Соня прятала записку за книгой «Волшебник Изумрудного города». Зелёная обложка, потёртая на углах – кто-то до неё любил эту книгу. Мама отвернулась к стеллажу, выбирала что-то для себя, и Соня быстро сунула сложенный вчетверо листочек между книгой и стенкой полки.
Сердце стукнуло громко. Как будто она делала что-то запрещённое.
– Ты что там делаешь? – спросила мама.
– Ничего.
Вера посмотрела на дочь – внимательно, изучающе. Но промолчала. В последнее время Соня стала скрытной. Четыре года – и уже секреты.
Они шли домой по февральскому снегу, и Соня молчала. Две тонкие косички – каждая толщиной с мизинец – болтались из-под шапки, перехваченные синими резинками. Худенькая, коленки торчат острыми углами под пальто. Вера смотрела на дочь и думала о том, как быстро она растёт. Ещё недавно несла её на руках из роддома – а теперь вот, шагает рядом, и голова уже выше маминого локтя.
– Мам, а почему папа прятал записочки? – спросила вдруг Соня.
Вера остановилась посреди тротуара. Женщина с коляской обошла их, недовольно глянув.
Три года прошло. Саша погиб три года назад – Соне тогда был год. Она не могла помнить. Не могла.
– Откуда ты знаешь про записочки?
– Ты рассказывала. Давно. Когда я болела и не спала. Ты говорила, что папа прятал записочки в книжки. А ты находила. И улыбалась.
Вера помнила тот вечер. Соня горела, тридцать девять, не могла уснуть, плакала. И Вера рассказывала ей – что угодно, лишь бы отвлечь. Про папу, про то, каким он был смешным и добрым. Про записки.
Саша оставлял ей записки – в книгах, в карманах пальто, в холодильнике между йогуртами, однажды даже в её рабочей сумке, и коллеги видели, и она краснела, а они смеялись. «Люблю». «Скучаю». «Ты красивая, даже когда злишься». Глупости. Счастливые глупости, от которых теперь болело сердце.
– Да, – сказала она. – Прятал.
– И ты радовалась?
– Очень.
Соня кивнула. Серьёзно, по-взрослому. Будто получила подтверждение чему-то важному.
Вера хотела спросить – почему ты об этом заговорила? Но не стала. Иногда лучше подождать, пока ребёнок сам расскажет.
***
Записки Соня начала прятать два месяца назад. В декабре, когда выучила буквы.
Сначала это была игра. Она рисовала каракули – «привет», «меня завут Соня» – и совала листочки куда попало. В книги на домашней полке. В мамину сумку. В карман собственной куртки, а потом забывала и удивлялась, когда находила.
Но домашние книги никто не брал. Мамина сумка – только мамина. И Соня подумала: а что, если прятать там, где много людей? В библиотеке.
Мама работала в районной библиотеке – той самой, куда водила Соню каждую субботу. Детский отдел на втором этаже, низкие полки, скрипучая скамеечка у окна. Соня любила это место. Здесь пахло старой бумагой и чем-то сладким – тётя Лена, мамина коллега, всегда держала в столе конфеты.
В первый раз Соня спрятала записку в книжку про Карлсона. Потом в Винни-Пуха. Потом в «Приключения Незнайки». Она не знала, найдёт ли кто-нибудь. Не знала, ответит ли.
Но каждый раз, когда возвращалась и проверяла – записки исчезали. Кто-то их брал. Кто-то читал.
Соня представляла этих людей. Может, мальчик её возраста. Или девочка постарше, лет семи. Или – и от этой мысли становилось тепло – кто-то взрослый. Кто улыбнётся, увидев детский почерк. Кто вспомнит что-то хорошее.
Она не ждала ответа. Просто хотела, чтобы кто-то улыбнулся.
Как мама улыбалась, когда находила папины записки.
***
Григорий Павлович пришёл в библиотеку в среду, как всегда. Двадцать третье января. Семьдесят один год – и привычка, которую он не мог бросить, даже когда стало незачем.
Каждую среду. Пять лет подряд. Раньше с Алёнкой. Теперь один.
Он шёл по проходу между стеллажами медленно, с паузой перед каждым шагом. Походка человека, который никуда не торопится. Некуда торопиться. Некого ждать.
Жена умерла два года назад. Тихо, во сне. Он проснулся утром, а Нины уже не было. Врачи сказали – сердце. Оно у неё и раньше барахлило, но после смерти Алёнки совсем сдало.
Алёнка.
Григорий Павлович остановился у детского отдела. Сам не понял, как ноги принесли сюда. Низкие полки, книги с яркими корешками, скрипучая скамеечка у окна.
Алёнке было четыре года, когда она умерла. Болезнь. Слово, которое он до сих пор не мог произнести вслух. Полгода надежды, которая не оправдалась. Она угасала, а он ничего не мог сделать. Ничего.
Четыре года назад. Ей было бы сейчас восемь. Второй класс. Она бы читала сама, без его помощи.
Григорий Павлович взял с полки «Волшебника Изумрудного города». Зелёная обложка, потёртая на углах. Алёнка просила эту книгу каждый раз. Он читал ей вслух, меняя голоса: за Страшилу – глуповато, за Железного Дровосека – звонко, за Трусливого Льва – с дрожью. Она смеялась. Хлопала в ладоши. Говорила: «Дедушка, ещё!»
Из-за книги выпал листочек. Сложенный вчетверо, из школьного блокнота в клетку.
Григорий Павлович поднял. Развернул.
Детский почерк – буквы разного размера, некоторые зеркально перевёрнуты. «Р» смотрит не в ту сторону. «Ш» без одной палочки.
«Привет. Меня завут Соня. Мне 4 года. Я люблю книшки. Ты тоже любиш книшки? Напеши мне».
Он стоял и смотрел на листок. Руки – те самые руки, которыми тридцать лет выводил на доске правила русского языка – дрожали.
– Соня, – произнёс он вслух. Голос тихий, с лёгкой хрипотцой, как будто давно не разговаривал. И правда давно. С кем ему разговаривать? Квартира пустая. Соседи здороваются, но не больше.
Алёнке тоже было бы сейчас... Нет, не восемь. Это если бы жила. А тогда, когда умерла, ей было четыре. Как этой Соне.
Григорий Павлович сел на скамеечку. Она скрипнула – знакомый звук, от которого защемило в груди. Сколько раз они сидели здесь с Алёнкой.
Он перечитал записку. И ещё раз. И ещё.
«Напеши мне».
Кто-то ждёт ответа. Маленькая девочка. Четыре года. Любит книжки.
Григорий Павлович достал из кармана ручку. Ту самую, с которой ходил на работу все тридцать лет, – синяя, с золотым колпачком, подарок от учеников на юбилей. На обороте записки написал аккуратным учительским почерком:
«Здравствуй, Соня. Меня зовут Григорий Павлович. Мне 71 год. Я тоже очень люблю книжки. Особенно эту – про Волшебника. Мне нравится менять голоса, когда читаю: за Страшилу – глуповато, за Железного Дровосека – звонко, за Трусливого Льва – с дрожью. А какая твоя любимая книга?»
Сложил листок. Положил обратно за книгу. Аккуратно, чтобы не выпал случайно.
И ушёл.
На улице шёл снег. Григорий Павлович поднял воротник пальто и подумал, что впервые за долгое время ему хочется вернуться сюда. В следующую среду.
***
– Мама! Мама! Мне ответили!
Вера вздрогнула и чуть не пролила чай. Суббота, утро, за окном серое февральское небо. Соня влетела в кухню – щёки красные, глаза огромные, в руке листок бумаги.
– Что случилось? Кто ответил?
– Он! Из книжки!
Вера не поняла. Соня протянула ей листок – детский почерк и ниже, через пробел, взрослый. Ровный, красивый. Как у учителя.
– Соня... Ты кому-то писала?
– Я прятала записочки, – выпалила дочь. – Как папа. В книжки. Только не дома, а в библиотеке. И мне ответили! Смотри, мама, смотри!
Вера перечитала записку. Раз. Другой.
«Здравствуй, Соня. Меня зовут Григорий Павлович. Мне 71 год...»
Семьдесят один год. Пожилой человек. Незнакомый.
Плечи Веры скруглились вперёд – привычка, когда чувствовала тревогу. Защитная поза. Столько лет прошло, а тело помнит.
– Где ты прятала записки?
– В библиотеке. Я же сказала. В разные книжки. Много-много раз. Но только один раз ответили.
– Сколько записок ты спрятала?
Соня задумалась. Загнула пальцы, считая.
– Восемь. Или девять. Не помню точно.
Вера села на табуретку. Колени вдруг стали слабыми.
– Соня. Почему ты мне не сказала?
Дочь опустила глаза.
– Я хотела сюрприз. Как папа делал сюрприз. Ты сама говорила – он прятал, а ты находила. И радовалась.
Вера закрыла лицо руками. Надо было злиться. Надо было объяснить – это опасно, незнакомые люди, мало ли кто. Но вместо злости она чувствовала только... тоску. Соня три года росла без отца. Без дедушек и бабушек – все умерли. Одна. Они обе были одни.
И дочь придумала способ... что? Найти кого-то? Поговорить?
– Мам, – Соня подошла ближе, тронула её за руку. – Ты сердишься?
Вера отняла руки от лица.
– Нет. Просто... неожиданно.
– Он хороший, – сказала Соня уверенно. – Видишь, как красиво пишет? И он любит книжки. Как я.
– Ты его не знаешь.
– Но я теперь узнаю. Напишу ему ещё.
Вера хотела сказать – нет. Нельзя. Это незнакомый человек. Это может быть кто угодно.
Но посмотрела на дочь. На её сияющее лицо. На то, как она прижимает записку к груди, как сокровище.
И промолчала.
– Напишу, что моя любимая книжка тоже про Волшебника, – продолжала Соня. – И что у меня есть Тотошка. Только он не собака, а кот. Но всё равно Тотошка.
Кот – серый, толстый, с порванным ухом – спал на подоконнике. Соня назвала его Тотошкой, когда ей было два. Вера тогда удивилась – откуда знает это имя? Потом поняла: Саша читал ей «Волшебника». В те несколько месяцев, что успел.
– Хорошо, – сказала Вера. – Пиши.
***
Григорий Павлович нашёл вторую записку через неделю.
Он пришёл в среду, как обычно. Волновался – вдруг ничего не будет? Вдруг девочка забыла? Или передумала?
Но записка была там. За «Волшебником Изумрудного города», сложенная вчетверо.
«Здраствуйте Григорий Павлович. Спасибо что ответили. Моя любимая книшка тоже Волшебник. У меня есть Тотошка только он кот а не собака. Серый и толстый. Спит на подушке. А у вас есть животное?»
Он улыбнулся. Впервые за... он не помнил, за сколько времени.
Сел на скамеечку. Достал ручку.
«Здравствуй, Соня. Когда-то у меня был кот. Его звали Персик – потому что он был рыжий, как персик. Толстый и ленивый. Он тоже любил спать на подушке. А ещё на моих газетах. Только я хотел почитать – он тут как тут, ложился сверху и урчал. А как зовут твою маму?»
Он задумался, прежде чем спрашивать про маму. Может, это слишком личное? Но девочке четыре года. Если мама узнает о переписке – имя поможет. Покажет, что он не скрывается.
Через неделю – третья записка.
«Маму завут Вера. Она работает в библиотеке там где книшки. Я её люблю. Она устаёт иногда и грустит. Папа умер когда я была маленькая. Мама говорит он нас любит с неба. А почему вы ходите в библиотеку Григорий Павлович?»
Почему.
Григорий Павлович долго смотрел на этот вопрос. Потому что привычка. Потому что больше некуда. Потому что здесь я чувствую себя ближе к Алёнке.
Он написал:
«Я хожу в библиотеку каждую среду уже пять лет. Раньше приходил с внучкой – мы вместе выбирали книги. Мне нравится тишина здесь. И запах бумаги. Мне жаль, что твой папа умер. Моя жена тоже умерла – два года назад. Теперь дом очень тихий».
Он не написал о внучке. Что она умерла. Не смог. Слова «раньше приходил» – это всё, что получилось.
Но с каждой запиской становилось легче дышать. Как будто где-то далеко открылось окно – и в комнату, где он так долго сидел один, наконец проник свежий воздух.
***
Февраль. Вера стирала Сонины вещи, когда из кармана клетчатого платья выпала стопка бумажек.
Черновики. Записки с ошибками, перечёркнутые, начатые заново. Некоторые смятые, некоторые аккуратно сложенные.
Вера присела на край ванны и начала читать.
«Григорий Павлович, а у вас есть внуки?»
«Григорий Павлович, а вы приходите в библиотеку каждую среду?»
«Григорий Павлович, мама говорит вы хороший человек. Я тоже так думаю».
«Григорий Павлович, вы мой друг?»
«Григорий Павлович, а можно я буду ваша внучка? У меня нет дедушки. А у вас наверное нет внучки».
Вера выронила листки. Они разлетелись по кафельному полу – белые бабочки на голубой плитке.
Она опустилась на колени, собирая. Пальцы дрожали – те самые пальцы, которые всегда в движении, перебирают карточки, поправляют книги. Привычка библиотекаря.
Соня – её тихая, застенчивая Соня – искала кого-то. Всё это время. Не волшебство. Не игру. Человека.
Вера вспомнила, как дочь смотрела на других детей в парке – тех, кого забирали дедушки и бабушки. Как они катались на качелях, а бабушка подталкивала. Как дедушка вёл внука за руку, покупал мороженое. Соня смотрела – молча, внимательно. Потом спрашивала: «Мам, а где мои дедушка и бабушка?»
Верины родители умерли давно, ещё до её свадьбы. Родители Саши – ещё раньше. Сирота женился на сироте, шутили они когда-то. Теперь шутка не казалась смешной.
Соня росла одна. Без большой семьи. Без родни. Только мама – уставшая, грустная мама, которая работала в библиотеке и иногда плакала по ночам, думая, что дочь не слышит.
– Соня! – позвала Вера.
Тишина.
– Соня!
Топот босых ног. Дочь появилась в дверях ванной – заспанная, в пижаме с зайцами.
– Что, мам?
Вера показала на листки.
– Расскажи мне про Григория Павловича. Всё, что знаешь.
Соня села на пол рядом с мамой. Прямо на холодный кафель, скрестив ноги.
– Он старенький. Семьдесят один год. Был учителем – русский язык. Жена умерла. Кот умер, давно. Его звали Персик. Григорий Павлович ходит в библиотеку каждую среду, уже пять лет. Раньше – с внучкой. Теперь один.
– С внучкой?
Соня кивнула.
– Он написал – «раньше приходил с внучкой». И всё. Больше ничего.
Вера подумала: раньше приходил. Значит, больше не приходит. Значит... Внучка выросла? Уехала? Или...
– Соня. А ты правда хочешь быть его внучкой?
Дочь помолчала. Теребила рукав пижамы.
– Не знаю. Может быть. Он пишет хорошо. Добро. Как папа, наверное, писал.
Вера обняла её. Крепко, как давно не обнимала.
– Я хочу с ним познакомиться, – сказала она. – С Григорием Павловичем.
– Правда?
– Правда.
***
Среда. Вера взяла отгул и пришла в библиотеку утром, не в свою смену.
Соня рядом – в синих резинках, в клетчатом платье, том самом, из кармана которого выпали черновики.
– Зачем мы так рано? – спросила Соня.
– Хочу кое-кого увидеть.
Вера попросила коллегу – Лену, которая работала в читальном зале – показать, кто берёт детские книги.
– Детские? – Лена удивилась. – Ты же знаешь, у нас в основном мамы с детьми. Но есть один... Григорий Павлович Соколов. Он ходит сюда уже лет пять. Каждую среду, без пропусков.
– Он берёт детские книги?
– Берёт. Сначала я думала – для внучки. Но потом... – Лена замялась. – Потом внучка перестала приходить. А он – нет. Так и берёт. «Волшебника», «Незнайку», «Карлсона». Читает прямо здесь, в зале. Часами.
– А где внучка?
Лена отвела взгляд. Поправила очки – жест, который она делала, когда нервничала.
– Умерла, – сказала она тихо. – Четыре года назад. Болела. Ей было четыре года. Как твоей Соне.
Вера почувствовала, как пол качнулся под ногами.
– Он не говорит об этом, – продолжала Лена. – Никогда. Но я знаю. Я видела некролог в газете тогда. «Алёна Соколова, 4 года». И фото – маленькая девочка с косичками.
Вера стояла между стеллажами и смотрела в пустоту. Соня рядом листала книжку с картинками, не слыша разговора.
Григорий Павлович потерял внучку. Четырёхлетнюю. И приходит сюда – каждую среду, пять лет подряд – потому что здесь они были вместе.
И Соня – её Соня, которая тоже потеряла, которая тоже одна – нашла его записку. И он ответил.
– Когда он обычно приходит? – спросила Вера.
– К десяти. Как часы.
Было девять сорок пять.
***
Дверь библиотеки скрипнула в десять ноль две.
Вера стояла у стеллажа с детективами – отсюда был виден вход. Соня сидела на скамеечке с книгой, болтала ногами.
Вошёл мужчина. За семьдесят – это было видно сразу. Старое пальто, серый шарф, шапка-ушанка. Походка медленная, с паузой перед каждым шагом. Как у человека, который никуда не торопится.
Он кивнул Лене за стойкой – коротко, привычно. Она улыбнулась в ответ.
Потом направился к детскому отделу.
Вера следила за ним. Он шёл между полками – уверенно, не глядя по сторонам. Знал этот путь наизусть.
Остановился у полки с зелёными корешками. Протянул руку. Взял «Волшебника Изумрудного города».
Заглянул за книгу.
Вера видела, как изменилось его лицо. Там не было записки. Соня не успела положить новую – они пришли слишком рано.
Он стоял, держа книгу, и смотрел на пустое место за ней. Плечи опустились. Рука с книгой замерла.
И Вера поняла – он ждал. Он надеялся. Эти записки были для него... чем? Связью? Смыслом?
Соня подняла голову от своей книжки. Посмотрела на мужчину у полки. Вера увидела, как расширились глаза дочери.
– Мама, – прошептала Соня. – Это он.
Григорий Павлович обернулся на звук.
Увидел девочку. Синие резинки. Две тонкие косички. Худенькая, коленки торчат острыми углами из-под платья.
Он замер.
– Соня? – спросил он тихо. Голос хриплый, севший.
Она кивнула. Встала со скамеечки. Книжка осталась лежать.
– Это я, – сказала она. – Я – Соня. Которая пишет записочки.
Григорий Павлович опустился на скамеечку. Та же, что скрипела тогда, когда он нашёл первую записку. Скрипнула снова.
– Я знаю, – сказал он. – Я тебя сразу узнал. По резинкам. Ты писала – синие, любимые.
Вера подошла ближе. Ноги несли сами.
– Григорий Павлович?
Он поднял голову. Вера увидела его глаза – серые, усталые, но тёплые. Глаза человека, который очень долго был один и вдруг увидел кого-то живого.
– Вы – мама Сони?
– Да. Я Вера.
– Она... – он замолчал. Сглотнул. Потом продолжил: – Она замечательная девочка. Ваша Соня. Очень.
– Почему вы ей отвечали?
Григорий Павлович долго молчал. Соня подошла к нему, встала рядом. Не касаясь. Просто рядом.
– У меня была внучка, – сказал он наконец. – Алёнка. Ей было четыре года. Она умерла четыре года назад.
Вера кивнула. Она уже знала – от Лены. Но слышать от него самого было другое.
– Мы приходили сюда каждую среду. Она любила эту книгу. – Он показал на «Волшебника». – Я читал ей вслух. Разными голосами. Страшила – глуповато, Железный Дровосек – звонко...
– Трусливый Лев – с дрожью, – подхватила Соня.
Григорий Павлович посмотрел на неё. Глаза блеснули.
– Откуда ты знаешь?
– Вы писали. В записке. Что любите менять голоса.
Он кивнул медленно.
– Когда я нашёл вашу записку... Сонину записку... – он поправился, – мне показалось... – Голос сорвался. Он откашлялся. – Мне показалось, что это Алёнка. Что она где-то здесь. Что она просто выросла. И пишет мне.
Вера села рядом с ним на скамейку. Места хватило – скамейка была низкая, для детей, но они вдвоём поместились.
– Мой муж, – сказала она, – отец Сони, умер три года назад. Он оставлял мне записки в книгах. Соня откуда-то узнала. Я рассказала ей когда-то, давно. И она решила делать так же. Я думала – это игра. Детская фантазия.
– Это не игра, – сказала Соня.
Оба взрослых повернулись к ней.
– Папа прятал записочки, потому что любил, – сказала девочка. – Мама рассказывала. И я тоже хотела так. Чтобы кто-то нашёл. И улыбнулся.
Григорий Павлович протянул руку. Остановился на полпути. Посмотрел на Веру – можно?
Она кивнула.
Он положил ладонь на Сонину макушку. Легко. Как на что-то очень хрупкое. Очень драгоценное.
– Я порадовался, – сказал он. – Очень. Ты даже не представляешь, как.
***
Лена принесла им чай в бумажных стаканчиках и поставила три стула в закутке между стеллажами. Здесь было тихо. Пахло бумагой и немного – пылью.
Григорий Павлович рассказывал про Алёнку. Как она любила собирать жёлуди – только круглые, ровные, без шляпок. У неё была целая коробка таких желудей, и она пересчитывала их каждый вечер. Как называла голубей «гулями» и пыталась их погладить – и однажды один позволил, сел ей на плечо, и она замерла, боясь спугнуть. Как просила читать «Волшебника» по десять раз подряд и знала наизусть песенку про дорогу из жёлтого кирпича.
Вера рассказывала про Сашу. Как он пел в душе – всегда одну и ту же песню, «Звезда по имени Солнце», и соседи снизу стучали в потолок, а он только громче пел. Как учил Соню, совсем крошечную, держать ложку – и она выбросила ложку и схватила его за палец. Как он сказал: «Ну и ладно. Палец вкуснее». Как оставлял записки везде – в книгах, в карманах, однажды приклеил на зеркало в ванной, и она увидела, когда чистила зубы, и смеялась с пастой во рту.
Соня слушала. Тихая, внимательная. Пила чай маленькими глотками, держа стаканчик обеими руками.
– Григорий Павлович, – сказала она вдруг. – А вы придёте к нам в гости?
Он растерялся. Посмотрел на Веру.
– Соня, – начала она.
– Пожалуйста, – сказала дочь. – Я покажу вам Тотошку. Он правда похож на Тотошку из книжки. Только серый. И толстый. И ухо у него рваное, он подрался когда-то. Но он добрый.
– Соня...
– Мам, ну пожалуйста.
Вера посмотрела на Григория Павловича. Он сидел тихо, опустив глаза. Руки сложены на коленях – большие руки учителя, которые тридцать лет писали мелом на доске.
– Приходите, – сказала Вера. – На чай. Если хотите. В субботу. Или в воскресенье.
Он поднял голову.
– Вы серьёзно?
– Серьёзно.
Он молчал долго. Потом кивнул.
– Хочу.
***
На выходе из библиотеки Григорий Павлович остановился у стойки выдачи.
– Лена Михайловна, – сказал он. – Можно мне взять эту книгу?
Он показал «Волшебника Изумрудного города». Зелёная обложка, потёртая на углах.
– Конечно, Григорий Павлович. Как обычно?
– Нет. – Он помолчал. – Насовсем. Я хочу... подарить её. Можно?
Лена посмотрела на него – внимательно, с пониманием.
– Эта книга списана давно, – сказала она. – Берите.
Григорий Павлович взял книгу. Подошёл к Соне.
– Это тебе.
Соня посмотрела на обложку. Потом на него.
– Насовсем?
– Насовсем. Она твоя.
Соня прижала книгу к груди. Так же, как прижимала первую записку с ответом.
– Спасибо, – сказала она. – Это самый лучший подарок. Самый-самый.
Григорий Павлович улыбнулся. Морщины на лице сложились по-другому – не грустно, а тепло. Вера подумала: наверное, он давно так не улыбался.
– Знаешь что, – сказал он. – Давай напишем записку. Вместе. И спрячем в другую книгу. Для кого-нибудь ещё.
Соня подняла голову.
– Чтобы кто-то нашёл и улыбнулся?
– Именно.
Она взяла его за руку. Маленькая ладошка в большой сухой ладони.
– Давайте. Только вы напишите. У вас буквы красивее.
Они подошли к стеллажу. Григорий Павлович достал из кармана блокнот и ручку – ту самую, синюю с золотым колпачком.
– Что напишем?
Соня задумалась.
– «Привет», – сказала она. – «Меня зовут Соня. А моего друга зовут Григорий Павлович. Мы оба любим книжки. А ты?»
Он написал. Почерк ровный, учительский.
– А ещё, – добавила Соня, – напишите: «Если найдёшь эту записку – значит, ты тоже любишь книги. И значит, мы уже друзья».
Григорий Павлович дописал. Сложил листок вчетверо.
– Куда спрячем?
Соня огляделась. Показала на полку.
– Вон туда. «Приключения Незнайки». Это тоже хорошая книжка.
Они вместе засунули записку за книгу. Аккуратно, чтобы не выпала.
Вера стояла рядом и смотрела на них. На свою дочь – худенькую, с острыми коленками, с двумя косичками, перехваченными синими резинками. На старика – седого, в старом пальто, с руками учителя и глазами человека, который потерял всех, кого любил.
Они стояли рядом – высокий и маленькая – и смотрели на полку, куда только что спрятали записку.
– Пойдёмте, – сказала Соня. – Тотошка ждёт.
Она взяла Григория Павловича за правую руку. Веру – за левую.
И они пошли – втроём, по февральскому снегу, мимо сугробов и припаркованных машин, к дому, где ждал толстый серый кот с рваным ухом.
Записка осталась за книгой.
Кто-то найдёт. Кто-то прочитает. Кто-то – может быть – улыбнётся.
Как улыбалась мама, когда находила папины записки.
Как улыбался Григорий Павлович, когда читал Сонины каракули.
Как улыбалась сейчас Вера, глядя на дочь и старика, идущих рядом.
Записка. Простой листочек из блокнота, сложенный вчетверо.
Иногда этого достаточно.