день. Может, месяц. Может, год.
— А пока?..
— А пока ты будешь спать в гостиной. Никаких командировок. Найди работу в городе.
— Хорошо, — он согласился безропотно. — А детям… что скажем?
— Что папа храпит, — машинально ответила она. — А что я действительно люблю тебя и детей… Посмотрим. Время покажет.
Следующие недели стали самыми тяжёлыми в её жизни. Это был ад, растянутый во времени, ад притворства. Днём она должна была быть матерью, женой, хозяйкой — улыбаться, готовить, спрашивать о делах. Ночью же она лежала в одиночестве на их общей постели (теперь она была только её) и смотрела в потолок, перебирая в голове обломки своей жизни. Владимир действительно устроился в местную транспортную компанию. Зарплата была вдвое меньше, но теперь он возвращался каждый вечер. И каждый вечер она видела в его глазах это — мольбу, вину, надежду. Это было невыносимо.
— Мам, а почему папа спит в гостиной? — спросил как-то Рома за ужином. — Ты же уже не болеешь.
— Папа храпит. Мешает мне спать, — солгала она, не глядя на сына.
— А раньше не мешал.
— Раньше я терпела. А теперь стала нервной, — её голос прозвучал резче, чем хотелось.
Умный, наблюдательный мальчик не поверил. Он замолчал, но в его глазах поселилась тревога, тень, которой раньше не было.
И хуже всего было то, что Владимир действительно старался. Он мыл посуду, играл с Юлей в куклы, объяснял Роме математику, чинил протекающий кран. Он был идеальным — внимательным, заботливым, предупредительным. Но каждый его жест, каждая попытка помочь Евгения воспринимала как тонкую, изощрённую манипуляцию. Каждая его улыбка казалась вымученной, а слова «Я люблю тебя», которые он теперь говорил чаще, отзывались в душе едкой, жгучей болью. Любовь стала синонимом лжи.
— Женя, — сказал он однажды вечером, когда дети заснули. Он стоял в дверях гостиной, будто не смея войти в её пространство. — Как… как твои размышления?
— Пока никак, — сухо ответила она, не отрываясь от книги, которую уже десять минут не могла прочесть.
— Может… нам стоит сходить к психологу?
— Зачем?
— Чтобы разобраться. Понять, можем ли мы… начать заново.
— Володя, психолог не изменит факта, что ты семь лет врал. Не вычеркнет этого.
— Но он может помочь это пережить. Нам обоим.
— Мне не нужна помощь в переживании твоего предательства! — она швырнула книгу на диван. — Мне нужно понять одно: смогу ли я тебе когда-нибудь снова доверять. И если да, то как.
— А как ты можешь это понять?
— Не знаю, — она отвела взгляд в темноту за окном. — Время покажет. Одно только время.
И время тянулось. Мучительно, капля за каплей, день за днём. Она ходила на работу, водила детей на кружки, платила по счетам. Внешне — полный порядок, крепкая семья, пережившая мелкую размолвку. Внутри же бушевали противоречивые чувства: ярость, сменяющаяся леденящим безразличием, вспышки жалости к нему (он так жалко выглядел, так старался) и снова волна омерзения от воспоминаний.
В октябре позвонила Оксана. Звонок был как внезапный порыв холодного ветра из того прошлого, которое все еще висело между ними призраком.
— Женя, привет. Как дела?
— Живём как-то, — честно ответила Евгения, стоя у окна и глядя на осыпающиеся жёлтые листья. — А у тебя?
— А ты… решила, что будешь делать?
— Пока нет. А ты?
— Я думаю о переезде. В другой город. Начать всё заново. С чистого листа.
— А Коля?
Там, на другом конце провода, Оксана замолчала, и в этой паузе слышалось всё.
— Коля тяжело переживает. Спрашивает: «Где Володя? Почему он больше не приходит?» Я не знаю, что ему отвечать, Женя. Не знаю.
— Скажи правду. Что дядя Володя оказался плохим человеком.
— Не могу. Мальчик его любил. Искренне. Как отца. А теперь… что теперь? Ходим к психологу. Вдвоём. Пытаемся это пережить.
Евгения повесила трубку, прижав ладонь к холодному стеклу. Она поняла, что Оксана страдает не меньше. Может, даже больше. Потому что ей приходится не просто зализывать раны, а объяснять сыну, почему из его жизни навсегда исчез человек, которого он любил и считал опорой. Разрушенных жизней было уже три. Нет, четыре — с Колей.
В ноябре случилось то, что перевернуло всё с ног на голову и заставило посмотреть на ситуацию под другим, неожиданным углом. Юля заболела. Не просто простудой — двусторонней пневмонией. Девочку положили в больницу, и мир сузился до размеров белой, пахнущей лекарствами палаты.
И Владимир… Владимир не отходил от дочери ни на шаг. Он взял отпуск за свой счёт, притащил в палату раскладушку, спал урывками, просыпаясь от каждого её стона. Он кормил её с ложечки, когда она была слаба, терпеливо уговаривал пить лекарства, читал ей вслух до хрипоты, гладил горячий лоб. Он был там. Полностью. Без остатка.
Когда кризис миновал и Юля пошла на поправку, она, всё ещё бледная, взяла отца за руку и спросила тихо: «Папа, а почему ты такой грустный? Я же уже выздоравливаю».
— Потому что боялся тебя потерять, солнышко.
— А почему боялся? Тебя же рядом не было, когда я болела в прошлый раз, — просто констатировала она.
Владимир поднял глаза и встретил взгляд Евгении, стоявшей в дверях. В его глазах было столько муки и стыда, что она отвела взгляд. Но его слова прозвучали чётко, адресованные и дочери, и ей:
— В прошлый раз я был очень глупым. Думал, что работа, деньги — это главное. А теперь я понял… что вы для меня — самое главное. Всё.
— А работа?
— Работа подождёт. А вы… вас ждать нельзя.
Глядя на эту сцену — на его большую, сильную руку, осторожно придерживающую ручку дочери, — Евгения впервые за все эти мучительные месяцы почувствовала не жалость, не злость, а что-то другое. Что-то похожее на тепло. Щемящее, недоверчивое, но тепло. Что бы ни было раньше, сейчас он был здесь. Искренне. Но достаточно ли этого? Достаточно ли одного кризиса, чтобы смыть семь лет лжи?
В декабре она, наконец, сдалась и согласилась на семейного психолога. Не ради брака. Ради себя. Чтобы самой разобраться в клубке своих чувств, в которых уже невозможно было отличить любовь от привычки, страх одиночества — от истинного желания сохранить семью.
Доктор Масюков оказался немолодым, спокойным мужчиной с умными, всё понимающими глазами. Он не пытался их мирить, не искал виноватых. Он просто задавал вопросы.
— Что вы чувствуете к мужу сейчас? — спросил он у Евгении на первой же встрече.
— Боль. Предательство. Злость. Иногда… жалость.
— А любовь?
Она замерла, копнув вглубь себя. Там, под слоями боли, что-то шевельнулось.
— Не знаю. Наверное, где-то глубоко она есть. Но я её не чувствую. Я её не доверяю.
— А что нужно, чтобы снова почувствовать и доверять?
— Время. И уверенность. Железная уверенность, что он больше никогда не солжёт.
Потом доктор повернулся к Владимиру:
— А вы что чувствуете?
— Вину. Огромную, всепоглощающую вину. И страх. Панический страх их потерять.
— Почему вы решили рассказать правду именно сейчас?
— Я не решал… — Владимир потупился. — Правда вскрылась случайно.
— То есть, вы бы и дальше жили двойной жизнью?
Долгая, тяжёлая пауза. Комната наполнилась этим молчанием, густым и неудобным.
— Наверное… да. Я не знал, как выпутаться.
— А зачем выпутываться? Вас же, по сути, всё устраивало.
— Не устраивало! — вырвалось у него. — Я был несчастен. Каждый день — стресс. Каждая минута — ложь. Я сгнивал изнутри.
— Но семь лет терпели.
— Потому что боялся потерять и то, и другое. Боялся боли, которую причиню. Теперь я понял… что нельзя иметь всё. Нужно выбирать.
— И вы выбрали семью.
— Да.
— Почему?
— Потому что это… моя настоящая жизнь. Плоть от плоти. Мои дети. Моя Женя. А там… там была красивая иллюзия. Побег от себя.
Сеансы не давали волшебных рецептов. Они лишь медленно, слой за слоем, снимали нагноение, обнажая рану. И решение, как жить дальше с этой раной, должна была принять она сама.
В январе, в один из бесконечно серых, унылых вечеров, она поняла. Поняла не умом, а всем своим израненным существом. Она готова попробовать. Не потому что простила. Прощение было где-то далеко, за горизонтом. А потому что видела его глаза, когда он смотрел на детей. Потому что слышала, как Юля во сне зовёт «папа». Потому что развод нанесёт детям рану, которая, возможно, никогда не заживёт. Они были невиновны в этой войне.
— Володя, — сказала она, когда он, как обычно, собрался идти в гостиную на раскладушку. — Я готова попробовать. Восстановить. Не сразу. Не сейчас. Но начать.
Он замер, не веря своим ушам. Глаза его, такие усталые за эти месяцы, засветились хрупкой, почти детской надеждой.
— Правда?
— Правда. Но с условиями. Железными.
— Какими?
— Первое. Никакой лжи. Никогда. Даже в мелочах. Обещание, которое нельзя нарушить.
— Обещаю. Клянусь.
— Второе. Полная, тотальная открытость. Телефон, компьютер, планы, маршруты. Всё. Я должна иметь доступ ко всему всегда.
— Согласен.
— Третье. Мы продолжаем ходить к психологу. До тех пор, пока я сама не скажу «стоп». Пока я не буду уверена.
— Хорошо.
— И последнее. — Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Если ты солжёшь мне хотя бы раз. Хотя бы в чём-то маленьком. Мы разводимся. Немедленно. Без разговоров, без шансов. Навсегда. Понял?
— Понял.
— Тогда… можешь вернуть подушку в спальню.
Он не бросился её обнимать. Он просто кивнул, и по его лицу скатилась одна-единственная, тяжёлая слеза. Он обнял её осторожно, боясь сломать, и она, задержав дыхание, не оттолкнула его. Это был не конец войны. Это было хрупкое перемирие.
Восстановление шло мучительно медленно. Доверие — не дом, его нельзя построить за месяц. Его собирали по крупицам, по песчинкам. Он отчитывался за каждый час, показывал каждое сообщение, звонил, если задерживался на пять минут. Сначала это бесило, казалось унизительным спектаклем. А потом она увидела — для него это не спектакль. Это искупление. Единственный известный ему способ доказать: он прозрачен. В нём больше нет тёмных комнат.
Весной пришло сообщение от Оксаны. Короткое и ясное, как прощальный выстрел.
«Женя, мы с Колей переезжаем в Питер. Я нашла там хорошую работу. Нужен город без его тени. Коле до сих пор тяжело, но психолог помогает. Он уже понимает, что взрослые могут ошибаться, и это не делает плохими тех, кого он любил. Я не держу на него зла. Да, он обманывал. Но и я была слепа. Семь лет — слишком долгий срок, чтобы ничего не видеть. Желаю вашей семье мира. И счастья. Оксана».
Евгения показала телефон мужу. Он прочитал, закрыл глаза и тяжело, сдавленно вздохнул.
— Наверное, так лучше. Для всех.
— Ты не жалеешь?
— Жалею о причинённой боли. Иначе — нельзя. Так нельзя было жить.
— А Колю жалеешь?
— Очень. Он хороший парень. Надеюсь… у него всё получится в жизни.
Лето они провели на море. Впервые за много лет — без тяжёлого чемодана невысказанного, просто семьёй. Дети звенели от счастья. Солнце, песок, смех. Однажды, загорая рядом, Рома сказал, не глядя на неё:
— Мам, а вы с папой больше не будете… как раньше?
— Как раньше?
— Ну… чужими. В прошлом году вы будто в разных фильмах жили. Как будто разлюбили друг друга.
Сердце ёкнуло. Они всегда всё чувствовали. Всегда.
— Мы всегда любили друг друга, Ром. Просто у взрослых бывают… очень сложные времена. Но главное — мы их прошли. Вместе.
— А сейчас всё хорошо?
Она посмотрела на Владимира, который на мелководье нёс на плечах визжащую Юлю.
— Сейчас всё хорошо, — сказала она. И это была правда. Не полная, не идеальная. Боль иногда напоминала о себе тупым уколом под рёбра. Но основа под ногами была твёрдой. И это уже было чудом.
Прошло три года.
Евгения стояла у кухонного окна, вытирая руки полотенцем. За окном, на аккуратно подстриженном газоне двора, Владимир учил Рому водить машину. Их старый, видавший виды седан медленно полз вдоль забора, и сквозь стекло доносился сдавленный смех и ободряющие отцовские указания. Юля, уже почти подросток, делала уроки за кухонным столом, закусив губу от усердия.
— Мам, а папа больше не будет ездить в те далёкие командировки? — спросила она, отрываясь от тетради.
— Нет, солнышко. Папа теперь всегда рядом. Дома.
— Хорошо. А то раньше он часто уезжал, и ты… грустила тогда.
Евгения удивлённо подняла бровь.
— Откуда ты знаешь, что я грустила?
— Я видела. Когда его не было, ты иногда плакала на кухне. Думала, я не замечаю, — девочка пожала плечами с мудростью не по годам.
Умная девочка. Слишком умная для своих лет.
— Теперь я не грущу.
— Знаю. Теперь вы с папой… счастливые. По-настоящему.
И это тоже была правда. Не та беспечная, лёгкая радость молодости, а другое, выстраданное, взрослое счастье. Со шрамами, которые уже не болят, а просто напоминают: хрупко, береги.
Вечером, когда дом погрузился в сон, они сидели на кухне при свете одной лампы. За окном стучал осенний дождь.
— Спасибо тебе, — тихо сказал Владимир, глядя на её отражение в тёмном стекле.
— За что?
— За то, что мы прошли через это. И не разбежались. Выжили.
— Не просто выжили. Стали… другими. Сильнее.
— Ты думаешь?
— Уверена. Теперь я знаю — мы сможем преодолеть что угодно. Потому что прошли самое страшное.
— Других таких испытаний не будет, — твёрдо сказал он. — Я больше никогда. Никогда.
— Знаю, — она улыбнулась и накрыла его руку своей. — Я верю тебе.
И это была самая главная правда. Доверие вернулось. Не то наивное, слепое, а зрячее, проверенное, выкованное в огне. Оно стоило дорого. Но оно того стоило.
Любовь… Любовь стала другой. Более глубокой, как корни у старого дуба. Более спокойной. Более ценной.
— Женя, — он переплел свои пальцы с её пальцами. — Спасибо за второй шанс. Не каждая смогла бы…
— Я простила не сразу. И не полностью, наверное. Но я выбрала — идти дальше. И это главное.
— Главное не то, что ты простила. Главное, что ты дала мне возможность стать другим. И я стал.
— Да. У тебя получилось.
Они просидели так ещё долго, строя планы на завтра, на следующий год, на жизнь. Их история была изрезана шрамами, но финал её был не печальным, а светлым — тем светом, который пробивается сквозь тучи после долгой грозы.
А на прикроватной тумбочке в их общей спальне стояла фотография с того моря. Они оба смеются, щурясь от солнца, и в их улыбках нет ни капли фальши. Потому что они знают самое главное: что бы ни случилось дальше, они пройдут это плечом к плечу. Без масок. Без тайн.
И когда уже ближе к ночи на телефон Евгении пришло последнее сообщение, она прочитала его и улыбнулась — широко, светло, без тени горечи.
«Женя, хотела сообщить. У меня появился человек. Хороший, честный, без двойного дна. Коля его принял. Планируем весной скромную свадьбу. Спасибо тебе. За всё. И за то, что тогда, в кафе, не отвернулась. Ты помогла мне найти силы начать всё заново. Желаю вашей семье тихого, прочного счастья. Оксана».
Все заслуживали второго шанса. И, кажется, каждый в этой непростой истории в итоге свой — получил.