Григорий стоял у холодильника и смотрел на календарь. Я видела его спину – широкую, знакомую до последнего изгиба. Двенадцать лет в браке. Пять тысяч завтраков на этой кухне. И вдруг он замер, будто наткнулся на что-то.
– Вер, – он не обернулся. – А что это за дата? Четырнадцатое апреля?
Я чуть не выронила чашку. Руки вдруг стали чужими – пальцы тонкие, длинные, онемевшие.
– Какая дата?
– Вот эта. Ты каждый год отмечаешь. Красные галочки. Я посчитал – семь штук.
Он всё-таки повернулся. Глаза внимательные, брови чуть сдвинуты. Ждёт.
А я не знала, что сказать. Семь лет я ставила эти галочки. Семь лет он не замечал. И вот – заметил.
Почему именно сейчас?
– Это не праздник, – сказала я осторожно. – И не день рождения.
– Тогда что?
Я отвернулась к раковине. Включила воду. Зачем – сама не знала. Просто руки нужно было чем-то занять.
– Потом расскажу.
– Потом – это когда?
Я молчала. Вода шумела. За окном начинался апрельский день – серый, прохладный. Обычное утро. Обычный вторник. И вдруг – этот вопрос.
– Вечером, – сказала я наконец. – Расскажу вечером.
Он помолчал. Я слышала, как стучат его каблуки по плитке – широкие, торопливые шаги. Он всегда так ходил, будто опаздывал куда-то. Даже дома. Даже в выходные. Вечный бег, вечные звонки, вечная работа.
– Ладно, – сказал Григорий. – Но я запомню, что ты обещала.
Дверь хлопнула. Машина завелась во дворе – я узнавала звук нашего «Фольксвагена». Потом – тишина.
Я осталась одна. С этим календарём на холодильнике. С этими галочками. С этой датой, которую носила в себе семь лет.
Четырнадцатое апреля.
День, когда он выбрал меня.
***
На работе я смотрела в экран и не видела цифр. Отчёт за первый квартал – обычное дело. Я такие отчёты делала сотни раз. Главный бухгалтер строительной фирмы с пятнадцатилетним стажем. Но сегодня строчки плыли, как в тумане.
Марина Павловна, наша директриса, заглянула ко мне в кабинет около одиннадцати.
– Вера, ты сегодня какая-то бледная. Всё в порядке?
– Да, – я заставила себя улыбнуться. – Не выспалась, наверное.
– Если нужно уйти пораньше – отпущу. Квартальный сдали, можно выдохнуть.
– Спасибо. Посмотрю, как пойдёт.
Она ушла. А я сидела и думала о другой женщине. О той, что была тогда. На объекте, где работал Гриша. Я её имени не знала. Не хотела знать. Но иногда представляла – какая она? Моложе меня? Красивее? Интереснее?
В тридцать два года я выглядела неплохо. Но тридцать два – это уже не двадцать пять. Морщинки у глаз, которые появляются, когда много смеёшься. Или много плачешь. Усталость, которая копится годами. Работа, быт, отсутствие детей.
Мы с Гришей пробовали. Долго пробовали. Врачи разводили руками. «Попробуйте ещё». «Может, ЭКО». «Иногда само получается, когда перестаёте думать об этом». Мы перестали. Не получилось. В какой-то момент просто приняли – будем вдвоём.
Наверное, это на него повлияло. Тогда. Мужчина к сорока начинает задавать вопросы. А что я сделал? А что оставлю после себя? А может, ещё не поздно?
И появляется кто-то. Моложе, свежее, без груза неудавшихся попыток.
Я не знала деталей. И не хотела. Просто в какой-то момент заметила – он стал другим. Задерживался на работе. Телефон всегда экраном вниз. Взгляд – мимо меня, куда-то в сторону.
Я не устраивала сцен. Не проверяла его телефон. Не следила. Просто чувствовала – что-то не так. Как чувствуешь приближение грозы по запаху воздуха. Ещё небо чистое, но уже знаешь – будет буря.
А потом он собрал сумку.
– Мне нужно подумать, – сказал он тогда. – Уеду на пару дней. К Саше на дачу.
Я не верила в Сашу. Не верила в дачу. Но кивнула. Что ещё оставалось?
Три недели. Двадцать один день. Я считала каждый. Ходила на работу, готовила еду – для себя одной, – смотрела какие-то фильмы, не понимая сюжета. И ждала. Сама не знала чего – звонка, решения, конца.
На работе никто ничего не заметил. Я улыбалась, отвечала на вопросы, делала свои отчёты. Бухгалтерия – она как раз для таких ситуаций. Цифры не спрашивают, как ты себя чувствуешь. Цифры просто есть.
Звонила ему дважды. Он отвечал коротко: «Всё нормально. Мне нужно время».
Время на что? Чтобы решить, бросать меня или нет?
Таня приезжала каждый вечер. Младшая сестра – тогда ей было двадцать восемь. Привозила еду, потому что я почти не ела. Сидела рядом, молчала. Иногда говорила: «Всё образуется». Я не верила. Но её присутствие помогало. Знать, что кто-то рядом. Что не совсем одна.
А потом – четырнадцатое апреля.
Я сидела на кухне. За окном темнело. Апрельский вечер – сырой, серый. В квартире было тихо. Даже соседи не шумели. Тишина такая, что слышишь собственное сердце.
И вдруг – ключ в замке.
Я замерла. Не могла пошевелиться.
Дверь открылась. Григорий вошёл с сумкой в руке – той самой сумкой, с которой уехал три недели назад. Синей, спортивной. Поставил её на пол. Посмотрел на меня.
– Я остаюсь с тобой, – сказал он.
Не «прости». Не «я ошибся». Не «там ничего не было». Просто – остаюсь. С тобой.
Три слова. Самые важные три слова, которые он мог сказать.
Я не помню, что ответила. Кажется, ничего. Кажется, просто встала и обняла его. Или он обнял меня. Всё смешалось.
Потом я плакала. В ванной, чтобы он не видел. Не от обиды – от облегчения. Три недели ужаса закончились. Он выбрал меня.
И с тех пор – каждый год – я ставила галочку. Красную, маленькую. Напоминание себе: он мог уйти, но остался.
***
В обед я позвонила Тане.
– Можно заехать после работы?
– Конечно. Что-то случилось?
– Потом расскажу.
Сестра жила в однушке в соседнем районе. После развода осталась одна – с кактусами на подоконнике и кошкой Муркой. Муж её бросил три года назад ради какой-то молодой коллеги. Банальная история. Таня пережила, но замуж больше не собиралась.
– Мужики – это головная боль, – говорила она иногда. – Лучше кошка. Кошка хотя бы честно показывает, когда ты ей надоела.
Я понимала её. После того, что она прошла. Костя казался идеальным – внимательный, заботливый, хороший. А потом – раз, и нет его. Ушёл к двадцатитрёхлетней секретарше. Классика.
Таня не плакала. По крайней мере, при мне. Просто однажды сказала: «Ну и пусть катится». И всё. Развелась, разменяла квартиру, купила кошку. Начала жить заново.
Я ей завидовала иногда. Этой способности отпускать. У меня так не получалось.
Приехала к семи. Она открыла дверь в халате, с мокрыми волосами – видно, только из душа.
– Ты чего? – Она отступила, впуская меня. – Лицо бледное. Что стряслось?
– Гриша спросил про дату.
Таня замерла. Потом медленно закрыла дверь.
– Какую дату?
– Четырнадцатое апреля. Заметил галочки в календаре.
Мы прошли на кухню. Маленькую, тесную, пахнущую кофе и чем-то жареным. Мурка сидела на стуле и смотрела на меня жёлтыми глазами. Кошки всегда знают, когда человеку плохо.
– И что ты сказала? – спросила Таня.
– Ничего. Сказала – потом расскажу. И он ушёл на работу.
– Вер.
Я знала этот тон. «Вер» – и дальше будет что-то, чего я не хочу слышать, но что нужно услышать.
– Что?
– Ты семь лет молчишь. Семь. Он твой муж.
Она налила мне кофе. Чёрный, без сахара – знала мои привычки. Я сжала чашку обеими руками, хотя она была горячей. Пальцы мои – длинные, тонкие – побелели на костяшках.
– Я знаю, что молчу.
– Тогда почему?
– Потому что тогда придётся напомнить, – сказала я медленно. – О том, что он чуть не ушёл. О том, что была другая женщина. Вдруг он решит – я до сих пор попрекаю?
– А ты попрекаешь?
– Нет. – Я покачала головой. – Ни разу за всё это время. Ты же знаешь.
Таня помолчала. Потёрла мочку уха – она так делала с детства, когда нервничала. Глаза у неё были близко посажены – это делало взгляд пристальным, проникающим. Мама говорила – в бабушку.
– Вер, он имеет право знать. Это же не упрёк. Это – наоборот. Ты всё это время тихо радуешься, что он с тобой. А он даже не в курсе.
Радуюсь. Странное слово. Точнее было бы – выдыхаю. Каждый год, четырнадцатого апреля, я смотрю на эту дату и выдыхаю. Он здесь. Он остался. Всё ещё со мной.
– Я боюсь, – призналась я. – Боюсь ворошить это.
– Почему?
– Потому что прошло столько времени. И всё хорошо. Мы живём. Работаем. Ездим в отпуск. Смотрим вечерами фильмы. Нормальная жизнь. Зачем поднимать то, что было?
Таня посмотрела на меня.
– Вер, ты правда думаешь, что это прошло? Ты столько лет ставишь галочки в календаре. Тайно. Как будто стыдишься. Это не похоже на «всё хорошо».
Она была права. Я это понимала. Но одно дело понимать, другое – сделать.
– И что мне сказать? «Гриша, я всё это время отмечаю день, когда ты выбрал меня, а не ту женщину»?
– Может, не так грубо. Но – да. Что-то в этом духе.
Мурка спрыгнула со стула и потёрлась о мои ноги. Даже кошка чувствовала, что мне нужна поддержка.
– Знаешь, – сказала Таня тихо, – когда Костя меня бросил, я ненавидела его. Месяца два. А потом поняла – ненависть только мне вредит. Он-то живёт своей жизнью, ему всё равно. А я себя изнутри ем. И отпустила. Не простила – просто отпустила. Стало легче.
– Это другое, – сказала я. – Гриша вернулся.
– В том-то и дело. Он вернулся. А ты до сих пор носишь это как камень. Столько лет. Может, пора положить?
Я молчала. Что тут скажешь?
– Поговори с ним, – сказала Таня. – Просто поговори. Худшее, что может случиться – он скажет «зачем ты это хранила». И всё. А лучшее – он поймёт.
Лучшее. Я не была уверена, что верю в лучшее. Но и носить дальше – сил не было.
– А если он рассердится? – спросила я.
– На что? На то, что ты всё это время тихо любила его? Радовалась, что он с тобой? Вер, это не повод для злости. Это... – она помолчала, – это на самом деле очень трогательно. Если он не поймёт – значит, он совсем дурак.
– Он не дурак.
– Вот и я так думаю. Поэтому – поговори.
Я допила кофе. Горький, крепкий. Обжёг язык.
– Я попробую.
– Только не думай ещё столько же.
***
Домой я ехала через пробки. Апрель – всегда пробки. Люди возвращаются с дач, с прогулок. Весна.
Семь лет назад, в эти же дни, я ехала домой и не знала, что меня ждёт. Пустая квартира или муж, который решил остаться.
Теперь знаю. Но легче ли?
Я думала о том, как мы жили эти годы. После его возвращения. Первые месяцы были странными. Мы ходили друг вокруг друга, как два человека в одном лифте, которые не знают, о чём говорить. Потом привыкли. Потом стало как раньше. Или почти.
Он больше не задерживался допоздна. Телефон лежал экраном вверх. Имена в звонках – только рабочие. Я не проверяла специально. Просто замечала. Женщины всегда замечают.
Мы даже пробовали ещё раз – с детьми. Ходили к врачам. Сдавали анализы. Ничего критичного, но – не получалось. В какой-то момент перестали пытаться. Просто приняли – будем вдвоём. Квартира, работа, отпуск раз в год. Обычная жизнь.
Я не жаловалась. У других и этого нет.
Но каждый год, четырнадцатого апреля, я доставала красную ручку и ставила галочку. Как будто подтверждала что-то. Как будто говорила себе: смотри, ещё один год. Он здесь.
Это было моей тайной. Маленькой, безобидной. Никому не мешало.
Пока он не заметил.
За эти годы много чего случилось. Мы съездили в Турцию, в Крым, один раз даже в Прагу – это был наш лучший отпуск. Гуляли по мостам, пили пиво, фотографировались у всех достопримечательностей. Гриша тогда купил мне серёжки – серебряные, с бирюзой. Я до сих пор их ношу.
Ещё мы сделали ремонт в квартире. Поменяли обои, купили новый диван, поставили кондиционер. Обычные вещи. Обычная жизнь.
И всё это время – красные галочки в календаре. Моя тайна. Мой ритуал.
Иногда я думала – зачем? Зачем ставить эти галочки, если он вернулся, если всё хорошо, если мы вместе? Но каждый апрель, когда наступало четырнадцатое число, рука сама тянулась к красной ручке.
Наверное, это было моим способом не забывать. Не забывать, как было страшно. Не забывать, как он стоял в дверях с сумкой. Не забывать, что всё могло быть иначе.
И быть благодарной. За каждый день. За каждый год.
***
Григорий был дома. Сидел на кухне с ноутбуком, что-то печатал. Голос у него к вечеру становился хрипловатым от бесконечных звонков. Менеджер по продажам – это голос, прежде всего.
– Привет, – сказал он, не отрываясь от экрана. – Поздно ты.
– Пробки. И к Тане заезжала.
– А. Понятно. Как она?
– Нормально. Кошка, кактусы.
Он улыбнулся. Мы оба любили Таню – за её прямоту, за её юмор, за то, что она всегда говорила правду.
Я поставила чайник. Достала чашки. Обычные движения – тысячу раз повторённые. Чайник, чашки, заварка. Ритуал.
– Вер.
Я замерла.
– Да?
– Ты обещала рассказать.
Он закрыл ноутбук и посмотрел на меня. Внимательно, серьёзно. Глаза карие – тёплые. Сейчас – просто внимательные.
Я выключила чайник. Руки нужно было чем-то занять, иначе начнут дрожать.
– Ты правда хочешь знать?
– Я бы не спрашивал, если бы не хотел.
Логично. Это был весь Гриша – логика, факты, дела. Без лишних слов.
Я подошла к холодильнику. Сняла календарь – обычный настенный, с видами Крыма. Мы там были в позапрошлом году. Жили в домике у моря, ели мидии, загорали. Хороший отпуск.
Положила календарь перед ним.
– Четырнадцатое апреля две тысячи девятнадцатого, – сказала я. – Помнишь?
Он смотрел на галочки. Семь штук в ряд. Красные, аккуратные. Моим почерком – угловатым, мелким.
– Апрель девятнадцатого? – Он нахмурился. – Подожди. Это когда я...
– Да.
Он замолчал. Я видела, как меняется его лицо. Как понимание проступает сквозь недоумение.
– Это день, когда ты вернулся, – сказала я тихо. – День, когда ты сказал – я остаюсь с тобой. Ты сказал это в дверях, с сумкой в руке. Синей спортивной сумкой. Я стояла тут, на кухне. И думала, что ты пришёл за остальными вещами.
Григорий молчал. Это было непривычно – он никогда не молчал долго. Всегда находил слова.
– Я не знал, – наконец сказал он.
– Конечно, не знал. Я не говорила.
– Почему?
Вопрос висел в воздухе. Простой – почему. Но ответ был совсем не простым.
Я села напротив него. Положила руки на стол – ладонями вниз. Спина прямая – привычка с детства. Мама всегда заставляла держать осанку.
– Потому что боялась, – сказала я. – Боялась, что ты решишь – я попрекаю. Или напоминаю. Или не могу простить.
– А ты простила?
Вопрос ударил в грудь. Прямой, без обходных путей.
– Я не упрекала, – сказала я медленно. – Ни разу. За всё время – ни разу. Ты помнишь хоть один раз, чтобы я напомнила? Хоть одну ссору, где я бы сказала – а помнишь, ты чуть не ушёл?
Он покачал головой.
– Потому что для меня это не про обиду. Это про выбор. Твой выбор. Ты мог уйти. У тебя была другая женщина, другая жизнь – я не дура, я понимала. Но ты вернулся. И каждый год, когда я ставлю эту галочку, я просто говорю себе: он выбрал меня.
Тишина. За окном гудели машины, где-то смеялись дети во дворе. Апрельский вечер – долгий, светлый. А у нас на кухне – тишина.
Григорий смотрел на меня. Долго, внимательно. Я видела что-то в его глазах – что-то, чего не видела давно. Не вина. Не жалость. Что-то другое.
– Вера, – сказал он наконец. – Я идиот.
– Почему?
– Потому что ты столько лет несла это одна. А я даже не замечал. Календарь этот сто раз видел – и мимо. Ты плечи вот так сводишь, когда переживаешь, – он показал, – а я думал, спина болит. Ты молчишь, когда тебе плохо. А я думал – просто устала.
Он встал. Подошёл ко мне. Положил руки на плечи – тёплые, тяжёлые.
– Семь лет. Ты каждую весну вспоминала, как я чуть не разрушил нашу жизнь. И молчала.
– Я не вспоминала как разрушение. Я вспоминала как спасение.
– Это ты так думаешь. А на самом деле – несла одна. Как будто стыдно. Как будто нельзя сказать.
Я почувствовала, как щиплет глаза. Нет. Не сейчас.
– Гриша, я не жалуюсь. Я просто...
– Я знаю. – Он сжал мои плечи. – Я знаю, что ты не жалуешься. Ты никогда не жалуешься. В этом и проблема. Ты всё держишь внутри. А я – не замечаю.
Он отошёл к ящику, где мы хранили всякую мелочь. Ручки, скрепки, батарейки. Достал синий маркер.
– Гриша? Что ты делаешь?
Он не ответил. Взял календарь со стола. Нашёл четырнадцатое апреля. И поставил галочку – синюю, рядом с моей красной.
– Теперь это наша дата, – сказал он. – Не только твоя. Моя тоже. День, когда я сделал единственно правильный выбор в своей жизни.
Я смотрела на две галочки – красную и синюю, рядышком. Маленькие, аккуратные.
– Почему? – прошептала я.
Он положил маркер и посмотрел на меня.
– Потому что это и правда был выбор. Самый важный. Я тогда всё думал – чего хочу, куда иду, с кем буду. Три недели думал. А потом понял – дом там, где ты. Не квартира, не город, не работа. Ты.
Он помолчал.
– И ты это помнила. Каждый год. А я – забыл. Не то чтобы совсем забыл, но – отодвинул. Было и было. А ты – хранила. Одна.
– Мне так было проще, – сказала я тихо.
– Проще – носить одной? Столько лет? Вер, это не просто. Это – одиноко.
Он обнял меня. Прямо на кухне, рядом с чайником и этим календарём. Обнял крепко, как давно не обнимал.
– Прости, – сказал он тихо. – Прости, что не замечал.
– Тебе не за что просить прощения. Ты вернулся. Этого достаточно.
– Нет. Не достаточно. Вернуться – это одно. А быть рядом – другое. Я вернулся, но не всегда был рядом. Работа, дела, объекты. А ты тут – одна со своими галочками.
Я хотела возразить. Сказать – всё не так. Мы вместе, мы справляемся. Но слова застряли в горле.
Потому что он был прав.
Столько лет я носила это одна. Не потому что он плохой. А потому что боялась. Боялась напомнить. Боялась разрушить хрупкий мир, который мы построили.
– Вер, – он отстранился, посмотрел мне в глаза. – Давай договоримся. Больше никаких тайных галочек. Если что-то важно – говори. Даже если страшно.
– А если ты рассердишься?
– Рассержусь – переживу. Лучше рассердиться, чем не знать.
Он снова посмотрел на календарь. На две галочки – красную и синюю.
– Четырнадцатое апреля, – сказал он задумчиво. – День, когда я вернулся. День, когда ты меня приняла. Теперь – наш день.
Я кивнула. Слова не шли.
– И знаешь что? – он улыбнулся. – Давай отмечать. По-настоящему. Каждый год. Как годовщину. Потому что это и есть годовщина. Не свадьбы – чего-то большего.
Я почувствовала, как слёзы потекли. Первые за семь лет.
– Хорошо, – прошептала я. – Давай отмечать.
Он вытер мне слёзы – большим пальцем, осторожно.
– И ещё кое-что. Я хочу, чтобы ты знала. Тогда – я не уезжал к ней. Я уезжал думать. О нас. О том, чего хочу. И понял – хочу тебя. Только тебя. Всё остальное было глупостью. Но глупость прошла, а ты осталась.
Он взял мою руку – правую, с обручальным кольцом на безымянном пальце.
– Вера, – сказал он серьёзно. – Я выбрал тебя. Тогда. И выбираю каждый день. Просто забываю говорить вслух. Но теперь – буду напоминать.
Чайник на плите давно остыл. За окном стемнело. А мы всё стояли на кухне, обнявшись, и смотрели на календарь с двумя галочками.
Красная – моя. Семь лет тихой благодарности.
Синяя – его. Первая, но не последняя.
Четырнадцатое апреля. Не праздник. Не день рождения. Просто день, когда он выбрал меня.
А теперь – день, когда мы выбрали друг друга.
***
На следующий день Таня позвонила.
– Ну что? Рассказала?
– Да.
– И?
Я улыбнулась. Она не видела, но наверняка услышала это в голосе.
– Он поставил свою галочку. Синюю. Рядом с моей.
Таня помолчала.
– Вот видишь, – сказала она наконец. – Я же говорила, что он не дурак.
– Ты говорила.
– Вер, я рада за вас. Правда рада.
Я почувствовала, как сжимается горло. Не от грусти – от чего-то другого. От облегчения, наверное. И от благодарности. За сестру, которая приезжала каждый вечер тогда, в те страшные недели. За мужа, который вернулся. За эти две галочки на календаре – красную и синюю.
– Спасибо, Тань.
– За что?
– За то, что заставила поговорить.
Она рассмеялась.
– Это моя работа. Младшая сестра должна пинать старшую в нужном направлении.
Мы поговорили ещё немного – о работе, о кошке, о том, что летом можно было бы съездить вместе куда-нибудь. Обычный разговор. Обычная жизнь.
Но что-то изменилось. Маленький сдвиг, почти незаметный. Как будто камень, который я носила столько лет, наконец лёг на место.
Вечером Гриша пришёл с цветами. Обычный букет – ромашки и какие-то белые мелкие цветочки, я не знаю их названия.
– Это что? – спросила я.
– Аванс, – он улыбнулся. – За четырнадцатое апреля. До него ещё неделя, но я подумал – зачем ждать?
Я поставила цветы в вазу. Ту самую, которую мы купили в Праге.
– Знаешь, – сказал Гриша, – я сегодня весь день думал. О нас. О тех трёх неделях. О том, какой я был идиот.
– Гриша...
– Нет, послушай. Я должен сказать. Ты всё это время молчала – а я ни разу не спросил. Ни разу не сказал спасибо. За то, что ждала. За то, что приняла обратно. За то, что не попрекала.
Он взял меня за руки.
– Вера. Спасибо. За всё это время. За все двенадцать лет. За то, что ты – это ты.
Я не нашла слов. Просто обняла его.
За окном светил фонарь. На холодильнике висел календарь с двумя галочками. Чайник тихо гудел на плите.
Обычный вечер. Обычный апрель.
И я наконец-то была не одна со своей тайной. Потому что теперь это была наша тайна. Наша история. Наша дата.
Четырнадцатое апреля.