Отец встал и вышел из комнаты.
Я даже не удивился. За пятнадцать лет привык. Стоило кому-то включить футбол – неважно, финал чемпионата мира или товарищеский матч районных команд – отец поднимался и уходил. Молча. Без объяснений. Без единого слова.
Раньше я спрашивал. В детстве, когда ещё жил с родителями. Когда по вечерам смотрел матчи у телевизора, а отец вставал и уходил в сарай, на огород, куда угодно – только не оставался в комнате.
– Почему папа уходит? – спрашивал я маму.
– Не любит, – отвечала она. – Не все любят футбол.
Но это было странно. Все мужики в посёлке любили футбол. Дядя Серёжа, сосед, орал на весь двор во время матчей сборной. Вахтёр на заводе держал маленький телевизор в каморке специально для игр. Даже директор школы – тот самый, строгий – признался как-то на собрании, что болеет за московский «Спартак» с шестьдесят третьего года.
А отец – нет. Отец уходил.
– Деда не любит футбол? – Кирюша проводил его взглядом.
– Не знаю, – ответил я. – Никогда не спрашивал.
Соврал. Спрашивал. Много раз. Но отец только пожимал плечами: «Не люблю смотреть, как другие проигрывают». И всё. Больше ни слова.
Мама переключила канал на какое-то ток-шоу. Женщина в блестящем платье что-то кричала про свекровь. Кирюша скривился, но промолчал. Тема закрылась. Как всегда.
Мы приехали к родителям на весенние каникулы. Из Москвы – восемь часов на машине, если без пробок. Кирюше одиннадцать, ему нравится у бабушки с дедом. Тут огород, старый сарай, чердак, забитый всяким хламом. Для городского мальчишки – целый мир. Он с утра до вечера носился по участку, находил какие-то железки, собирал что-то, разбирал.
Я смотрел в окно на отца. Он ковырялся в саду, подвязывал яблоню. Движения неторопливые, точные. Он всё делал так – без суеты, основательно. Тридцать два года на заводе. Слесарь шестого разряда. Руки у него – будто всю жизнь работал с металлом. Так и есть. Пальцы толще обычного в полтора раза, костяшки выступают на сантиметр над кожей, кожа на них сухая, серо-жёлтая. Когда я был маленький, эти руки казались мне огромными. Сейчас я понимаю – обычные рабочие руки. Но в детстве они внушали уважение.
Отец завязал последний узел на подвязке. Выпрямился. Посмотрел на дом – будто почувствовал, что я смотрю. Но не помахал, не кивнул. Просто отвернулся и пошёл к сараю.
Ему ближе к семидесяти. Шестьдесят восемь в ноябре. Я – за сорок. И мы до сих пор не научились разговаривать.
Не то чтобы мы ссорились. Нет. Просто молчали. Он – про своё. Я – про своё. Созванивались раз в две недели, говорили о погоде, о здоровье, о Кирюше. Никогда – о себе. Никогда – о том, что важно.
Я хотел спросить про футбол. Давно хотел. Но не решался.
***
На следующий день мама отправила Кирюшу на чердак.
– Там коробка со старыми журналами, – сказала она. – «Наука и жизнь», целая подшивка за семидесятые годы. Принеси, я обещала соседке, у неё внучка рефераты пишет, ей для истории надо.
Кирюша полез с радостью. Чердак для него – как пещера с сокровищами. Там валялись старые чемоданы, сломанные велосипеды, какие-то инструменты. Прошлым летом он нашёл на чердаке допотопный фотоаппарат «Смена» и возился с ним неделю.
Я сидел на веранде, пил чай. Мама хлопотала на кухне. Отец возился в сарае – чинил что-то, я слышал стук молотка.
Через полчаса Кирюша спустился. Но не с журналами.
– Пап, смотри что нашёл!
В руках у него была картонная коробка. Потёртая, углы примяты, одна сторона заклеена скотчем – старым, пожелтевшим. На боку – надпись фломастером: «Завод им. Калинина. Архив». Коробка была тяжёлая, Кирюша едва нёс.
Он поставил её на стол.
– Там кассеты! Видеокассеты! И ещё что-то!
Я открыл коробку. Внутри – штук десять кассет VHS. Пыльные, в пластиковых футлярах. На корешках – надписи от руки, синей ручкой. И ещё что-то, завёрнутое в газету.
Я развернул.
Вратарские перчатки.
Старые, советские ещё. Модель «Динамо» – я помнил такие по старым фотографиям. Кожа потрескалась, местами облезла. Внутри – ткань, пропитанная засохшим потом. Чувствовался запах – слабый, но узнаваемый. Запах травы, земли и чего-то ещё. Спорта. Левая перчатка была порвана по шву – длинная прореха, сантиметров пять.
– Это что? – Кирюша глаза округлил.
– Вратарские перчатки. Для футбола. – Я повертел их в руках. – Старые. Лет пятьдесят им, наверное.
– А чьи?
Я посмотрел на коробку. «Завод им. Калинина». Отец работал на этом заводе. Но он никогда не говорил, что играл.
– Не знаю.
– Может, дедовы?
– Может быть. – Я положил перчатки на стол. – Дед никогда не рассказывал.
Кирюша уже рылся в кассетах.
– Смотри! «Демонстрация 1 мая 1975». А тут – «Юбилей завода». А тут...
Он вытащил одну кассету. Повертел.
– «Финал обл. первенства 1976».
Финал. Первенство. 1976.
Что-то зацепило. Не знаю что. Может, сочетание слов. Может, год – тот самый, когда отцу было восемнадцать. Может, перчатки, лежавшие рядом.
– А давай посмотрим! – Кирюша загорелся. – У деда есть видеомагнитофон, старый, но работает. Дед иногда записи смотрит, я видел. Там фильмы какие-то, советские.
Я посмотрел в окно. Стук молотка из сарая прекратился. Но отец не выходил.
– Ладно, – сказал я. – Давай глянем.
***
Видеомагнитофон стоял под телевизором – громоздкий, с кнопками и рычажками. «Электроника ВМ-12» – я помнил эту модель. У нас дома такой был, когда я рос. Отец купил его в восемьдесят восьмом – по блату, через знакомых на заводе.
Я вставил кассету. Магнитофон зажевал плёнку, выплюнул, снова затянул. Загудел.
– Ну давай, давай, – бормотал Кирюша.
Экран телевизора зашипел. Пошли полосы, помехи. Потом – картинка. Чёрно-белая, мутная, но разобрать можно.
Стадион. Маленький, районный. Трибуны деревянные, крашенные в голубой цвет – краска облупилась местами. Люди стоят плотно, в проходах – тоже люди. Полный стадион. Тысячи три, может, четыре человек.
Внизу экрана – надпись, наложенная при монтаже: «Финал областного первенства по футболу. Воронеж, 17 августа 1976 года».
Пятьдесят лет назад. Полвека. Отцу тогда было восемнадцать.
Камера дёрнулась – оператор менял ракурс. Поле. Команды уже на позициях. Одна в красных майках, другая – в синих с белой полосой. На спинах – номера, крупные, белой краской.
Комментатор говорил что-то – голос далёкий, будто из-под воды, слова разбирались с трудом. «...заводская команда... третий год подряд... финал...»
Камера качнулась, поймала ворота.
И вратаря в них.
Молодой парень. Восемнадцать лет, максимум двадцать. Тёмные волосы, коротко стриженные. Худой, жилистый – мышцы видны даже сквозь дрянную картинку. Стоит, чуть согнув колени, руки в перчатках на уровне груди. Сосредоточен. Напряжён. И смотрит – так, будто от этого взгляда зависит всё на свете.
Кирюша присвистнул.
– Ничего себе! Это кто?
Я не ответил.
Я смотрел на экран. На то, как вратарь двигается – переступает с ноги на ногу, покачивается. На то, как поправляет перчатку на левой руке – жест машинальный, привычный. На руки – даже на такой плохой записи видно, что руки широкие, с крупными костяшками.
Точь-в-точь как у отца.
Сзади скрипнула дверь.
Я обернулся.
Отец стоял на пороге. Видимо, вошёл через кухню – мы не слышали. Он смотрел на экран. Лицо – неподвижное, каменное. Только желваки ходили на скулах.
Мама стояла за ним. Рука у рта – зажала, чтобы не охнуть.
На экране шла игра. Команда в синем атаковала. Камера металась между игроками.
– Это же ты, – сказал Кирюша. Он ещё не понял, что происходит. – Дед, это ты! Ты стоишь в воротах!
Отец молчал.
Я посмотрел на него, потом на экран, потом снова на него.
Одно лицо. Молодое и старое. Пятьдесят лет разницы. Но – одно.
– Папа, – сказал я.
Он не ответил. Стоял и смотрел.
На экране матч продолжался. Команда в красном забила – комментатор закричал что-то, трибуны взорвались. Счёт 1:0. Вратарь в синем – отец – достал мяч из сетки, выбил в поле.
– Сколько до конца? – спросил Кирюша. Он болел – за синих, за деда.
– Не знаю. – Голос у меня охрип. – Это же запись. Пятьдесят лет назад.
Матч шёл. Синие отыгрались – 1:1. Потом красные снова забили – 2:1. Потом синие – 2:2.
Вратарь работал хорошо. Вытаскивал сложные мячи, организовывал защиту, кричал что-то игрокам – беззвучно на записи, но по мимике видно.
Время шло. Счёт 2:2. Камера показала табло – до конца три минуты.
Три минуты.
Красные пошли в атаку. Длинный пас, ещё один. Их нападающий оторвался от защитника. Вышел один на один.
Вратарь присел, готовясь к прыжку.
Удар.
Мяч полетел в левый угол. Низом, с подкруткой – я видел, как он закручивается.
Отец – молодой, на экране – прыгнул. Вытянулся в струну. Пальцы – почти коснулись мяча.
Почти.
Мяч влетел в сетку.
Трибуны – половина в крике восторга, половина в стоне. Комментатор что-то кричал – голос сорвался на хрип.
Финальный свисток. Матч окончен. 3:2.
Камера задержалась на вратаре.
Он сидел на траве. Не вставая. Перчатки снял – держал в руках. Смотрел в пустоту. Вокруг бегали игроки – свои, чужие. Кто-то хлопал его по плечу. Кто-то что-то говорил.
Он не реагировал.
Сидел и держал перчатки.
Экран потух. Конец записи.
В комнате было тихо. Только холодильник гудел на кухне.
Я повернулся к отцу.
Он стоял там же. В дверях. Руки опустил вдоль тела. Лицо – по-прежнему каменное. Но глаза – другие. В глазах было что-то, чего я никогда раньше не видел.
– Папа, – сказал я.
Он не ответил. Развернулся и вышел.
Мама всхлипнула.
Кирюша растерянно смотрел на нас.
– Я что-то не то сделал?
– Нет, – сказала мама. – Ты ни в чём не виноват. Просто... это старая история. Очень старая.
***
Кирюша ушёл в свою комнату – ту, что была моей когда-то. Обои поменяли, мебель другая, но окно – то же самое. Выходит на яблоню. Я в детстве смотрел на эту яблоню и мечтал о чём-то. О чём – уже не помню.
Я сидел на веранде и думал об отце.
Все эти годы я считал, что он просто странный. Не любит футбол – ну, бывает. У каждого свои причуды. Дядя Петя, мамин брат, не ест грибы – говорит, отравился в детстве. Тётя Зина не носит красное – какая-то история с платьем на выпускном. Отец не смотрит футбол. Ну и ладно.
А оказалось – не «ну и ладно». Оказалось – полвека боли. Полвека молчания. Полвека – каждый раз вставать и уходить, когда по телевизору гоняют мяч.
Я попытался представить себя на его месте. Восемнадцать лет. Молодой, сильный, талантливый. Лучший вратарь области – это же не шутка. Это признание. Это значит – ты лучше всех. Ты – тот, на кого рассчитывают. Тот, кто не подведёт.
И ты подводишь.
Не специально. Не по глупости. Просто – не хватило нескольких сантиметров. Мяч прошёл мимо пальцев. Свисток. Финал. Всё кончено.
А потом – возвращаться домой. Смотреть в глаза родителям, друзьям, соседям. Всем, кто болел. Всем, кто верил. Всем, кто видел, как ты не дотянулся.
Я бы, наверное, тоже не справился. Я бы тоже, может быть, бросил.
Но я бы рассказал. Хоть кому-то. Жене, сыну, другу. Я бы не держал это внутри полвека.
А отец – держал.
Потому что так воспитан. Потому что мужики не плачут. Потому что нечего ныть – сам виноват, сам и неси.
Мама нашла меня на веранде.
– Чаю хочешь?
– Не откажусь.
Она принесла две чашки. Присела рядом.
– Он так и сидит? – спросил я.
– Сидит. Не двигается.
– Может, надо к нему?
– Подожди. Дай ему время. Он не привык... к такому.
– К чему?
– К тому, что кто-то знает. – Она отпила чай. – Полвека это было его тайной. Его и моей. А теперь – вы с Кирюшей видели. Он не знает, как с этим быть.
Мы помолчали.
– Я пойду к нему, – сказал я.
– Иди, – кивнула мама. – Только... не дави. Он закроется.
Я нашёл маму на кухне через час. Она сидела у стола, смотрела в окно. Чай давно остыл.
– Ты знала? – спросил я.
Она кивнула.
– Почему никогда не говорила?
Пауза. Долгая.
– Он просил. – Она повернулась ко мне. Глаза красные, будто плакала. – Я тогда ещё не была его женой. Мы только встречались. Но я ходила на тот матч. Весь город ходил. Заводская команда – гордость района. Три года шли к этому финалу. И Витя – лучший вратарь области. В газете писали. Фотография была, на первой полосе.
– И он пропустил.
– Последний мяч. Три секунды до конца. – Она сжала кружку обеими руками. – Если бы вытащил – ничья, и они чемпионы по разнице забитых. А так...
Она не договорила.
– Он после этого бросил?
– В тот же вечер. Пришёл домой – я была у него – снял перчатки и положил в шкаф. Сказал: всё, хватит. Больше не буду. – Мама вздохнула. – Я думала, пройдёт. Ну, проиграли – бывает. Через год другой финал, возьмут реванш. Но он...
– Не прошло.
– Нет. Он даже на тренировки перестал ходить. Ребята приходили, звали. Тренер приходил – уговаривал. Витя отказывался. Говорил: не хочу. Не могу.
Я смотрел в окно. Отец сидел на скамейке под яблоней. Спиной к дому. Неподвижно.
– И с тех пор не смотрит футбол?
– Совсем. Ни разу. Сначала выключал телевизор, если показывали. Потом стал просто выходить. Мы привыкли. Просто не включали при нём. – Мама помолчала. – Он один раз сказал мне. Давно, ещё до твоего рождения. Сказал: «Тома, я не могу это видеть. Любой матч – и я снова там. На той траве. И ничего не могу изменить».
– Пятьдесят лет.
– Пятьдесят лет.
Я пытался представить. Восемнадцать лет. Ты – лучший вратарь области. Финал. Весь город смотрит. Три секунды до конца. Удар. Прыжок. Не хватило нескольких сантиметров.
И потом – полвека носить это в себе.
Каждый раз, когда по телевизору футбол – вставать и уходить. Потому что боль не прошла. Потому что ты всё ещё там. Потому что ничего нельзя изменить.
– Он никогда не говорил об этом? – спросил я. – С кем-нибудь? С тобой?
– Один раз. Тот, что я рассказала. Больше – нет. – Мама посмотрела на меня. – Витя... он не умеет говорить о таком. О том, что болит. Он держит внутри. Всегда держал.
Я знал. Отец никогда не жаловался. Никогда не просил о помощи. Когда у него болела спина – терпел, пока сам не мог встать. Когда на заводе сократили – не сказал ни слова, просто нашёл другую работу. Когда умерла его мать – моя бабушка – он не плакал на похоронах. Стоял с сухими глазами и сжатыми кулаками.
– Иди к нему, – сказала мама. – Он не скажет первым. Никогда не скажет. Но ему надо. Ему надо, чтобы кто-то выслушал.
– Почему я?
– Потому что ты – его сын. Потому что ты уже взрослый. Потому что... – Она запнулась. – Потому что вы оба так похожи. Оба молчите. Оба держите в себе. Может, хоть вы друг с другом сможете.
***
Я вышел на улицу.
Март. Снег уже сошёл, но земля ещё холодная. Яблоня голая – только набухли почки, скоро раскроются. Небо серое, низкое. Пахнет сыростью и чем-то весенним – талой водой, наверное.
Отец сидел на скамейке. Не шевелился. Руки сцеплены на коленях.
Я подошёл и сел рядом.
Молчали.
Минуту. Две. Три.
Скворец прилетел, сел на ветку яблони. Повертел головой, улетел.
– Я видел мяч.
Голос отца – низкий, с хрипотцой, будто говорит через ткань.
– Видел, куда летит. Низом, в левый угол. Подкрученный. Я знал, что надо прыгать. И прыгнул.
Пауза.
– Пальцы коснулись. Я почувствовал – почувствовал мяч. Кожу, швы. И он всё равно прошёл. Проскользнул. Как вода сквозь пальцы.
Я молчал. Ждал.
– Последние три секунды. Если бы вытащил – мы чемпионы. А так – я тот, кто пропустил. – Он потёр костяшки пальцев. – Пятьдесят лет. Полжизни. А до сих пор слышу этот свисток.
Я смотрел на него. На профиль – резкий, как вырезанный из камня. На руки – те самые, что держали перчатки на той записи.
– Пап...
– Ты знаешь, что хуже всего? – Он впервые повернулся ко мне. Глаза – усталые, но не пустые. Живые. – Не сам гол. Не проигрыш. А ребята. Команда.
– Они что-то сказали?
– В том и дело, что ничего. Ни слова. – Он снова отвернулся. – Мы три года шли к этому финалу. Три года. Тренировки, сборы, игры. Мы были семьёй. Братьями. И в ту секунду, когда мяч влетел... я посмотрел на них. На Лёху, на Серёгу, на Димку. Они смотрели на меня. Молча. И в этом молчании было всё.
– Что?
– Что я подвёл. Что из-за меня. Что три года работы – насмарку.
– Это несправедливо, – сказал я. – Ты не один пропустил три гола. Команда проиграла, не ты один.
– Я знаю. – Он кивнул. – Умом знаю. Но это не про ум. Это про то, что ты чувствуешь, когда тысячи людей смотрят, как ты не дотянулся. Когда твои друзья молчат, потому что не знают, что сказать. Когда ты сидишь на траве и понимаешь: всё. Вот так закончилось.
Он замолчал. Я тоже.
– Я потом встречал их, – продолжил он через минуту. – На улице, в магазине, на заводе. Кто-то остался в команде, кто-то ушёл. Здоровались. Улыбались даже. Но я видел. В глазах. Они помнили.
– И ты помнил.
– Каждый день. Каждый чёртов день.
Ветер качнул ветку яблони. Где-то залаяла собака.
– Поэтому не смотришь?
– Да. – Он опустил голову. – Включают футбол – и всё. Я снова там. На том стадионе. В тех воротах. С мячом, который уходит в сетку. И ничего не могу изменить. Сколько бы лет ни прошло.
Я понял.
Он не от футбола бежал все эти годы. От себя. От того восемнадцатилетнего парня, который не дотянулся. Который сидел на траве с перчатками в руках и не знал, что делать.
– Ты был хорошим вратарём, – сказал я.
Он поднял голову. Посмотрел на меня – недоверчиво, почти с усмешкой.
– Откуда тебе знать?
– Видел запись. Ты вытащил несколько сложных мячей. Тот удар в девятку в первом тайме – ты его достал. И ещё один, на углу – тоже. Команда не просто так дошла до финала с тобой в воротах.
Он молчал.
– Один гол не делает плохим вратарём, – продолжил я. – Да, ты пропустил. Бывает. Лучшие вратари мира пропускают в финалах. Но до этого – три года. Три года ты держал команду. Они на тебя рассчитывали, потому что ты был надёжным. Был надёжным.
Пауза.
– Кто тебя научил так говорить? – спросил отец. Голос – другой. Не каменный. Живой.
– Никто. Просто вижу, что вижу.
Он смотрел на меня. Долго. Молча.
Потом кивнул. Еле заметно, но кивнул.
– Кирюша хочет в футбольную секцию записаться, – сказал я. – Давно просит. Мама не хочет – говорит, травмоопасно. Но он хочет.
– И что?
– Может, покажешь ему что-нибудь? Ты же умеешь. Азы. Как стоять, как двигаться. Как ловить.
Отец смотрел на свои руки. На широкие костяшки, на сухую кожу.
– Давно не стоял в воротах. Лет сорок с лишним.
– Ему не надо чемпиона области. Ему нужен дед. Дед, который когда-то играл. Который знает, как это – стоять на линии и ждать удара.
Тишина. Ветер шуршал прошлогодней листвой.
– Перчатки порвались, – сказал отец. – Левая. По шву.
– Зашьём. Или новые купим.
Он хмыкнул. Но – иначе. Не горько. Почти с улыбкой.
– Ладно, – сказал он. – Посмотрим.
Это было не «да». Но это было не «нет».
***
На следующий день Кирюша достал мяч – старый, потёртый, нашёл в сарае.
– Дед! – кричал он с огорода. – Дед, давай постучим!
Я смотрел из окна. Отец вышел на крыльцо. Постоял. Посмотрел на внука.
Потом спустился.
Они гоняли мяч по двору – просто так, без ворот, без правил. Кирюша бил, отец отбивал. Иногда – ногой, иногда – руками. Неуклюже, непривычно. Но отбивал.
Мама стояла рядом со мной.
– Полвека, – сказала она тихо. – Полвека он не трогал мяч.
Я промолчал.
На огороде Кирюша засмеялся – громко, звонко. Отец что-то сказал ему, показал руками – как держать, как бить. Кирюша кивал, слушал.
Учился.
У своего деда.
***
Вечером Кирюша нашёл по телевизору какой-то матч. Кубок какой-то лиги – я не запомнил.
– Деда! – крикнул он. – Футбол показывают! Будешь смотреть?
Я замер. Мама тоже.
Отец сидел на кухне, пил чай. Встал. Вышел в комнату.
Посмотрел на экран. На трибуны, на поле, на игроков.
На ворота.
Потом – на Кирюшу. На меня. На маму.
И сел. На диван. Рядом с внуком.
– Давай, – сказал он. – Сделай погромче.
Кирюша схватил пульт, добавил звук.
Я сел с другой стороны. Мама – в кресло у окна.
На экране команда в красном атаковала. Длинный пас, навес в штрафную. Удар головой. Вратарь прыгнул – вытянулся в струну – и достал. Потрясающий сейв.
– Хорошо пошёл, – сказал отец.
Это были первые слова о футболе, которые я услышал от него за пятнадцать лет.
Я не стал ничего говорить. Просто смотрел на экран.
А потом – на отца.
Он сидел прямо. Плечи всё ещё приподняты – привычка, не уйдёт уже никогда. Но руки – те самые руки с широкими костяшками – лежали на коленях спокойно. Не сжаты в кулаки. Не напряжены.
Просто лежали.
И он смотрел. Не вставал. Не уходил.
Смотрел.
На экране вратарь отбил ещё один удар – ногой, в подкате.
– Рискует, – сказал отец. – Так можно пропустить. Лучше было бы на руки взять.
Кирюша повернулся к нему.
– А ты бы как сделал?
Пауза.
– Я бы вышел из ворот раньше, – сказал отец. – Сократил угол. Тогда не пришлось бы прыгать.
Кирюша кивнул – серьёзно, как взрослый.
– Научишь?
Отец посмотрел на него. Потом на меня.
– Научу, – сказал он.
Я отвернулся к окну.
На улице темнело. Март – дни ещё короткие. За окном – двор, яблоня, забор. Обычный вечер в обычном посёлке под Воронежем.
Но что-то изменилось.
Я почувствовал – что-то сдвинулось. Камень, который лежал полвека, шевельнулся. Не сдвинулся совсем – слишком тяжёлый. Но – шевельнулся.
И это уже много.
На экране забили гол. Кирюша вскочил, закричал. Мама засмеялась.
Отец смотрел на ворота – на экране, на то, как вратарь достаёт мяч из сетки.
И не уходил.
Сидел рядом с нами.
С семьёй.
Впервые за пятнадцать лет.