Она всегда покупала две маленькие шоколадки — по одной каждому. Не потому что дети просили. Потому что так было проще: рука уже знала, что положить в пакет рядом с тонкими свечами.
Кладбище стояло на краю города, где асфальт заканчивался неожиданно, будто дальше людям не о чем было помнить. Дорожка из серого щебня хрустела под кроссовками, и этот звук раздражал Марину сильнее, чем мог бы раздражать холод.
Дима шёл впереди, будто хотел успеть раньше. Ему было девять, он уже умел держать себя серьёзно, когда взрослые делают серьёзные лица. Лера шла рядом с матерью, держалась за рукав — крепко, привычно, как держатся за поручень, если автобус резко затормозил.
— Мам, а папа правда нас видит? — спросила она тихо, почти шёпотом, и Марина почувствовала, как у неё напряглись пальцы на пакете.
Вопрос был старый. Она слышала его каждый год, почти в тех же словах. Только интонации менялись. Раньше это было детское любопытство. Теперь — проверка.
— Видит, — сказала Марина. Сказала спокойно, так, как училась говорить последние годы. — Мы же пришли.
Она остановилась у знакомого места. Низкий холмик земли, уже давно утрамбованный дождями и чужими шагами. Табличка с фотографией в форме — не настоящая, дешёвая, выцветшая. Марина сама выбирала её в мастерской, сама смотрела, как мужчина за стойкой подбирает рамку и шрифт. Тогда она даже не дрогнула. Она думала, что делает правильно.
Дима присел, поправил пластиковые цветы. Он делал это серьёзно, как взрослый, который знает, что надо заботиться о “своём”.
— Папа был героем, — сказал он вслух, будто произносил это не для могилы, а для себя. — Ты говорила.
Марина кивнула.
Она всегда говорила именно это. “Погиб героем”. Слова были простые, без лишних подробностей. В них можно было спрятать всё: страх, стыд, гнев, чужую вину. В них можно было спрятать человека так, будто его действительно нет.
Лера положила свою шоколадку на землю. Не аккуратно, уронила. Потом подняла, обтёрла о штанину, снова положила.
— А если он замёрзнет? — вдруг спросила она.
Марина сделала вид, что не слышит. Сделала вид, что поправляет свечку. Ветер дёрнул тонкое пламя, и оно едва не погасло.
— Пойдёмте, — сказала она. — Холодно.
Дима встал, стряхнул ладони. Он не смотрел на мать.
— Мам… — начал он и замолчал.
Марина ждала продолжения. Она знала, что оно будет. С каждым годом у детей было всё больше вопросов. И у неё было всё меньше сил отвечать одним и тем же.
— В школе сказали принести фотографию родителей. На стенд. — Дима говорил ровно, как будто сообщал про домашнее задание. — Я принёс ту, где папа в форме. И учительница спросила, где он служил.
Марина почувствовала, как у неё потеплели уши. Ей стало жарко в воротнике.
— И что ты сказал? — спросила она.
— Что ты говорила. — Дима поднял глаза. — Что он погиб. Что он герой. Она сказала: “Где похоронен?” Я сказал — здесь.
Он произнёс “здесь” слишком уверенно. Марина поняла: он уже сам верил, что это место настоящее. Он не просто повторял слова матери. Он строил на них свою картину мира.
— Всё правильно, — сказала Марина.
Она слышала, как звучит её голос. Он был слишком спокойным. И от этого становилось страшнее.
По дороге домой Дима молчал. Лера засыпала на заднем сиденье, уткнувшись лбом в край ремня. Марина смотрела на дорогу и ловила себя на том, что думает не о детях, а о фотографии на комоде.
Дома она первым делом прошла в комнату и посмотрела на неё. Снимок был чёрно-белый, отпечатанный на дешёвой бумаге, но в рамке выглядел достойно. На нём Андрей — молодой, с прямой спиной, с той улыбкой, которую он умел включать, когда надо было выглядеть уверенным.
Марина не любила смотреть на эту улыбку. Не потому что больно. Потому что она была чужой.
Рядом с рамкой лежала маленькая коробка. Там хранились “письма”. Несколько листов, написанных аккуратным чужим почерком. Она доставала их раз в год, когда дети просили “ещё раз почитать папины слова”. Доставала, читала вслух, следила, чтобы голос не дрогнул.
Эти письма тоже были её щитом. И её преступлением.
Марина сняла рамку и положила её лицом вниз. Потом замерла, будто боялась, что кто-то войдёт и увидит.
Дима стоял в коридоре. Он не заходил, но Марина почувствовала его присутствие по тишине.
— Ты сняла? — спросил он.
Марина подняла рамку обратно.
— Пыль, — сказала она. — Протру.
Дима молча ушёл.
Вечером, когда дети легли, Марина открыла коробку с письмами и долго смотрела на них, не трогая. Бумага была гладкая, без складок. Слишком новая для “пятнадцати лет назад”.
Она вспомнила, как писала эти тексты сама. Сидела за кухонным столом, когда Дима был совсем маленьким и кричал по ночам. Писала при тусклом свете, потому что боялась разбудить ребёнка. Писала простые слова: “Я люблю вас. Я рядом. Я горжусь вами.”
Она не умела тогда думать, что будет потом. Она думала только о том, что завтра дети должны проснуться и не узнать от чужих, что их отец — не герой.
В ту ночь, пятнадцать лет назад, ей позвонили около двух часов. Номер был незнакомый. Мужской голос сказал: “Марина? Это из отдела. Вам надо приехать.”
Она приехала и увидела Андрея, сидящего в коридоре на стуле. Он был без формы, без уверенности, без своей улыбки. Он не смотрел на неё. Он смотрел в стену.
— Что ты натворил? — спросила она, и это было первое, что пришло ей в голову.
Он тогда ответил не сразу. Потом сказал тихо, почти без звука:
— Я не хотел.
Эти три слова жили в ней всё это время. Они были как заноза: маленькая, но не дающая забыть, что под кожей — чужое.
Потом был суд. Не такой, как в кино. Без крика. Без эффектных речей. Просто люди в зале, бумага, чьи-то усталые голоса. Марина почти ничего не понимала, потому что не хотела понимать. Она помнила только одно: Андрей получил срок. Долгий. Такой, что можно успеть вырастить детей и научить их верить в удобную легенду.
После суда он посмотрел на неё впервые. И сказал:
— Не говори им. Пожалуйста.
Марина не ответила. Она и так знала, что не скажет. Потому что иначе детям придётся жить с другим словом вместо “герой”.
Она уехала из города через неделю. Сняла квартиру на окраине, нашла работу в магазине, выучилась не плакать при детях. Она училась жить так, будто Андрей действительно умер. Училась забывать, что он где-то есть.
И вот теперь, спустя пятнадцать лет, её сын принёс в дом стенд с фотографиями родителей. И её ложь снова стала опасной.
Марина легла, но уснуть не могла. Она слушала, как за стеной дышит Лера. Как в другой комнате ворочается Дима. Она пыталась представить, что будет, если правда выйдет наружу. И каждый раз видела одно и то же: глаза детей, которые смотрят на неё так, будто она стала чужой.
Утром всё было обычным. Марина приготовила кашу, поставила на стол. Лера ковырялась ложкой. Дима пил чай и смотрел в телефон.
— Мам, — сказал он вдруг, не поднимая головы. — Ты помнишь, как папа погиб?
Марина почувствовала, как у неё дрогнула рука. Ложка стукнула о край кастрюли.
— Конечно, — сказала она. — Я же тебе рассказывала.
— Ты рассказывала… — Дима всё-таки поднял глаза. — Но ты никогда не говорила где. И как. Ты говоришь только “героем”.
Марина посмотрела на Леру. Девочка слушала, притихнув. Она перестала ковырять кашу.
— Это не важно, — сказала Марина.
Слова были неправильные. Она поняла это сразу. “Не важно” — значит, есть что скрывать.
— Важно, — сказал Дима. — В школе мальчишки спросили: “Если он герой, почему у вас нет награды?” Я не знал, что ответить.
Марина вдохнула.
— Не все герои с наградами, — сказала она.
Дима усмехнулся. Не по-детски. Как взрослый, которому надоело слушать то, во что он уже не верит.
— Мам, — сказал он тихо. — Ты меня считаешь маленьким?
Марина не ответила.
В этот момент в дверь позвонили.
Звонок был короткий, уверенный. Не как у соседей, которые звонят робко и потом стучат, если не открыли. Этот звонок звучал так, будто человек за дверью привык, что ему открывают.
Марина встала. Сердце билось где-то под горлом, мешало говорить.
— Я открою, — сказал Дима.
— Нет, — резко сказала Марина. Слишком резко.
Дима остановился, посмотрел на неё. Лера тоже подняла голову.
Марина подошла к двери, посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стоял мужчина. Невысокий, худой, в тёмной куртке. Волосы короткие, уже с проседью. Лицо знакомое и чужое одновременно. Он держал в руках пакет, как будто пришёл в гости.
Марина не сразу поняла, что её трясёт. Она отступила на шаг.
— Мам? — спросила Лера.
Марина положила ладонь на ручку двери. И не повернула.
Звонок повторился. Потом стук — не громкий, но настойчивый.
— Марина, — сказал голос за дверью. — Я знаю, что ты дома.
Голос был не такой, как она помнила. Сухой. Без улыбки.
Марина закрыла глаза. Она понимала: если она не откроет, он не уйдёт. И дети услышат. И всё случится так или иначе.
Она открыла.
Мужчина посмотрел на неё. Его глаза были серые, усталые. Он не улыбался.
— Здравствуй, — сказал он.
Марина не смогла ответить сразу. Она держалась за дверь, как за опору.
— Андрей… — выдохнула она.
Он кивнул.
— Я вышел, — сказал он. — И я хочу увидеть детей.
Эти слова прозвучали просто. Без просьбы. Как требование.
Марина почувствовала, как в квартире стало тесно. Будто воздух сжался.
— Ты не можешь, — сказала она.
Андрей поднял брови.
— Почему? — спросил он. — Они мои.
Марина услышала шаги за спиной. Дима подошёл ближе. Он остановился в коридоре, но его лицо было видно в дверном проёме.
— Кто это? — спросил он.
Марина хотела сказать “сосед”. “Почтальон”. Хотела сказать что-то, что даст ей ещё минуту. Но язык не повернулся.
Андрей посмотрел на Диму. И его лицо изменилось. Не сильно. Но достаточно, чтобы Марина увидела: он узнал.
— Дима, — сказал он тихо. — Ты вырос.
Дима застыл. Его глаза расширились.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросил он.
Лера выглянула из комнаты. Она смотрела на мужчину за дверью так, как смотрят на незнакомца, который слишком уверенно стоит на твоей территории.
Марина почувствовала, что больше не может держать эту дверь. Не может держать эту легенду. Всё уже внутри квартиры.
— Идите, — сказала она Андрею. — Не здесь.
— Я не уйду, пока не увижу, — сказал он.
Марина шагнула на площадку и закрыла дверь за собой. Оставила детей внутри. Оставила их с вопросами.
Она посмотрела на Андрея. Он стоял близко, и от него пахло холодом и чем-то дешёвым, как в автобусе ранним утром.
— Ты с ума сошёл, — сказала Марина. — Ты понимаешь, что ты делаешь?
Андрей пожал плечами.
— Я пришёл к своим детям, — сказал он. — Я имею право.
Марина сжала кулаки так, что ногти вдавились в ладони.
— Ты пропал на пятнадцать лет, — сказала она. — Ты… ты исчез.
— Я не исчез, — сказал Андрей. — Меня забрали. Ты знала, где я.
Марина почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не крик. Не слёзы. Тяжесть.
— Они думали, что ты умер, — сказала она.
Андрей молчал секунду. Потом спросил:
— Что?
Марина не ответила сразу. Слова были как камни. Трудно их вытащить.
— Я сказала им, что ты погиб, — сказала она наконец. — Героем.
Андрей смотрел на неё, будто не понял.
— Зачем? — спросил он.
Марина хотела сказать: “Чтобы они не стыдились.” Хотела сказать: “Чтобы им не плюнули в спину.” Хотела сказать: “Чтобы они могли жить.” Но она знала — любое объяснение сейчас будет звучать как оправдание.
— Потому что они были маленькие, — сказала она. — Потому что мне было страшно.
Андрей выдохнул. Он прижал пакет к боку, будто он вдруг стал тяжёлым.
— Ты сделала из меня мёртвого, — сказал он тихо.
Марина посмотрела на него.
— А что я должна была сделать? — спросила она. — Сказать им правду? Сказать: “Папа в тюрьме”? И что дальше? Слушать, как они спрашивают “за что”? Слушать, как люди шепчутся?
Андрей поднял глаза. В них было что-то упрямое.
— Ты не им врала, — сказал он. — Ты мне отомстила.
Марина усмехнулась. Не весело.
— Отомстила? — сказала она. — Я выживала.
Он шагнул ближе.
— Я не ангел, Марина, — сказал Андрей. — Я сделал то, что сделал. Но я их отец. Я хочу их увидеть.
Марина закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Ты понимаешь, что если ты войдёшь сейчас, — сказала она, — ты разрушишь им всё?
— Не я, — сказал Андрей. — Ты разрушила. Я просто пришёл.
Марина услышала, как за дверью что-то стукнуло — будто кто-то задел стул. Дети были рядом. Они слушали.
Она поняла: сейчас решается не только “пускать или не пускать”. Сейчас решается, кем она будет в их глазах. Мать, которая защищала. Или мать, которая врала.
— Подожди, — сказала Марина. И открыла дверь.
Дима стоял в коридоре. Лера рядом. Оба смотрели на мать.
— Кто это? — повторил Дима.
Марина посмотрела на него и вдруг поняла: она не может сказать “это ваш отец” так, как будто это обычная фраза. Слишком много лет она говорила другое.
— Это Андрей, — сказала она. — Твой… ваш папа.
Лера моргнула. Дима побледнел.
— Папа… умер, — сказал Дима. Он сказал это не как вопрос. Как утверждение, на котором стоит его детство.
Марина кивнула. И сразу покачала головой.
— Я сказала вам так, — сказала она. — Но это было… неправда.
Тишина стала густой. Слышно было, как в соседней квартире кто-то включил воду.
Лера шагнула назад и уткнулась плечом в стену.
— Это что… — прошептала она. — Это как?
Дима смотрел на мать. Его взгляд был прямой, взрослый.
— Где он был? — спросил он.
Марина почувствовала, что сейчас главное — не начать оправдываться. Не начать рассказывать про “тогда” и “потом”. Её учили в жизни одному: если хочешь, чтобы тебе верили, говори то, что есть, и молчи там, где начинаешь выкручиваться.
— Он был далеко, — сказала она. — Он… был в тюрьме.
Лера закрыла рот ладонью. Не от слёз — от того, что будто воздух выбили.
Дима не отшатнулся. Он просто стоял и смотрел.
— За что? — спросил он.
Марина не ответила. Она знала: если начнёт говорить “за что”, это станет другой историей — про суды, сроки, правоту. А она не могла и не хотела превращать их кухню в зал заседаний.
— Это не… — начала она и остановилась. — Это сложно. Я не хочу сейчас в это уходить.
— Ты не хочешь, — повторил Дима. И в его голосе было что-то холодное. — Ты всегда не хочешь.
Марина увидела Андрея в дверном проёме. Он стоял осторожно, будто боялся лишним шагом разрушить всё окончательно. Впервые за эти минуты он выглядел не уверенным, а растерянным.
— Дим, — сказал он тихо. — Привет.
Дима медленно повернулся к нему. Смотрел долго, будто пытался совместить этого человека с фотографией на комоде.
— Вы… — начал он и замолчал.
Лера тихо заплакала. Не громко. Просто слёзы потекли по лицу, и она не вытирала их.
Марина шагнула к дочери, но Лера отступила.
— Не трогай, — сказала она. Сказала быстро, как уколола. — Не трогай меня.
Марина застыла.
— Лерочка… — сказала она.
— Ты водила нас на могилу, — сказала Лера, и её голос дрожал. — Ты… ты…
Она не нашла слов. И это было страшнее, чем любые обвинения.
Дима сделал шаг к Андрею.
— Если вы мой отец, — сказал он тихо, — почему вы не приходили?
Андрей открыл рот, но слова не вышли сразу. Потом он сказал:
— Я не мог.
— Не мог? — Дима усмехнулся. — А мама могла. Она могла сделать могилу. Она могла сделать письма. Она могла сделать из вас героя.
Марина вздрогнула. Он сказал “письма” так, будто уже понял. Будто давно чувствовал, что что-то не так, и просто ждал подтверждения.
Андрей посмотрел на Марину. Потом снова на детей.
— Я… — сказал он. — Я писал. Но…
Марина знала: если он сейчас скажет “ты не давала”, это будет удар по ней. Если он скажет “я виноват”, это будет удар по нему. А дети стоят между ними, и любой удар попадает в них.
— Я не знаю, как это сказать, — сказал Андрей наконец. — Я хотел, чтобы вы жили нормально. Я думал, вы так и живёте.
— Нормально, — повторил Дима. — Это когда тебя водят на кладбище к живому человеку?
Лера всхлипнула.
Марина подошла к комоду. Руки дрожали. Она взяла рамку с фотографией и повернула её лицом к себе. Андрей на снимке улыбался.
Марина сняла рамку и положила её в шкаф. Закрыла дверцу.
Это было простое действие. Но в нём было больше признания, чем в любых словах.
— Я врала вам, — сказала Марина. Голос был ровный, как будто она читает чужой текст. — Я думала, так лучше. Я думала, что так вы сможете… жить.
Дима посмотрел на неё.
— Ты думала про нас? — спросил он. — Или про себя?
Марина не ответила. Потому что правда была сложнее, чем “или”.
Лера вытерла слёзы рукавом.
— Он теперь будет жить с нами? — спросила она, и в этом вопросе была детская паника: мир может поменяться прямо сейчас.
Марина быстро покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Нет.
Андрей сделал шаг вперёд.
— Почему “нет”? — спросил он.
Марина посмотрела на него.
— Потому что ты не можешь прийти и занять место, которое ты сам оставил, — сказала она. — Ты не можешь сделать вид, что тебе просто не было пятнадцать лет.
Андрей сжал челюсть.
— Я не делаю вид, — сказал он. — Я хочу начать.
— Начать, — повторила Марина. — С чего? С того, что они должны тебе поверить? После того, что я сделала? После того, что ты сделал?
Дима стоял между ними. Он был уже почти взрослый, но сейчас выглядел как ребёнок, которого заставили выбрать сторону.
— Я не хочу, чтобы вы орали, — сказал он вдруг. И Марина поняла: он уже готовится к тому, что они начнут.
Никто не орал. Но напряжение было такое, будто крик уже висит в воздухе.
Марина посмотрела на сына.
— Мы не будем, — сказала она.
Она подошла к кухне, взяла стакан воды, поставила на стол. Пальцы всё ещё дрожали. Стакан звякнул о дерево.
— Сядем, — сказала она. — Поговорим.
Андрей сел на табурет осторожно. Как человек, который не знает, можно ли ему здесь сидеть. Дима сел напротив, не снимая взгляда. Лера осталась стоять у двери, будто готова была убежать в комнату.
Марина поняла: если она сейчас начнёт “рассказывать”, это превратится в объяснение. А дети не хотят объяснений. Они хотят, чтобы мир снова стал понятным. И он уже не станет.
— Я скажу одно, — сказала Марина. — И дальше вы решите сами.
Дима поднял брови.
— Решим? — спросил он.
— Да, — сказала Марина. — Вы уже не маленькие.
Это было самое трудное признание. Что она больше не может решать за них.
Марина посмотрела на Андрея.
— Ты пришёл потому что хочешь их видеть, — сказала она. — Хорошо. Но ты не будешь сейчас играть роль “героя”. Ты не герой. Ты живой человек. И если ты хочешь быть с ними рядом, ты будешь честным.
Андрей молчал. Потом кивнул.
— Я понял, — сказал он.
Марина посмотрела на детей.
— Я сказала вам, что папа погиб, — сказала она. — Потому что я боялась, что вы будете жить с клеймом. Что вас будут тыкать. Что вы будете стыдиться. Я боялась, что вы будете смотреть на него и видеть не папу, а чужое слово.
Дима слушал, не перебивая.
— Я придумала могилу, — сказала Марина. — Я придумала письма. Я держалась за это, потому что иначе мне пришлось бы каждый день объяснять вам, почему он не приходит. И каждый день видеть ваши глаза.
Лера тихо спросила:
— А ты… ты его любила?
Марина не ожидала этого вопроса. Он был не про тюрьму, не про ложь, а про то, что всегда скрывается за всем.
Марина посмотрела на Андрея. Он тоже поднял глаза.
— Я… — Марина сделала вдох. — Я любила того, кто был на фотографии до всего этого.
Она не сказала “перестала”. Она не сказала “ненавидела”. Она просто оставила это в воздухе.
Дима вдруг встал.
— Я хочу посмотреть на него, — сказал он. И эти слова прозвучали как приговор и как просьба одновременно.
Он подошёл к Андрею ближе. Встал рядом. Рассматривал лицо, руки, куртку, будто ищет совпадения с образом из детства.
— Ты… — сказал Дима и запнулся. — Вы…
Андрей поднял ладонь, будто хотел коснуться плеча сына, но остановился. Не прикоснулся.
— Я Андрей, — сказал он. — Я твой отец. Я сделал много плохого. Я не буду оправдываться. Я хочу только, чтобы ты знал: я думал о тебе. О вас.
Дима посмотрел на мать.
— Он знал, что мы ходим на кладбище? — спросил он.
Марина вздрогнула. Этот вопрос бил точно.
— Нет, — сказала она. — Он не знал.
Дима кивнул. И это “кивнул” было не про согласие. Это было про фиксацию факта: ещё одна деталь ложится на стол.
— Лера, — сказал Дима. — Иди сюда.
Лера не пошла.
— Я не хочу, — сказала она.
Андрей посмотрел на неё.
— Лера, — сказал он тихо, осторожно. — Я не пришёл вас забрать. Я не пришёл ломать вашу жизнь. Я… я хотел увидеть вас. Хотел сказать, что я жив.
Лера вытерла лицо ладонью.
— А я… я не хотела, чтобы ты был жив, — сказала она вдруг. И в этих словах не было жестокости. Была детская честность. Потому что “жив” сейчас означало “всё, что было, неправда”.
Марина закрыла глаза на секунду.
Андрей побледнел.
— Я понимаю, — сказал он.
Дима резко повернулся к матери.
— Ты понимаешь, что теперь мне стыдно не за него? — сказал он. — Теперь мне стыдно, что я всем говорил, что мой отец герой. Что я… что я стоял у этой могилы и…
Он замолчал. У него задрожали губы. Он отвернулся, чтобы Марина не увидела.
Марина хотела подойти, обнять, сказать “прости”. Но она знала: слово “прости” сейчас звучит дешево. Потому что оно не возвращает назад.
Она подошла к шкафу, достала коробку с письмами. Поставила её на стол. Коробка была маленькая, белая, без надписей.
— Это я писала, — сказала Марина. — Если вам важно знать.
Дима посмотрел на коробку так, будто это что-то грязное.
— Зачем ты это показываешь? — спросил он.
— Потому что больше я не буду держать это в себе, — сказала Марина. — Потому что вы имеете право знать.
Лера тихо всхлипнула.
— Ты… ты всё время нас обманывала, — сказала она.
Марина кивнула.
— Да, — сказала она. — Я обманывала.
Андрей встал.
— Марина, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты…
— Ты хотел, — перебила Марина. Не громко. — Ты просил меня тогда: “не говори им”. И я не сказала.
Андрей замолчал. Потом опустил голову.
— Да, — сказал он. — Я просил.
Марина посмотрела на него.
— Ты просил не потому что думал о них, — сказала она. — Ты просил потому что боялся, что они увидят тебя настоящего.
Андрей поднял глаза. Он не спорил.
Дима вдруг спросил:
— А где… где была эта “могила”? — Он говорил медленно. — Ты реально… ты реально кому-то заплатила?
Марина почувствовала, как горят щёки. Она не хотела говорить об этом. Но раз уж всё на столе — пусть будет.
— Я нашла место, где давно никто не приходит, — сказала она. — Там стояла старая табличка без фотографии. Я… я договорилась, чтобы мне сделали новую.
Дима смотрел на неё, будто не узнавал.
— Ты построила декорацию, — сказал он.
Марина кивнула.
— Да, — сказала она.
Лера вдруг села на пол прямо у стены. Ей стало всё равно, что холодно.
— Мам, — сказала она тихо. — А если он теперь будет приходить… к нам… мне куда деваться?
Марина подошла к дочери, присела рядом. Очень медленно, чтобы Лера не отшатнулась.
— Никуда, — сказала Марина. — Ты дома. Никто тебя отсюда не выгонит.
Лера посмотрела на неё.
— А его ты выгонишь? — спросила она.
Марина не ответила сразу.
Она понимала: в этот момент все ждут от неё “приговор”. Сказать “да” — значит снова решать за детей. Сказать “нет” — значит стать для Андрея окончательно врагом. Сказать “пусть дети решат” — значит переложить на них то, что они не просили.
Марина посмотрела на Андрея. Он стоял у стола, держась за спинку табурета, будто за последнюю возможность не упасть.
— Я не знаю, — сказала Марина честно. — Я не знаю, как правильно.
Дима резко выдохнул. Он будто ждал этого — впервые услышать от матери “я не знаю”.
Андрей тихо сказал:
— Дайте мне хотя бы… хотя бы начать. Я могу приходить. Не каждый день. Я могу… я могу помогать.
Марина усмехнулась.
— Помогать? — сказала она. — Ты знаешь, сколько раз я тащила пакеты на пятый этаж одна? Ты знаешь, сколько раз я сидела с температурой и всё равно шла на работу, потому что нам надо было платить за квартиру? Ты хочешь начать с “помогать”, когда у нас уже всё построено без тебя?
Андрей опустил глаза.
— Я знаю, что ты справилась, — сказал он. — Но я всё равно хочу быть рядом.
Дима вдруг подошёл к двери.
— Я выйду, — сказал он.
— Куда? — спросила Марина.
— Мне надо… — Дима не договорил. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку, хлопнув так, что дрогнуло стекло в серванте.
Марина вздрогнула. Лера закрыла лицо руками.
Андрей сделал шаг к двери.
— Я пойду за ним, — сказал он.
Марина резко поднялась.
— Нет, — сказала она. — Не сейчас.
Андрей остановился.
— Почему? — спросил он.
Марина посмотрела на него.
— Потому что ты для него не отец, — сказала она. — Ты для него сейчас… чужой мужик, который разрушил ему детство.
Слова были жестокие. Марина почувствовала это сразу. Но она не взяла их назад.
Андрей побледнел.
— Он мой сын, — сказал он тихо.
— Он мой сын, — ответила Марина. — И я его растила.
Тишина снова стала тяжёлой.
Лера подняла голову.
— Мам… — сказала она. — А ты… ты боялась, что нас будут обзывать?
Марина кивнула.
— Да, — сказала она.
— А ты боялась, что тебе будет стыдно? — спросила Лера.
Марина посмотрела на неё.
— И этого тоже, — сказала она.
Лера кивнула. Слёзы снова потекли.
Марина услышала, как на площадке скрипнули ступеньки. Дима спускался вниз. Она хотела выбежать, но остановилась: если она сейчас побежит, это будет опять “мать решает”.
Дима вернулся через несколько минут. Лицо было мокрое. Он не вытирал.
Он вошёл, посмотрел на Андрея, потом на мать.
— Я не хочу, чтобы он тут был, — сказал он.
Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Андрей выдохнул.
— Дима, — сказал он. — Я понимаю. Я не прошу, чтобы ты…
— Ты не понимаешь, — перебил Дима. Голос дрожал, но он держался. — Я всю жизнь думал, что мой отец умер красиво. Что у меня есть повод гордиться. А теперь я понимаю, что я гордился… картинкой.
Он посмотрел на Марину.
— И ты эту картинку нарисовала, — сказал он.
Марина кивнула.
— Да, — сказала она.
Дима посмотрел на Андрея.
— Я не знаю вас, — сказал он. — И я не хочу знать. Не сейчас.
Андрей медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я уйду.
Он взял свой пакет, будто это было единственное, что у него есть.
Марина вдруг сказала:
— Подожди.
Андрей остановился. Дима резко посмотрел на мать.
Марина почувствовала на себе его взгляд. Это был взгляд судьи. Её сына. Её ребёнка, который вынужден выносить ей приговор.
— Я не могу решать за них, — сказала Марина Андрею. — Но я могу поставить условия. Если ты хочешь быть рядом, ты будешь делать это не так, как тебе удобно.
Андрей молчал, слушал.
— Ты не приходишь без предупреждения, — сказала Марина. — Ты не говоришь им, что я “виновата”, что я “плохая”. Ты не требуешь. Ты просишь. И если они скажут “нет”, ты примешь это.
Андрей сжал губы.
— А если они скажут “да”? — спросил он.
Марина посмотрела на Диму. Потом на Леру.
— Тогда мы будем думать, — сказала она.
Дима резко сказал:
— Мам, ты опять…
Марина подняла руку.
— Нет, — сказала она. — Я не “опять”. Я не говорю “пусть он живёт”. Я говорю: “пусть он уйдёт сейчас”. И пусть вы решите потом, когда сможете дышать.
Дима молчал. Лера смотрела на мать широко открытыми глазами.
Андрей кивнул.
— Я уйду, — сказал он. — Я… можно я оставлю номер?
Марина посмотрела на него. Потом кивнула.
Андрей достал телефон, быстро написал цифры на бумажке и положил на край стола. Положил аккуратно, будто это важный документ.
— Я буду ждать, — сказал он.
Он пошёл к двери. Остановился, обернулся.
— Лера, — сказал он тихо. — Прости.
Лера не ответила.
Дима тоже молчал.
Андрей вышел. Дверь закрылась.
Марина стояла у стола и смотрела на бумажку с номером. Бумажка казалась чужой в их кухне. Как пятно.
Лера вдруг сказала:
— Мам… а ты теперь… ты теперь будешь говорить правду?
Марина посмотрела на неё.
— Я буду говорить то, что могу сказать, — сказала она. — И если не могу — я скажу, что не могу.
Дима усмехнулся.
— Удобно, — сказал он.
Марина не ответила. Она знала: сейчас любое слово будет либо оправданием, либо новой ложью.
Вечером Дима заперся в комнате. Лера лежала на диване и молчала, смотрела в потолок. Марина ходила по квартире, трогала привычные вещи, будто проверяла, не исчезли ли они: кружки, полотенца, ключи на крючке. Всё было на месте. Только внутри — нет.
Она подошла к комоду. Там теперь было пусто. Не потому что комод пустой. Потому что место, где стояла фотография, стало пустым. И это пустое место было громче любого крика.
Марина открыла шкаф, достала рамку, посмотрела на снимок. Андрей улыбался.
Она положила рамку обратно. Закрыла шкаф.
Ей хотелось плакать. Но слёз не было. Была только усталость — сухая, глубокая.
Ночью Марина услышала, как Дима вышел на кухню. Она тоже встала. Вошла тихо.
Дима сидел за столом и смотрел на бумажку с номером. Она лежала там, где Андрей её положил.
— Ты не убрала, — сказал Дима, не оборачиваясь.
— Не убрала, — ответила Марина.
— Почему? — спросил он.
Марина подошла ближе, но не села рядом. Остановилась у окна.
— Потому что это уже не моя бумажка, — сказала она. — Это ваша.
Дима молчал.
Потом сказал:
— А если я ему позвоню… ты что сделаешь?
Марина закрыла глаза.
— Ничего, — сказала она. — Я не могу сделать так, будто ты снова маленький.
Дима резко вдохнул.
— Я ненавижу, когда ты говоришь правильно, — сказал он.
Марина усмехнулась.
— Я тоже, — сказала она.
Он поднял голову и посмотрел на неё.
— Ты правда думала, что делаешь лучше? — спросил он.
Марина молчала секунду. Потом сказала:
— Я думала, что делаю единственное, что умею.
Дима кивнул. Слёзы снова выступили у него в глазах, но он держался.
— Я не знаю, что мне теперь делать, — сказал он.
Марина подошла и наконец села рядом. Не трогая его руками. Просто рядом.
— Я тоже не знаю, — сказала она.
Дима посмотрел на бумажку. Потом взял её. Сложил пополам. Потом ещё раз.
— Я не хочу, чтобы он пришёл сюда снова, — сказал он.
Марина кивнула.
— Я тоже, — сказала она.
— Но… — Дима замолчал. — Но я хочу понять, кто он.
Марина не ответила сразу.
Она знала: это и есть тот самый момент, после которого они уже другие. Дима — не ребёнок, который верит в легенду. Она — не мать, которая всё контролирует. Лера — не девочка, которая кладёт шоколадку на могилу и верит, что папа замёрзнет.
Марина сказала тихо:
— Тогда ты будешь узнавать. По-своему. И я буду рядом, если ты позволишь.
Дима медленно кивнул.
Утром Лера подошла к комоду и провела пальцем по пустому месту.
— А можно… — сказала она и замолчала.
Марина посмотрела на неё.
— Можно что? — спросила она.
Лера тихо сказала:
— Можно мы больше не будем ходить туда?
Марина кивнула.
— Не будем, — сказала она.
Лера выдохнула, будто сняли с неё тяжёлый рюкзак.
Потом она посмотрела на мать и спросила:
— Мам, а если он снова придёт… ты откроешь?
Марина посмотрела на дверь. На замок. На ключи, которые висели на крючке. На кухонный стол, где вчера лежала бумажка.
— Я не знаю, — сказала Марина. — Я буду смотреть на вас. И я буду слушать.
Лера кивнула. И впервые за день не заплакала.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️