За окном пятый час кряду выл октябрьский ветер, швыряя в стекло пригоршни ледяного дождя. В большой квартире, пахнущей дорогим деревом и заграничным одеколоном, было тепло, но Марья Степановна зябла. Она сидела на самом краю узкой кровати в своей каморке — бывшей кладовке, которую зять велел переделать в «уютную спальню».
В коридоре послышался заливистый смех, грохот тяжелых ботинок и уверенный голос Игоря, мужа её единственной дочери Настеньки.
— Заходите, заходите! Настя уже накрыла. Сегодня обмоем мой новый «Мерседес», ну и ремонт, наконец, доделали. Посмотрите, какой паркет — дуб!
Марья Степановна невольно глянула на свои руки. Пальцы, исковерканные многолетним трудом на ферме, привычно ныли к непогоде. Она потянулась к дверной ручке, хотела выйти — поздороваться, предложить гостям домашнего пирога с капустой, который испекла еще утром, пока зять был на работе. Но рука замерла на полпути.
— Мам, ты только не выходи пока, — прошептала Настя полчаса назад, пряча глаза. — Там у Игоря важные люди. Партнеры. Он говорит… ну, в общем, он не хочет лишних расспросов. Сиди тихонько, я тебе потом ужин принесу.
«Лишних расспросов». Марья Степановна горько усмехнулась. Она знала, что за этим крылось. Для Игоря, выходца из «приличной городской семьи», она была не матерью жены, а досадным пережитком прошлого. Деревенская теща в ситцевом халате и старой кофте, пусть и чистой, выстиранной до белизны, не вписывалась в интерьер из стекла и мрамора.
«Нам стыдно звать гостей, когда ты дома», — эти слова зятя, брошенные в запале неделю назад, до сих пор стояли в ушах колом.
Сквозь тонкую перегородку доносились звон хрусталя и восторженные возгласы гостей.
— Ну, Игорь, ну размах! — басил чей-то голос. — Откуда такие деньги? Ты же еще весной на старой «девятке» ездил и в однушке ютился. Неужто проект так выстрелил?
— Работаем, крутимся, — самодовольно отвечал зять. — Ночи не спал, жилы рвал, чтобы семью в люди вывести. Всё сам, ребята, всё своими руками. Кредиты, конечно, душили, но я рискнул — и вот результат. Настя, неси горячее!
Марья Степановна слушала это «всё сам» и чувствовала, как внутри закипает что-то тяжелое, неповоротливое, как весенний ледоход. Она вспомнила, как три года назад продала свой дом в селе — крепкий, пятистенный, с садом и пасекой. Вспомнила, как отдала Игорю все до копейки «на развитие дела», веря, что он построит для них общий уютный кров. Вспомнила, как продала даже материнское наследство — старинные золотые монеты, что хранились на самый черный день.
Она жила в этой кладовке на правах бедной родственницы, донашивала старые вещи, чтобы не обременять «молодых», и покорно молчала, когда зять морщил нос от запаха её любимых жареных семечек.
— Ой, а это что за дверь? — вдруг раздался совсем рядом женский голос. Судя по звуку, одна из гостий вышла из-за стола и рассматривала коридор. — Гардеробная?
— Нет, там… там склад, — быстро перебил её Игорь. Голос его стал резким, тревожным. — Старый хлам, руки не доходят выбросить. Пойдемте лучше на балкон, я покажу вид на город.
«Хлам», — эхом отозвалось в голове Марьи Степановны.
Она встала и подошла к зеркалу — маленькому обломку, приткнутому на полке. Из него на неё смотрела женщина с глубокими морщинами, но с глазами, в которых еще теплилась гордость. Кофта на ней была старая, выцветшая, зато пуговицы пришиты намертво, и воротничок наглажен.
Она не была хламом. Она была человеком, который отдал всё, чтобы эти двое сидели сейчас под люстрой из горного хрусталя.
В гостиной заиграла музыка — что-то громкое, чужое. Настя смеялась, но смех её казался матери натянутым, тонким, как волосок. Дочка боялась мужа. Боялась его гнева, его барских замашек. А Игорь тем временем вещал, перекрывая музыку:
— Главное в нашем деле — имидж! Нельзя казаться бедным. Если ты выглядишь на миллион, то и дела пойдут на миллион. Я всё это место с нуля поднял. Каждую плитку сам выбирал, каждую копейку из оборота вырывал…
Марья Степановна почувствовала, что больше не может дышать этим спертым воздухом кладовки. Обида, копившаяся месяцами, вдруг превратилась в ледяное спокойствие. Она поправила платок, расправила складки на юбке и подошла к двери.
Она не собиралась скандалить. Она просто хотела посмотреть в глаза этому «успешному человеку».
— Мама, не надо… — шепнуло сердце, но ноги уже сами сделали шаг.
Щелкнул замок. Дверь, которую Игорь велел всегда держать закрытой, распахнулась. Свет из гостиной ударил по глазам, ослепляя. В зале наступила внезапная, звенящая тишина. Пятеро нарядно одетых людей замерли с бокалами в руках, уставившись на «деревенскую тещу», возникшую словно привидение посреди их праздника жизни.
Зять побледнел. Его лицо, только что лоснившееся от самодовольства, пошло пятнами.
— Вы… вы что-то хотели? — выдавил он, пытаясь сохранить тон хозяина, но голос предательски дрогнул.
Марья Степановна обвела взглядом стол, заставленный яствами, которые она сама помогала готовить, стоя у плиты с пяти утра.
— Хотела, Игорек. Забыла сказать гостям самое важное. А то ты всё о кредитах да о талантах своих…
Настя вскрикнула:
— Мама, иди к себе!
Но Марья Степановна уже не слышала. Она сделала шаг вперед, прямо на дорогущий дубовый паркет.
Тишина в гостиной стала почти осязаемой. Один из гостей, грузный мужчина в дорогом пиджаке, неловко кашлянул и поставил бокал на мраморную столешницу. Настя застыла у окна, прижимая ладони к губам, а Игорь, опомнившись, сделал быстрый шаг к теще, пытаясь перегородить ей путь.
— Мама, вам, верно, не спится? — в его голосе смешались яд и плохо скрытая угроза. — Переутомились, бывает. Вы идите, прилягте, мы завтра всё обсудим. Друзья, вы извините, это… это дальняя родственница из провинции, приехала погостить. Старый человек, путается в мыслях.
Марья Степановна не шелохнулась. Она взглянула на зятя так, словно видела его впервые — не мужа любимой дочери, а мелкого, суетливого зверька, который пытается спрятать в норку украденное зерно.
— Не путаюсь я, Игорек, — спокойно, но отчетливо произнесла она. — Память у меня крепкая, крестьянская. Я всё помню: и как ты пороги моего дома обивал, когда бизнес твой первый прогорел, и как коллекторы по ночам в окна стучали.
Гости переглянулись. Послышался приглушенный шепот. Игорь покраснел так, что стал цветом как выдержанное вино в его бокале.
— Марья Степановна, побойтесь Бога! — прошипел он, схватив её за локоть. — Не позорьте Настю перед людьми!
— Отпусти руку, — тихо сказала она, и в её голосе прорезалась такая сила, что зять невольно разжал пальцы. — Настю я не позорю. Настя — плоть от плоти моей, она знает, какой ценой этот блеск куплен. А вот тебе, видно, правда глаза колет.
Она прошла к середине стола, мимо нарядных женщин, пахнущих духами, и мужчин, чьи часы стоили больше, чем вся её деревенская жизнь. Остановилась у края, опершись на спинку стула.
— Вы вот хвалите его, — обратилась она к гостям. — Говорите, «сам поднялся», «жилы рвал». А знаете ли вы, откуда взялись деньги на этот самый «Мерседес», что под окном стоит? И на эти обои золоченые?
— Мама, замолчи, прошу тебя! — Настя подбежала к ней, в глазах её стояли слезы. — Игорь, ну сделай же что-нибудь!
— А я скажу, — Марья Степановна обняла дочь за плечи, но взгляда от зятя не отвела. — Когда Игорь в долгах как в шелках запутался, когда квартиру их съемную за неуплату опечатали, он ко мне в деревню приехал. В ногах валялся. «Спасите, — говорил, — Марья Степановна, пропадем мы с Настей, на панель пойдем».
Зять попытался рассмеяться, но смех вышел сухим, как треск валежника.
— Не слушайте её, она всё выдумывает! Сказки деревенские!
— Сказки? — Марья Степановна горько усмехнулась. — А расписка у нотариуса — тоже сказка? Я ведь, Игорек, дом свой продала. Родовое гнездо, которое еще прадед мой ставил. Землю продала, пасеку… Всё, что за сорок лет работы в колхозе и на своем горбу скопила. Двенадцать миллионов рублей наличными я тебе в руки отдала. Все до копеечки.
В комнате охнули. Тот самый грузный гость, которого зять называл «важным партнером», внимательно посмотрел на Игоря.
— Двенадцать миллионов? — медленно переспросил он. — Погоди, Игорь, ты же говорил, что взял частный заем у какого-то фонда под низкий процент?
Игорь засуетился, начал поправлять галстук, оглядываясь по сторонам, словно ища выход.
— Ну да… то есть, это и был фонд… Семейный фонд, если хотите! Марья Степановна просто не понимает финансовых тонкостей. Она дала малую часть, остальное — мои инвестиции!
— Малую часть? — голос матери дрогнул от обиды. — А монеты золотые? Те, что еще от бабушки моей, царской чеканки, остались? Ты их в ломбард сдал, сказал, что на оборудование не хватает. А сам в тот же день себе часы купил, вот эти самые, что сейчас на руке тикают. «Для имиджа», сказал. А я в тот месяц на одной картошке сидела, потому что пенсию задержали, а ты даже на хлеб мне не оставил.
Гости начали подниматься со своих мест. Праздничная атмосфера улетучилась, оставив после себя тяжелый запах лжи.
— Так вот оно как… — протянула одна из дам, брезгливо оглядывая интерьер. — А мы-то думали, тут «селф-мейд мен», герой нашего времени. А он просто тещу обобрал.
— Уходите! — вдруг закричал Игорь, теряя остатки самообладания. — Все вон! Это семейные дела! Настя, проводи гостей!
Но гости и сами не хотели оставаться. Они уходили быстро, стараясь не смотреть на хозяина дома. Слышно было, как в прихожей хлопали двери и щелкали замки. Настя бессильно опустилась на диван и зарылась лицом в подушки, содрогаясь от рыданий.
Когда последняя дверь закрылась, Игорь обернулся к Марье Степановне. Лицо его было перекошено от ярости. Он больше не притворялся галантным зятем.
— Ну что, старая ведьма? — прошипел он, наступая на неё. — Довольна? Ты мне всё разрушила! Все контракты, все связи! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты завтра же отсюда вылетишь! В чем пришла, в том и уйдешь! Пойдешь милостыню просить у своего разрушенного дома!
Марья Степановна не отступила ни на шаг. Она смотрела на него с жалостью, которую чувствуют к тяжело больному или бесноватому.
— А я и так в чем пришла, в том и стою, Игорек. У меня здесь ничего своего нет — даже тарелки, из которой я ем. Но и у тебя, милый, ничего нет. Потому что всё это — на крови и слезах матери твоей жены построено. А такой дом долго не стоит.
— Вон! — заорал он, хватая со стола бутылку дорогого коньяка и швыряя её в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков, прямо над головой Насти. — Завтра чтобы духу твоего здесь не было! И ты, Настя, выбирай: или эта полоумная, или я!
Настя подняла голову. Глаза её были красными, но взгляд внезапно стал твердым. Она посмотрела на осколки, на перекошенное лицо мужа, на свою мать, стоявшую в старой кофте, но с прямой спиной.
— Я уже выбрала, Игорь, — тихо сказала она. — Мама, пойдем собирать вещи.
— Вы никуда не пойдете! — Игорь преградил им путь. — Квартира на меня оформлена! Машина на меня! Вы на вокзале сдохнете!
Марья Степановна положила руку на плечо дочери.
— Не пропадем, дочка. У меня в деревне, за колодцем, земля осталась — её я не продала, на соседа переписала, чтобы налоги меньше были. Он человек честный, вернет. А ты, Игорь… ты за всё заплатишь. И не мне, а жизни самой.
Она развернулась и пошла в свою каморку. В ту самую «кладовку», которая была ей тюрьмой. Но теперь, когда тайна была раскрыта, стены её больше не давили. Она начала собирать свой нехитрый скарб в старый фибровый чемодан.
Игорь метался по гостиной, круша мебель и выкрикивая проклятия. Он еще не знал, что тот самый «важный партнер», уходя, прихватил со стола папку с документами, которую Игорь неосторожно оставил на виду. И в этой папке были далеко не «финансовые тонкости», а доказательства того, что деньги тещи были лишь верхушкой айсберга его махинаций.
Ночь обещала быть долгой. И для каждого она готовила свою расплату.
Сборы были недолгими. Что может собрать человек, который три года жил в собственном доме на правах незваного гостя? Марья Степановна уложила в чемодан смену белья, пожелтевшие фотографии родителей, старую шаль и молитвослов. Самым ценным грузом были её воспоминания, которые теперь, после вскрывшейся правды, больше не жгли грудь постыдным молчанием.
Настя собиралась в оцепенении. Она металась по спальне, хватая то шелковое платье, то домашние тапочки, пока мать не остановила её, положив натруженную ладонь на дрожащее плечо.
— Не бери лишнего, дочка. Бери только то, что сердцу мило. Блеск этот нам не впрок пошел, с ним и расставаться не жалко.
Игорь в это время заперся в кабинете. Оттуда доносился звон разбитого стекла и тяжелые шаги. Он еще пытался звонить кому-то, кричал в трубку, требовал «уладить вопрос с партнерами», но, судя по тому, как быстро затихали его тирады, на том конце провода либо не брали трубку, либо отвечали короткими, холодными фразами.
Когда мать и дочь вышли в прихожую, Игорь выскочил им наперерез. Вид у него был жалкий: галстук сбит набок, рубашка расстегнута, глаза лихорадочно блестели.
— Уходите? — прошипел он. — Ну и валите! Посмотрим, как вы через неделю запоете, когда жрать нечего будет. Настя, ты совершаешь главную ошибку в жизни. Ты бросаешь человека с перспективами ради этой деревенской старухи!
Настя посмотрела на него так, словно видела перед собой кучу мусора.
— Перспективы, Игорь, закончились сегодня за ужином. А мама… мама — это единственное настоящее, что у меня осталось. Ключи на тумбочке. Прощай.
Они вышли в холодный подъезд, и звук захлопнувшейся двери отозвался в сердце Марьи Степановны облегчением. На улице всё так же неистовствовал ветер. Дождь сменился мелкой ледяной крошкой, которая колола лицо.
— Мам, куда мы? — Настя сжала ручку своего чемодана. — Квартиру сейчас не снять, ночь на дворе… Денег у меня только те, что в кошельке на продукты оставались.
— К тете Любе поедем, сестре моей покойного мужа, — твердо ответила Марья Степановна. — Она в пригороде живет, в небольшом домике. Я ей звонила на днях, она звала. Переночуем, а завтра на электричку — и в село.
Путь до тети Люби занял почти два часа. В стареньком автобусе было зябко, но Настя прижалась к плечу матери, как в детстве, и впервые за долгое время уснула. Марья Степановна смотрела в темное окно, мимо которого пролетали огни большого города. Она не чувствовала поражения. Наоборот, ей казалось, что она только что вырвала дочь из капкана, в который сама же её и подтолкнула, отдав деньги Игорю.
Тетя Люба, сухонькая, но энергичная женщина, встретила их с горячим чаем и натопленной печью.
— Ох, Маша, ну и дела, — качала она головой, слушая рассказ сестры. — Я же говорила тебе тогда — не отдавай всё! Зять — лицо переменчивое, сегодня любит, а завтра зубы скалит. Но ничего, Бог не выдаст, свинья не съест. Места всем хватит.
Пока Настя спала на широкой лавке под пуховым одеялом, две женщины долго сидели на кухне.
— Как же ты теперь, Маша? — тихо спросила Люба. — Дома-то нет. Сосед, говоришь, землю сохранил?
— Сохранил, Любушка. Иван Петрович — человек старой закалки. Он мне еще весной писал: «Степановна, неладно что-то у тебя, я огород твой не бросаю, засадил картошкой, чтоб земля не пустовала». Поедем туда. Руки есть, голова на месте. А Настеньке в селе работа всегда найдется — она ведь на бухгалтера училась, а в колхозе сейчас грамотные люди на вес золота.
Тем временем в городе для Игоря наступило утро, которое не принесло облегчения. Едва рассвело, в дверь его роскошной квартиры позвонили. Но это была не Настя с извинениями, как он надеялся, и не курьер с завтраком.
На пороге стояли двое мужчин в строгих костюмах и тот самый «важный партнер», Виктор Семенович, который вчера покинул праздник одним из первых.
— Доброе утро, Игорь Николаевич, — холодно произнес Виктор Семенович. — Мы тут с коллегами из службы безопасности изучили документы, которые вы так любезно оставили на столе. И знаете, возникли вопросы. Большие вопросы.
Игорь попытался изобразить радушную улыбку, но губы его не слушались.
— Виктор Семенович, это недоразумение… Вчера был тяжелый вечер, теща наговорила лишнего…
— Оставьте вашу тещу в покое, — оборвал его партнер. — Женщина она, как выяснилось, святая, раз такого проходимца столько времени терпела. Нас интересуют не её двенадцать миллионов, а те пятьдесят, которые вы вывели со счетов нашей общей фирмы через подставные конторы. Те самые деньги, на которые, как мы теперь понимаем, куплена и эта квартира, и ваша машина.
Игорь почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.
— Я… я всё верну! Это был временный заем!
— Вернете, — кивнул Виктор Семенович. — Обязательно вернете. Всё имущество, нажитое «непосильным трудом», уже под арестом. А сейчас пройдемте. Нам есть о чем поговорить в другом месте.
Через час Игоря выводили из подъезда в наручниках. Он озирался по сторонам, ища сочувствия у случайных прохожих, но видел только серое небо и грязный асфальт. Его имидж, который он так тщательно выстраивал, рассыпался в прах, обнажив пустоту и подлость.
А в это время Марья Степановна и Настя стояли на перроне. Подъехала старенькая электричка, пахнущая креозотом и дымом.
— Ну что, дочка, — сказала мать, подхватывая чемодан. — Домой?
— Домой, мама, — Настя впервые за долгое время улыбнулась искренне, без страха.
Они зашли в вагон. Поезд дернулся и медленно покатился прочь от города, который так и не стал для них родным. Впереди была долгая дорога, тяжелая работа по восстановлению хозяйства и зима, которую нужно было пережить. Но в сердце Марьи Степановны было спокойно. Она знала: правда — это не то, что написано в красивых бумагах, а то, с чем не стыдно проснуться утром и посмотреть в зеркало.
Она прикрыла глаза, и ей привиделось их село: заснеженные крыши, дым из труб и забор Ивана Петровича, за которым ждал её клочок родной земли.
Электричка высадила их на маленьком полустанке, где платформа заросла иван-чаем, а воздух был таким густым и чистым, что у Насти с непривычки закружилась голова. До родного села нужно было идти еще три версты по проселочной дороге. Дождь здесь уже закончился, оставив после себя запах мокрой хвои и прелой листвы.
Марья Степановна шла впереди, и походка её изменилась: исчезла та осторожная, виноватая сутулость, которая преследовала её в городской квартире зятя. Здесь она была хозяйкой.
— Гляди, Настенька, — мать указала рукой на пригорок. — Вон и наши тополя. Стоят, родные.
У околицы их встретил старый «Уазик», из которого выскочил Иван Петрович — мужчина крепкий, кряжистый, с лицом, дубленным всеми ветрами. Он так сильно стиснул Марью Степановну в объятиях, что та даже охнула.
— Степановна! Вернулась-таки! — басил он, закидывая их чемоданы в кузов. — А я чую — пора! Вчера сон видел, будто пчелы мои зароились, а это, видать, к гостям добрым. Ты на дом-то не смотри, Маша, что стоит пустой. Я там подлатал крышу, окна помыл. Живи, сколько влезет, земля-то твоя под паром не стояла.
Когда они подъехали к дому, у Насти перехватило дыхание. Дом, проданный три года назад чужим людям, выглядел заброшенным. Те новые хозяева, городские дельцы, хотели сделать здесь базу отдыха, да прогорели, бросив всё на полпути. Оказалось, Иван Петрович выкупил его через подставных лиц за бесценок, когда банк выставил постройку на торги — выкупил на свои сбережения, чтобы «земля Степановны в дурные руки не ушла».
— Ты мне, Маша, по гроб жизни теперь должна будешь, — смеялся старик, открывая тяжелый засов. — Огурцами своими фирменными отдавать станешь.
Внутри пахло пылью и сухими травами. Марья Степановна первым делом подошла к печи, приложила ладонь к холодным кирпичам.
— Ничего, — шепнула она. — Сейчас согреем. Сейчас оживем.
Прошло полгода. Зима выдалась снежная, укрывшая село пушистым белым одеялом. В доме Марьи Степановны в окнах горел теплый, уютный свет. Настя, которая поначалу боялась деревенской тишины, теперь не узнавала саму себя. Она работала в правлении колхоза главным бухгалтером — работа ответственная, тяжелая, но честная. Больше не нужно было врать гостям, не нужно было подстраиваться под капризы мужа-самодура.
Однажды вечером, когда метель билась в ставни, пришло письмо от городской подруги. Настя читала его вслух матери, пока та пряла шерсть.
— «Игорю дали пять лет, — писала подруга. — Квартиру и машину конфисковали за долги. Говорят, он на суде всё на тебя валил, кричал, что это ты его подстрекала к воровству. Но никто не поверил. Мать его от него отказалась, сказала, что знать не хочет вора и лжеца. Сидит теперь, ждет этапа».
Марья Степановна даже не сбилась с ритма, прялка продолжала мерно гудеть.
— Бог ему судья, — тихо сказала она. — Гордыня человека до цугундера довела. Хотел казаться выше всех, а упал ниже плинтуса. Жалко его, Настя. Душа у него черная была, а это самая страшная кара.
— Мне не жалко, мам, — Настя отложила письмо. — Я только сейчас дышать начала. Помнишь, как он нас в комнате запирал? Как говорил, что мы — позор для его дома? А теперь у нас свой дом, и нам не стыдно звать гостей.
В этот момент в сени постучали. На пороге возник Иван Петрович, заснеженный, похожий на деда мороза, с корзинкой замороженной клюквы.
— Ну что, девчата? Чай пить будем? Я тут еще пирогов от кумы прихватил.
— Проходи, Петрович, — улыбнулась Марья Степановна. — Садись к столу. У нас сегодня праздник — Насте премию дали за годовой отчет.
Они сидели на просторной кухне, пили чай из старинного самовара, который чудом уцелел в подвале. На столе стояли простые угощения: моченые яблоки, соленое сало, домашний хлеб. Настя смотрела на мать и видела, как разгладились морщинки на её лице, как помолодели глаза.
Больше не было нужды прятаться. Не было нужды стыдиться своей простоты и своего труда.
— Знаешь, мама, — сказала Настя, прижимаясь к плечу матери. — Ты тогда, в той квартире, не просто правду сказала. Ты нас обеих спасла. Если бы мы там остались, мы бы в этот «хлам», о котором Игорь говорил, по-настоящему превратились бы.
— Земля, дочка, она всё лечит, — ответила Марья Степановна. — И обиды, и раны. Главное — помнить, чьего ты рода и на чем стоишь. А золото… золото блестит, да не греет.
За окном утихала метель. В деревне наступала глубокая, мирная ночь. В большом городе, в холодных коридорах тюрьмы, Игорь видел во сне зеркальные потолки и кожаные салоны, просыпаясь в холодном поту от осознания пустоты. А здесь, в деревянном доме на краю леса, две женщины спали крепким, спокойным сном людей, которым больше нечего скрывать и не за что краснеть.
Правда, она как весенний ручей: долго может под льдом прятаться, но когда придет время — любой лед сломает. И теперь этот ручей пел в их сердцах, обещая, что впереди — долгая, трудная, но совершенно счастливая жизнь.
