Двенадцать лет я работала в цветочном «Флора». И за это время не продала ни одной белой розы.
Нет, они стояли на витрине. Егор Семёнович заказывал их каждую неделю – свежие, с тугими бутонами, в капельках воды. Стояли и ждали покупателей. Напрасно, потому что я делала всё, чтобы их не купили.
Отговаривала. Пугала. Предлагала замену. Иногда врала, что белые розы заражены какой-то болезнью и через день почернеют. Иногда просто говорила, что они уже проданы – забронированы на завтра. Люди верили. Уходили с кремовыми, розовыми, красными. А белые оставались стоять в ведре у окна, пока не вяли.
Потом их списывали. И Егор Семёнович заказывал новые.
В тот день – обычный февральский вторник – ко мне зашла женщина лет сорока. Пальто серое, сумка недорогая, взгляд усталый. Такие обычно берут что-нибудь простое – пять гвоздик или три герберы.
Но она ткнула пальцем в ведро у окна.
– Белые розы. Сколько стоят?
Внутри меня что-то дрогнуло. Как всегда, когда кто-то тянулся к этому ведру.
– Белые? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Может, лучше кремовые посмотрите? Или вот, бледно-розовые. Нежнее смотрятся. И запах у них приятнее.
– Мне белые нужны. На годовщину свадьбы. Двадцать лет.
Двадцать лет. Серьёзная дата. Такую не отмечают кремовыми.
Но я не могла. Просто не могла.
– Знаете, – сказала я, понижая голос, будто делюсь секретом, – белые сейчас нехорошие пришли. Поставщик подвёл. Три дня простоят – и всё. А кремовые из другой партии, они неделю держатся. Поверьте, я давно в этом деле.
Женщина заколебалась. Я видела, как она переводит взгляд с белых на кремовые и обратно. Губы поджались – думает.
Мои пальцы – чуть согнутые, как будто всё ещё держат невидимые стебли – уже тянулись к бледно-розовым в соседнем ведре.
– Знаете что, – сказала я, – давайте я вам соберу из розовых, но добавлю пару веточек гипсофилы и зелени. Получится очень торжественно. Как на свадьбу, только лучше, потому что простоит дольше.
– Ну... – она ещё сомневалась.
– И скидку сделаю. Десять процентов. За двадцать лет вместе – это ж редкость сейчас.
Это её убедило. Люди любят скидки. Даже те, кто готов платить полную цену.
– Давайте розовые, – решила она. – Вы правы. Неделю простоят – это хорошо.
Я выдохнула. Незаметно, чтобы она не увидела. Собрала букет – тринадцать роз, гипсофила, несколько веточек эвкалипта. Завернула в крафт, повязала атласную ленту.
– Красиво, – сказала женщина, глядя на букет. – Вы правда мастер.
– Спасибо. Поздравляю вас с годовщиной.
Она ушла довольная. А я стояла и смотрела ей вслед, и белые розы в ведре у окна всё так же ждали покупателей, которые не придут.
В магазине пахло влажно и сладковато – этот запах за годы въелся в кожу, в волосы, в одежду. Я уже не чувствовала его, но знала, что он есть. Как знала, что эти цветы будут стоять, пока не завянут.
А потом Егор Семёнович закажет новые.
***
Егор Семёнович открыл магазин в девяносто восьмом. Ему тогда было за тридцать – молодой, крепкий, с военной выправкой. Жена ещё была жива, двое детей росли, а цветы в нашем городе продавались с лотков на рынках, в обрезанных пластиковых бутылках, и вяли к полудню.
Он первым в районе сделал нормальный магазин. Выкупил помещение – бывшую булочную, которая загнулась в девяносто третьем. Поставил холодильник, витрину со стеклянными полками, красивые вазы – не пластмассовые, а керамические, выписал из Москвы. Люди поначалу косились – дорого, буржуйство, кому это надо. А потом распробовали.
К двухтысячному он уже был главным цветочником района. К две тысячи пятому – всего города. Открыл второй магазин, потом третий. Но «Флора» – первый, тот самый – остался любимым. Он туда приходил каждый день, даже когда мог не приходить.
Я пришла к нему в две тысячи четырнадцатом. Мне было сорок шесть. За плечами – развод, взрослая дочь, которая только что... Нет. Об этом потом.
Я искала работу. Такую, где можно молчать. Где не надо улыбаться покупателям и говорить «Чем могу помочь?» с фальшивым энтузиазмом. Где можно просто делать руками что-то понятное, осязаемое.
Увидела объявление на двери «Флоры»: «Требуется продавец». Зашла.
Егор Семёнович сидел за столом в подсобке, перебирал накладные. Поднял глаза – серые, спокойные, без суеты.
– Опыт есть? – спросил он.
– Нет.
– А почему цветы?
Я пожала плечами. Что я могла ответить? Что мне нужно было трогать стебли и вдыхать запахи? Что хотела быть рядом с чем-то живым, потому что в те дни всё внутри меня было мёртвым? Что от цветов не тошнило – единственное, от чего не тошнило?
– Нравятся, – сказала я.
Он помолчал. Посмотрел на мои руки – они тогда ещё не были такими, как сейчас, без этих увеличенных суставов от холодной воды.
– Возьму на испытательный, – сказал он. – Месяц. Научу всему. Если справишься – останешься.
Я справилась.
Он учил терпеливо, без раздражения. Как подрезать стебли под углом – ровно сорок пять градусов, не больше и не меньше. Как менять воду – каждое утро, холодную, с каплей лимонной кислоты. Как собирать букеты – спиралью, чтобы каждый цветок был виден, чтобы один не загораживал другой. Как разговаривать с покупателями – терпеливо, без давления, но с мягким направлением к правильному выбору. Как определять, кто готов потратить больше, а кого нужно остановить, чтобы не ушёл с пустыми руками.
Про белые розы он не говорил ничего. А я не спрашивала.
С первого дня я начала делать то, что делала потом все эти годы. Отговаривала. Меняла. Предлагала другое. Находила причины, почему белые – плохой выбор.
Егор Семёнович замечал. Я видела, как он смотрит на меня из-за стеллажа, когда очередной покупатель уходит с розовыми вместо белых. Как он хмурится, когда я в третий раз за неделю списываю увядшие белые розы. Но молчал.
Первые годы я думала, что ему всё равно. Роза – она и есть роза. Какая разница, какого цвета. Деньги те же.
Но это была неправда. Он вёл учёт – подробный, дотошный, как и всё, что делал. Записывал каждый проданный букет, каждый списанный цветок. В конце месяца сводил данные в таблицу. И конечно видел, что белые розы списываются чаще остальных. Гораздо чаще.
Однажды – это было года через три после моего прихода, зимой, когда покупателей мало и есть время поговорить – он вышел из подсобки с ежедневником в руках.
– Зина, – сказал он, – а почему белые так плохо идут?
Сердце у меня ёкнуло. Но голос остался ровным.
– Не знаю, – ответила я. – Может, не сезон. Зимой люди яркого хотят. Красного, жёлтого. А белое – это на свадьбы, на лето.
Он посмотрел на меня долго. Спина прямая, плечи развёрнуты назад – он служил когда-то, срочную, потом ещё пять лет по контракту, и военная выправка осталась навсегда. И взгляд такой же – прямой, без хитрости, без подвоха.
– Летом тоже плохо идут, – сказал он. – Я проверял.
Я промолчала. Что тут скажешь?
– Ладно, – он махнул рукой. – Не сезон так не сезон.
И ушёл обратно в подсобку. И больше не спрашивал. Годами.
***
В феврале – почти тринадцать лет спустя – ко мне зашёл парень лет тридцати пяти.
Высокий, широкоплечий, в дорогом кашемировом пальто. На правой руке – обручальное кольцо, широкое, золотое, не новое. Лицо уставшее, но взгляд решительный. Такие приходят за чем-то важным.
– Мне нужен букет, – сказал он. – Самый красивый, какой есть. Деньги не проблема.
– На какой повод? – спросила я, доставая блокнот.
– Предложение буду делать. – Он помолчал. – Второй раз.
Я не стала спрашивать, что случилось с первым. Это не моё дело. Люди расходятся, сходятся снова. Бывает.
– Какие цветы она любит?
– Белые розы. – Он сказал это твёрдо, как человек, который точно знает. – Только белые. Ничего больше.
Внутри меня всё сжалось. Как всегда, когда кто-то произносил эти слова. Руки сами напряглись – те самые руки, с согнутыми пальцами, с суставами, увеличенными от многолетней работы в холодной воде.
– Белые? – переспросила я, и голос вышел глуше, чем обычно. – Может, посмотрите что-то другое? Пионы сейчас есть – шикарные, из Голландии. Или гортензии – очень красиво смотрятся в большом букете. Как облако.
– Нет. – Он покачал головой. – Ей нужны белые розы. Она мечтала о них на первую свадьбу. Много лет мечтала. Но тогда... не получилось. Теперь хочу это исправить.
Я смотрела на него. На кольцо на правой руке. На то, как он стоит – уверенно, спокойно, без суеты. Как человек, который знает, чего хочет, и не собирается отступать.
– Знаете, – сказала я, – белые розы сейчас не очень. Партия неудачная. Бутоны слабые, осыпаются быстро. Я бы не рекомендовала.
– Мне всё равно. Пусть осыпаются. Главное – чтобы были.
– Но...
– Послушайте, – он чуть повысил голос, – я заехал в пять магазинов. Везде говорят одно и то же: возьмите розовые, возьмите кремовые, белые плохие. Это что, сговор какой-то?
Я промолчала.
– Мне нужны белые розы, – повторил он. – Двадцать одна штука. Можете продать или нет?
Двадцать одна.
Это число ударило меня как пощёчина. Двадцать одна роза – именно столько я собрала для Насти в то апрельское утро. Не пятнадцать, не двадцать пять – двадцать одна. Потому что она так хотела. Потому что это её любимое число.
– Я не продаю белые розы, – сказала я.
Он вытаращил глаза:
– Как это – не продаёте? Вот же они стоят. – Он ткнул пальцем в ведро у окна.
– Стоят. Но я их не продаю.
– Это как? Вы работаете в цветочном магазине и не продаёте цветы?
– Белые розы – не продаю.
Он смотрел на меня как на сумасшедшую. И я его понимала. С его стороны это выглядело дико – продавец в цветочном отказывается продать цветы. Без объяснений, без причины.
– Ладно, – сказал он. – Тогда я сам возьму. Сколько за одну?
– Я не приму оплату.
– Что?
– За белые розы – не приму.
Он побагровел. Шагнул к ведру, потянулся к цветам. И в этот момент из подсобки вышел Егор Семёнович.
– Что случилось? – спросил Егор Семёнович.
Парень обернулся резко, как человек, который рад найти кого-то вменяемого.
– Вы хозяин? Ваша сотрудница отказывается продать мне цветы. Белые розы. Они стоят вот тут, – он показал на ведро, – но она говорит, что не продаёт их. Это нормально?
Егор Семёнович посмотрел на меня. Потом на белые розы. Потом снова на меня. Лицо его было непроницаемым – ни злости, ни удивления, ни укора.
– Зина? – спросил он тихо.
– Я... – начала я и замолчала.
Все эти годы он ни разу не спросил напрямую. Ни разу не заставил объясняться. Смотрел, замечал, записывал в свои таблицы – но молчал. А теперь – при покупателе, при этом парне в дорогом пальто, который смотрит на меня как на ненормальную – я должна была или соврать, или сказать правду.
– Не могу, – сказала я. – Простите. Не могу.
Парень всплеснул руками:
– Что значит – не можете? Вы продавец! Это ваша работа – продавать!
Егор Семёнович поднял руку – не резко, просто показал, что хочет говорить.
– Минуту, – сказал он покупателю. – Зина, собери букет.
– Но...
– Собери.
Я подошла к ведру с белыми розами. Руки дрожали – впервые за много лет так сильно дрожали. Вытащила первую розу. Вторую. Третью.
Белые. Свежие. С тугими бутонами. С капельками воды на лепестках.
Я собирала, а внутри всё кричало. Мне хотелось бросить эти розы на пол, растоптать, сказать этому человеку – беги отсюда, беги, не дари ей эти цветы, не дари! Но я молчала. И собирала.
Двадцать одна роза. Как тогда.
Завернула в плёнку. Повязала ленту – белую, атласную. Протянула покупателю.
– Сколько? – спросил он.
– С вас ничего, – сказал Егор Семёнович. – За счёт заведения. Извините за неудобства.
Парень растерялся:
– Нет, ну зачем... Я заплачу.
– Бесплатно, – повторил Егор Семёнович. – Удачи вам.
Парень постоял ещё секунду, потом кивнул и ушёл. Даже не попрощался.
Дверь закрылась. В магазине стало тихо. Только холодильник гудел в углу.
Я стояла у прилавка, и руки всё ещё дрожали. В ведре у окна белых роз стало меньше. Намного меньше.
***
Егор Семёнович закрыл магазин раньше обычного – в пять вместо восьми. Повесил табличку «Технический перерыв», задёрнул шторы на витрине. Сел на стул у кассы, тот самый, скрипучий, который стоял тут с девяносто восьмого года.
– Сядь, – сказал он.
Я села напротив. Между нами был прилавок, заваленный обрезками стеблей и клочками упаковочной бумаги.
– Расскажи, – сказал он.
Я молчала. Не знала, с чего начать. Столько лет я это носила внутри – как камень, как опухоль, как что-то, что нельзя вынуть и показать. А теперь надо было это сделать. Достать. Развернуть. Положить на прилавок рядом с обрезками и бумагой.
– Моя дочь выходила замуж, – начала я. – Двенадцать лет назад. В апреле.
Егор Семёнович слушал. Не перебивал, не кивал, не говорил «угу» или «понятно» – просто слушал. Лицо его было спокойным, загар неравномерный – темнее на лбу и скулах от работы на даче. Всё как обычно.
– Настя – так её зовут. Было тогда двадцать два. Молодая, красивая, счастливая. Жених хороший – Дима. Программист. Зарабатывал. Любил её. Они встречались три года, он сделал предложение, она сказала да. Всё как надо. Всё как у людей.
Я замолчала. Горло сжалось – как всегда в этом месте истории.
– Продолжай, – тихо сказал Егор Семёнович.
– Она хотела букет из белых роз. Очень хотела. С детства мечтала. Говорила – мам, это самые красивые цветы на свете. Когда буду выходить замуж, хочу такой букет. Белые розы, и чтобы много, и чтобы пахли.
Я помолчала.
– Я работала тогда в другом месте. В бухгалтерии, на заводе. Но знала одну женщину – Валентину Петровну, она торговала цветами на рынке. Попросила её достать хорошие белые розы. Не с лотка, не полудохлые – настоящие, свежие, из Эквадора. Заплатила вдвое больше обычной цены. Заказала за неделю до свадьбы.
– И?
– Утром того дня – утром свадьбы – я сама собрала ей букет. Вот этими руками.
Я подняла ладони, показала. Пальцы чуть согнутые, как вокруг невидимых стеблей. Суставы увеличенные – но это уже от работы здесь, от холодной воды.
– Двадцать одна роза. Белые. С капельками воды. Красивые, как она и хотела. Я перевязала их лентой – атласной, тоже белой. Положила в коробку. Понесла к ней домой.
– Что случилось, Зина?
– Она не дошла до ЗАГСа.
Тишина.
– Гололёд, – сказала я. – Апрель, а на дорогах гололёд. Ночью был дождь, к утру подморозило. Машина на встречку вылетела – не их машина, чужая. Водитель не справился с управлением. Настя была на заднем сиденье. Букет держала в руках.
Я не плакала. За эти годы слёзы по этому поводу кончились. Осталась только сухая боль – как шрам, который не болит, но чувствуется.
– Её увезли в реанимацию. Три операции. Месяц в больнице. Потом ещё полгода в реабилитации. Год училась ходить заново.
– А розы?
– Розы нашли на дороге. Разбросанные, раздавленные. Белые лепестки в грязи, в машинном масле. Когда мне показали фотографии с места аварии – это первое, что я увидела. Лепестки. Везде.
Егор Семёнович молчал.
– Она живая, – добавила я. – Настя выкарабкалась. Сейчас ей тридцать четыре, живёт в другом городе, работает бухгалтером, как и я когда-то. У неё сын – Мишка, семь лет. Всё хорошо. Почти.
– А свадьба?
– Свадьбы не было. Жених не дождался. Через месяц после аварии ушёл. Сказал – не готов к такому.
– К чему – к такому?
Я помолчала.
– Не знаю точно. Может, к тому, что она год не могла ходить. Может, к шрамам. Их много. Может, просто испугался. Молодой был, глупый. Любить легко, когда всё хорошо. А когда плохо – не каждый умеет.
Я опустила руки на прилавок. Пальцы легли привычно – чуть согнутые, как вокруг стеблей.
– С тех пор я не могу, – сказала я. – Просто не могу продавать белые розы. Когда вижу, что кто-то их покупает – на свадьбу, на предложение, на что-то важное – мне кажется... Мне кажется, что я подкладываю им несчастье. Как тогда. Как тем утром.
– Это суеверие, – сказал Егор Семёнович. Не осуждающе. Не снисходительно. Просто констатируя факт.
– Знаю. – Я кивнула. – Умом понимаю. Розы – это просто цветы. Они ни в чём не виноваты. Виноват водитель, который вылетел на встречку. Виноват гололёд. Виновата случайность, стечение обстоятельств. Но я ничего не могу с собой поделать. Столько лет не могу.
– Почему раньше не сказала?
– А зачем? Вы бы меня уволили. Или заставили продавать. А я не смогла бы. И пришлось бы искать другую работу, а я не хочу другую. Мне здесь хорошо. Здесь можно молчать. Здесь можно трогать цветы. Здесь... – я запнулась. – Здесь я чувствую себя на месте.
Он помолчал.
– Я бы не уволил, – сказал он наконец. – И не заставил бы.
– Откуда мне было знать?
– Неоткуда, – согласился он. – Ниоткуда.
Мы сидели в тишине. За окном темнело – февраль, дни короткие. В магазине пахло влажно и сладковато, как всегда. Холодильник гудел в углу.
– Иди домой, – сказал наконец Егор Семёнович. – Завтра поговорим.
Я встала. Надела пальто, взяла сумку. У двери обернулась.
– Вы меня уволите?
Он посмотрел на меня – долго, внимательно.
– Иди, – повторил он. – Завтра.
Я ушла. Всю дорогу до дома думала о том, что он скажет утром. Столько лет – и всё. Потому что какой владелец магазина будет держать продавца, который не продаёт часть товара? Это бизнес, не благотворительность.
Дома я сделала чай, но не выпила. Включила телевизор, но не смотрела. Сидела на кухне и думала о том, что будет дальше.
Утром всё было как обычно. Я пришла в девять, Егор Семёнович уже был в подсобке. Кивнул мне, ничего не сказал.
Я стала работать. Продала три букета роз – розовых. Один из тюльпанов. Два из гербер. К белым никто не подходил – может, повезло, а может, люди чувствуют что-то.
К обеду он вышел и сказал:
– Зина, завтра выходной. Не приходи.
Внутри всё оборвалось. Вот оно, подумала я. Начинается.
– Технический день, – добавил он. – Буду переставлять холодильник. Одному тяжело, сын поможет.
Я выдохнула. Но легче не стало.
***
На следующий день я сидела дома и не находила себе места. Убралась в квартире – вымыла полы, протёрла пыль, перемыла всю посуду, даже ту, которая и так чистая. Перестирала бельё. Погладила рубашки, которые не носила месяцами.
К вечеру позвонила Насте. Она жила в другом городе – за пятьсот километров, переехала туда после того, как... После всего.
Мы созванивались каждую неделю, по воскресеньям. Но в тот день была суббота, и мне нужно было услышать её голос. Просто услышать.
– Мам? – она сразу насторожилась. – Что случилось? Почему звонишь не в воскресенье?
– Просто соскучилась.
– Мам.
– Что?
– Ты же знаешь, я не верю, когда ты так говоришь. Что-то случилось.
Она всегда это чувствовала. Даже по телефону. Даже через сотни километров. Дочь.
– На работе сложности, – сказала я.
– Какие?
– Неважно. Разберусь.
Она помолчала. Я слышала, как на заднём плане что-то бубнит – телевизор или Мишка.
– Мам, – сказала Настя. – Я давно хотела тебе кое-что сказать.
– Что?
– Это не твоя вина.
Сердце ёкнуло.
– Что не моя вина?
– То, что случилось. Тогда, в апреле. Авария. Это не из-за тебя. И не из-за роз.
Я застыла. Рука с телефоном стала тяжёлой.
– Откуда ты...
– Я всё знаю, мам. Знаю, что ты работаешь в цветочном. Знаю, что не продаёшь белые розы. Тётя Маша рассказала, лет пять назад.
Тётя Маша. Моя двоюродная сестра. Болтушка. Заходила ко мне на работу как-то, видела, как я отговариваю покупательницу от белых. И, конечно, не удержалась.
– Почему ты молчала? – спросила я.
– А что говорить? Ты бы всё равно не поверила. Или обиделась. Или начала оправдываться. Я ждала, когда ты сама захочешь поговорить.
– Настя...
– Мам, послушай. Мне тридцать четыре года. Я взрослая. У меня сын. Я работаю, плачу налоги, хожу на родительские собрания. Я давно не тот ребёнок, которого ты оберегала.
– Ты всегда мой ребёнок.
– Да. Но я уже не маленькая. И я хочу, чтобы ты услышала то, что я скажу. Не спорила. Не возражала. Просто услышала.
Я молчала.
– Розы – это просто цветы, – сказала Настя. – Они ни в чём не виноваты. Виноват мужик, который сел за руль пьяным. Виноват гололёд. Виновата судьба, случай, как хочешь назови. Но не ты. И не розы.
– Настя, я...
– Погоди. Дай договорю. Я живая, мам. У меня всё хорошо. Сын растёт – умный, смешной, похож на тебя. Работа есть. Квартира есть. Мужа пока нет, но, может, это и к лучшему. Тот, первый, был не мой человек. Он ушёл не потому, что испугался шрамов. Он ушёл потому, что был трусом. А я бы всё равно с ним развелась.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Женщины такое чувствуют. Потом, когда проходит время. Он был слабый. А мне нужен сильный.
Я молчала. В глазах защипало.
– Мам. Хватит себя грызть. Хватит бояться белых цветов. Это просто цветы. А я – живая. Мы обе живые. Этого достаточно.
Я плакала. Впервые за годы – плакала так, что не могла остановиться. Слёзы лились сами, и я не пыталась их удержать.
– Плачь, мам, – сказала Настя. – Поплачь. Это нормально.
Я плакала долго. А она говорила что-то ещё – тёплое, спокойное. Про Мишку, который вчера принёс из школы пятёрку по рисованию. Про то, что весной приедут в гости. Про то, что любит меня.
Когда я положила трубку, за окном было темно. И тихо. И в квартире пахло стиральным порошком, а не цветами.
***
В понедельник я пришла в магазин как обычно – к девяти. Открыла дверь своим ключом. Вошла.
И замерла на пороге.
На витрине больше не было белых роз. Ни одной.
В ведре у окна – том самом, где они всегда стояли – теперь были кремовые. В холодильнике – розовые, красные, жёлтые, чайные. На столе для сборки – лиловые хризантемы, белые гвоздики, альстромерии. Но роз белых – ни одной.
Я стояла и смотрела. Сердце колотилось.
Из подсобки вышел Егор Семёнович. В руках – коробка с лентами.
– Пришла, – сказал он. – Хорошо. Помоги разобрать.
– Егор Семёнович...
– Что?
Я показала на пустое место у окна. Там, где раньше стояло ведро с белыми.
– А. Это. – Он пожал плечами. – Перестал заказывать. Всё равно плохо идут.
Я смотрела на него. На прямую спину. На неравномерный загар. На глаза – серые, спокойные, без упрёка.
– Вы же понимаете, что это не из-за продаж, – сказала я тихо.
– Понимаю, – кивнул он. – Но мне так удобнее думать.
Он поставил коробку на прилавок. Начал вытаскивать ленты – атласные, бархатные, с золотым краем. Раскладывал по цветам.
– Поставщик удивился, – сказал он, не глядя на меня. – Говорит, белые розы – ходовой товар. Все берут. А я – не беру. Странный, говорит.
– И что вы ответили?
– Сказал, что у меня аллергия. На белые.
Я чуть не рассмеялась. Аллергия на белые розы. Это было так нелепо, так по-детски – и так трогательно.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За всё. За то, что не уволили. За то, что не заставляли. За то, что... за это.
Он наконец посмотрел на меня. Взгляд прямой, как всегда.
– Зина, – сказал он. – Я двадцать восемь лет в этом бизнесе. Продавцов у меня было – не сосчитать. Одни приходили за деньгами. Другие – переждать, пока найдут что-то получше. Третьи – потому что больше некуда.
– А я?
– Ты пришла, потому что тебе было плохо. Я это сразу увидел. И ты осталась, потому что здесь стало лучше. Не из-за денег. Не из-за работы. Из-за цветов.
Я молчала.
– Человек, который любит цветы – это редкость. Такого не увольняют из-за каких-то белых роз.
Он взял коробку и ушёл в подсобку. А я осталась стоять у витрины.
В магазине пахло влажно и сладковато – как всегда. За окном светило февральское солнце – яркое, холодное, зимнее. На витрине стояли розы – кремовые, розовые, красные. Но не белые.
Мои руки лежали на прилавке. Пальцы чуть согнутые, как вокруг невидимых стеблей. Но они больше не дрожали.
Впервые за двенадцать лет – не дрожали.
Я подошла к холодильнику. Открыла. Вытащила кремовую розу – одну, с тугим бутоном. Понюхала. Сладкий, тяжёлый запах.
За спиной скрипнула дверь – кто-то вошёл. Покупатель.
– Здравствуйте, – сказала я, оборачиваясь. – Чем могу помочь?
И голос мой звучал ровно. Спокойно. Как всегда.