– Значит, так, Ань, решай: или мы едем к моим, или я через суд докажу, что имею право на половину этого твоего золотого гнезда. И на дочку тоже. Ты же одна не потянешь.
Его голос был спокоен, деловит, как будто он обсуждал не нашу жизнь, а смету на ремонт. А я стояла, прижимая к груди Катю, и думала, что самое страшное – это не даже его слова. Самое страшное – это как он смотрел на мою дочь. Как на вещь. Как на актив. Тогда, три года назад, он смотрел на меня точно так же, а я, дура, принимала этот взгляд за любовь.
А началось всё так обыденно.
Я тогда работала над проектом квартиры в новостройке на Пресне, и заказчица вечно что–то меняла. То ей не та плитка в ванной, то цвет стен не подходит. В общем, ремонт затянулся. Мастера менялись, и в очередной раз бригадир привёл нового человека. Виктор. Высокий, широкоплечий, с такими крепкими рабочими руками и открытой улыбкой. Он сразу показался мне каким–то настоящим. Не то слово. Живым. В моём мире, где все клиенты улыбаются через силу и считают каждую копейку, претендуя на роскошь, он выглядел глотком свежего воздуха.
Мне тогда было тридцать восемь. Я жила одна в трёшке у метро Краснопресненская, которую купила сама, своими руками, вернее, своими проектами. Десять лет работы, бессонных ночей с эскизами, нервных переговоров с поставщиками. Квартира была моей крепостью. Светлая, с высокими потолками, с огромным окном в гостиной, через которое вечером лился золотистый свет. Я обставила её так, как хотела, без оглядки на чужое мнение. Белый диван, который все считали непрактичным. Книжные полки во всю стену. Мягкий ковёр, на котором я любила сидеть с ноутбуком, когда работала допоздна.
Отношения у меня не складывались. Был брак, давно, лет пятнадцать назад, но он развалился быстро и буднично. Потом пара романов, которые заканчивались ничем. Мужчины либо пугались моей самостоятельности, либо хотели, чтобы я бросила работу и занялась ими. Я не бросала. Мама, Людмила Петровна, регулярно намекала, что часики тикают, что неплохо бы внуков, что карьера карьерой, но женщина без семьи – это неправильно. Я отмахивалась, но где–то внутри, если честно, было пусто.
Виктор появился в моей жизни в апреле. Помню, как он зашёл в ту квартиру на объекте, огляделся и присвистнул.
– Ничего себе вы тут развернулись. Это ж сколько денег угрохать надо на всё это? – сказал он, кивнув на мраморные панели, которые только что привезли.
– Не угрохать, а вложить, – поправила я, улыбнувшись. – Красота требует вложений.
Он посмотрел на меня внимательно, и я почувствовала, как что–то тёплое шевельнулось в груди. Глаза у него были светлые, серо–голубые, и в них читалось какое–то любопытство. Не похоть, не расчёт. Интерес.
Мы разговорились. Оказалось, он из Вологодской области, из деревни, название которой я даже выговорить не могла с первого раза. Приехал в Москву пять лет назад, жил в общежитии с ещё четырьмя мужиками, работал на стройках. Говорил просто, без прикрас, и мне это нравилось. Он рассказывал про деревню, про то, как там тихо, как летом пахнет сеном, как бабушка пекла пироги с черникой. Я слушала и думала, что это так далеко от моей жизни, что почти экзотика.
Он начал ухаживать сразу. Приносил кофе по утрам, когда я приезжала на объект. Не из автомата, а нормальный, из кафе, которое было в соседнем доме. Спрашивал, не нужно ли что–то донести, помочь. Был внимателен, но ненавязчив. Я оттаивала. После работы мы стали гулять. Он водил меня в простые места: в парк Горького, в маленькое кафе «У Марины» на Арбате, где готовили отличные блины. Я привыкла к дорогим ресторанам, где обслуживание выверено до секунды, а тут была душевность. Он смеялся громко, шутил, и я рядом с ним чувствовала себя легко.
Через месяц он поцеловал меня. Мы стояли на набережной, солнце садилось, и вода была розовая от заката. Он обнял меня, притянул к себе, и я не сопротивлялась. Поцелуй был долгий, уверенный. Я давно не чувствовала себя желанной.
Ещё через две недели он переночевал у меня. Потом ещё раз. Потом стал оставаться на выходные. Я не заметила, как он начал перевозить свои вещи. Сначала зубная щётка. Потом смена одежды. Потом он сказал, что в общежитии невыносимо, что соседи шумят, что ему тяжело. Я предложила ему пожить у меня. Временно, конечно. Пока не найдёт что–то своё. Он согласился с благодарностью, которая казалась искренней.
Первые месяцы были хорошими. Он готовил ужины, простые, но вкусные: картошка с мясом, супы, какие–то деревенские запеканки. Говорил, что научила мать, что в деревне по–другому не выживешь. Я приходила с работы уставшая, а дома уже пахло едой, и это было приятно. Он массировал мне плечи, когда я сидела над проектами, целовал в макушку. Говорил, что я слишком много работаю, что надо бы отдыхать. Я отмахивалась, но было приятно, что кто–то заботится.
Мама приезжала из Подмосковья раз в месяц. В первый раз, когда увидела Виктора, насторожилась. Мы сидели на кухне, пили чай, и она смотрела на него оценивающе.
– Анечка, а он у тебя кто? Жених? – спросила она прямо, когда он вышел покурить на балкон.
– Мам, ну какой жених. Живём вместе пока. Посмотрим, – ответила я, чувствуя раздражение.
– Посмотрим–посмотрим, – проворчала она. – А он вообще работает–то? Или ты его содержишь?
– Мам, он мастер, работает на стройках. Зарабатывает нормально.
Она поджала губы, но промолчала. А Виктор, когда вернулся, был обходителен с ней, даже галантен. Помог донести сумки, когда она уезжала, но я видела, как он потом скривился.
– Твоя мамаша та ещё штучка, – сказал он, когда мы остались одни. – Смотрит на меня, как на вора.
– Она просто переживает, – оправдала я. – Она меня одну растила, отец рано умер. Она всегда такая.
– Ну–ну, – усмехнулся он. – Только не обижайся, но мне кажется, она тебя держит на коротком поводке. Ты взрослая женщина, а она командует.
Я не ответила, но осадок остался.
Летом мы поехали к его родителям в деревню. Я согласилась, потому что он так просил, говорил, что мать хочет меня увидеть, что это важно для него. Деревня оказалась крошечной, домов двадцать, половина заброшенных. Его родители жили в покосившемся доме с огородом. Мать встретила меня настороженно, отец вообще почти не разговаривал. Они смотрели на меня, как на инопланетянку. Я была в джинсах и лёгкой блузке, с маникюром, в солнечных очках. Там все женщины ходили в застиранных платьях и резиновых сапогах.
Мать накрыла стол, всё было жирное, тяжёлое. Я ела из вежливости, хотя желудок сжимался. Они спрашивали, чем я занимаюсь, и когда я объясняла про дизайн интерьеров, переглядывались. Мать Виктора сказала:
– Ну, это, конечно, хорошо, что ты при деле. Только вот детей когда рожать будешь? Витя уже не мальчик, ему семья нужна.
Я чуть не поперхнулась чаем. Виктор засмеялся, обнял меня за плечи.
– Ма, не торопи. Всё будет.
Но мне стало не по себе. Я поняла, что для них я уже невеста, уже часть их планов. А я–то думала, мы просто встречаемся.
Обратно в Москву ехали молча. Я смотрела в окно, и мне казалось, что я вижу пропасть между нами. Он из одного мира, я из другого. Но потом он взял меня за руку, сказал, что любит, что ему плевать на разницу, что главное – мы вместе. И я поверила. Хотела верить.
Осенью что–то начало меняться. Сначала по мелочам. Он стал комментировать мою работу. Говорил, что я слишком много сижу за компьютером, что это вредно для глаз, для спины. Что я зарабатываю деньги, не напрягаясь, не как он, который горбатится на стройке.
– Вот я целый день таскаю эти мешки, спину срываю, а ты тут кнопки нажимаешь, и тебе платят, – бросил он однажды, когда я отказалась идти с ним в кино, потому что доделывала проект.
– Витя, это не просто кнопки. Это годы обучения, опыт, клиентская база, – попыталась объяснить я.
– Ага, конечно. Ты у нас умная, а я дурак деревенский.
Он вышел, хлопнув дверью. Я сидела, растерянная. Это был первый раз, когда он так со мной говорил.
Он начал критиковать мои привычки. Говорил, что я трачу слишком много на еду, на косметику, на одежду. Что можно покупать в обычных магазинах, а не в этих ваших бутиках. Я оправдывалась, говорила, что это мои деньги, что я работаю. Он кивал, но в глазах было что–то колкое.
Однажды я устроила ужин для своих друзей. Света и Олег, мы дружили ещё со студенческих лет. Виктор был угрюм весь вечер, почти не разговаривал. Когда они ушли, он выдал:
– Твои друзья – снобы. Смотрели на меня, как на прислугу.
– Витя, это неправда. Они нормальные люди.
– Нормальные, – передразнил он. – Они говорят о каких–то выставках, о вине, о поездках. Они думают, что я тупой, потому что работаю руками.
– Никто так не думает!
– Не ври себе, Аня. Ты и сама так думаешь. Ты со мной, потому что тебе нравится играть в Золушку наоборот.
Его слова били больно. Я не знала, что ответить. Может, в них была доля правды? Может, я действительно смотрела на него свысока? Я начала сомневаться в себе.
Мама приехала на мой день рождения в ноябре. Я устроила небольшой праздник дома. Виктор опять был мрачным. Мама подарила мне деньги в конверте, сказала, что пусть куплю себе что–то красивое. Виктор, когда она ушла, сказал:
– Она что, думает, ты без неё пропадёшь? Взрослая баба, а всё у мамы на крючке.
– Витя, она просто хотела сделать приятное.
– Да ладно. Она тебя контролирует. Звонит каждый день, спрашивает, что да как. Не даёт тебе жить своей жизнью.
Я задумалась. Действительно, мама звонила часто. Спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Но разве это плохо?
– Может, тебе стоит поставить её на место, – предложил Виктор. – Сказать, что у тебя своя жизнь.
Я не стала этого делать, но звонить маме стала реже. И когда она обижалась, чувствовала себя виноватой.
Зимой Виктор потерял работу. Сказал, что бригадир его подставил, свалил на него чужой косяк. Он злился, много курил, сидел дома. Я предложила помочь найти новую работу, но он отмахивался. Говорил, что сам разберётся, что не маленький. Но недели шли, а он не искал. Я стала платить за всё: продукты, коммуналку, его сигареты. Он не возражал.
Однажды я осторожно спросила:
– Витя, может, тебе резюме разослать? Я помогу составить.
– Ты что, намекаешь, что я бездельник? – взорвался он. – Я пять лет пахал, а ты сейчас в одну секунду вычеркиваешь всё!
– Я не это имела в виду...
– Да? А что? Что я тебе надоел? Что сидишь на шее?
Он ушёл хлопнув дверью, а я осталась с комом в горле.
Через неделю он нашёл работу. Но стал приходить поздно, пах алкоголем. Говорил, что с парнями посидели, что расслабиться надо. Я молчала.
В феврале я поняла, что беременна. Тест показал две полоски, и я сидела на полу в ванной, не зная, радоваться или плакать. Мне было тридцать девять. Часы тикали, как говорила мама. Я хотела ребёнка. Но с Виктором? Сейчас?
Я сказала ему вечером. Он сидел на диване, смотрел телевизор. Я села рядом, взяла его за руку.
– Витя, я беременна.
Он не сразу отреагировал. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах не было радости. Было что–то похожее на расчёт.
– Ты уверена?
– Да. Тест сделала. Завтра пойду к врачу.
Он кивнул, отвернулся к телевизору.
– Понятно.
Вот и всё. Никаких объятий, никаких слов поддержки. Просто "понятно".
Я ходила к врачу одна. Встала на учёт, начала пить витамины. Виктор делал вид, что ничего не происходит. Не спрашивал, как я себя чувствую, не интересовался сроками, анализами. Я пыталась заговорить с ним об этом, но он уходил от разговора. Говорил, что устал, что не до того.
Однажды я не выдержала.
– Витя, мы вообще будем обсуждать это? Ребёнок же наш общий.
Он посмотрел на меня холодно.
– Это ты решила его оставить. Я не говорил, что готов.
У меня земля ушла из–под ног.
– То есть ты хочешь, чтобы я избавилась?
– Я не говорю, что хочу. Я говорю, что не готов к отцовству. У меня нет денег, нет нормальной работы. А ты, похоже, всё решила за меня.
– Витя, ты же сам говорил, что хочешь семью!
– Семью, да. Но не так. Не когда я на мели, а ты командуешь парадом.
Я заплакала. Он не подошёл, не обнял. Просто встал и ушёл в другую комнату.
Мама, когда я рассказала ей по телефону, сначала молчала. Потом сказала:
– Анечка, я тебя поддержу. Что бы ты ни решила. Но подумай хорошо. С таким мужчиной тебе будет тяжело.
Я обиделась. Сказала, что Виктор просто переживает, что он справится. Мама вздохнула и больше ничего не говорила.
Живот начал расти. Я работала из дома, клиенты были лояльны. Виктор приходил всё позже, иногда не ночевал вообще. Говорил, что у друга на диване остался, что выпили, не хотел меня будить. Я чувствовала, как он от меня отдаляется, и пыталась держаться. Думала, что когда ребёнок родится, всё изменится.
В мае, когда срок был уже пять месяцев, он пришёл вечером трезвый. Сел напротив меня, серьёзный.
– Ань, нам надо поговорить.
Я кивнула, сжав руки на животе.
– Слушаю.
– Я тут подумал. Ребёнку нужен свежий воздух, нормальное воспитание. В Москве что? Грязь, суета, пробки. Моя мать согласна вас взять. Поедете к нам в деревню после родов. Там и растить будем.
Я не поверила своим ушам.
– Витя, ты о чём? Я не могу бросить работу, переехать в деревню. У меня здесь жизнь, клиенты, квартира.
– Квартира никуда не денется. Сдашь её, будут деньги. А работать можно и удалённо, ты же сама говорила.
– Но я не хочу жить в деревне! Там нет ничего, Витя. Ни больниц нормальных, ни школ, ничего!
Он нахмурился.
– Значит, моё детство было ничем? Я вырос нормальным человеком.
– Я не это имела в виду...
– Нет, ты именно это имела в виду. Что я какой–то недоделанный, потому что деревенский. А твоя дочь должна расти в тепличных условиях, с няньками и гувернантками.
– У меня не будет никаких нянек! Но я хочу, чтобы ребёнок рос здесь, где я могу работать и обеспечивать её!
Он встал, прошёлся по комнате.
– Понятно. Значит, моё мнение тебя не волнует.
– Волнует, но...
– Никаких "но", Аня. Или ты едешь к моим, или мы расходимся. Я не хочу растить ребёнка в этом городе.
Я смотрела на него, и мне было страшно. Как он может ставить такие условия? Как он может требовать, чтобы я бросила всё?
– Витя, давай подумаем, найдём компромисс...
– Нет компромиссов. Решай.
Он ушёл. В тот вечер не вернулся. Не вернулся и на следующий день. Я звонила, он не брал трубку. Я была на седьмом месяце, одна, в пустой квартире, и мне казалось, что мир рушится.
Через три дня он вернулся, забрал свои вещи. Я пыталась его остановить, просила поговорить, но он был ледяным.
– Я всё решил, Ань. Мне не нужна такая жизнь. Ты можешь справляться сама, ты же у нас самостоятельная.
– А как же ребёнок? Ты отец!
– Отец? – он усмехнулся. – Я не уверен, что хочу им быть. Может, это вообще не моё.
Его слова резанули, как нож. Я не успела ответить, он захлопнул дверь.
Я родила Катю в августе. Мама была рядом, держала меня за руку. Роды были тяжёлыми, но когда мне положили на грудь этот маленький тёплый комочек, я поняла, что всё неважно. Виктор не важен. Важна только она. Моя дочка.
Мама помогала первые месяцы. Она переехала ко мне, готовила, убиралась, сидела с Катей, пока я отсыпалась. Я была ей благодарна и чувствовала вину за то, что отдалилась когда–то.
– Мам, прости, – сказала я однажды ночью, когда мы сидели на кухне, а Катя спала.
– За что, доченька?
– За то, что не слушала тебя. Ты ведь видела, кто он такой.
Она погладила меня по руке.
– Аня, ты взрослая. Ты имеешь право на ошибки. Главное, что ты справилась.
Но я не справилась. Я думала, что справилась, пока он не вернулся.
Кате было четыре месяца. Я только начала понемногу работать, брала небольшие проекты. Дверь позвонила вечером. Я открыла, и на пороге стоял Виктор. Он выглядел хорошо, даже лучше, чем когда ушёл. Одет прилично, побрит.
– Привет, Ань. Можно войти?
Я хотела захлопнуть дверь, но он поставил ногу.
– Пять минут. Просто поговорить.
Я пропустила его, держась за косяк. Он прошёл в гостиную, огляделся. Катя спала в коляске у окна. Он подошёл, посмотрел.
– Похожа на меня, – сказал он.
Я молчала. Он сел на диван, как будто это всё ещё его дом.
– Я пришёл поговорить серьёзно. Я подумал, и решил, что хочу участвовать в жизни дочери.
У меня сжалось всё внутри.
– Витя, ты ушёл. Ты отказался от неё, от меня.
– Я был не готов тогда. Сейчас я изменился. Хочу быть отцом.
– И что ты предлагаешь?
Он наклонился вперёд, сцепив руки.
– Я хочу, чтобы мы зарегистрировали отцовство. Официально. И чтобы ты признала, что мы вели совместное хозяйство. Это важно.
Я не сразу поняла, к чему он клонит.
– Зачем это всё?
– Затем, что у меня есть права. И на дочь, и на имущество, которое мы нажили вместе.
Вот оно. Вот зачем он пришёл. Не за Катей. За квартирой.
– Витя, ты шутишь? Какое совместное имущество? Квартира моя, я купила её до тебя!
– Но я жил здесь. Три года. Вёл хозяйство, делал ремонт. По закону я могу претендовать.
Я засмеялась, хотя хотелось плакать.
– Ты делал ремонт? Ты полгода на диване сидел, пока я работала!
Он пожал плечами.
– Это ты так говоришь. А я могу доказать обратное. У меня свидетели.
– Какие свидетели?
– Да какая разница. Ань, не усложняй. Давай по–хорошему. Я не требую половину. Пусть будет треть. И официальное отцовство. Чтобы я мог видеться с дочерью.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который приносил мне кофе? Где тот, кто целовал меня на набережье? Его никогда не было. Был только этот. Холодный, расчётливый. Который видел во мне, в моей дочери только выгоду.
– Убирайся, – сказала я тихо.
Он встал, поправил куртку.
– Хорошо. Тогда через суд. Учти, Аня, я настроен серьёзно. И без официального отцовства ты не получишь от меня ни копейки алиментов. А с ним, получишь, но я получу права. В том числе на встречи с ребёнком, на участие в его жизни. И на долю в квартире, потому что мы жили вместе как семья.
Он ушёл, а я рухнула на диван. Катя заворочалась в коляске, захныкала. Я взяла её на руки, прижала к себе, и слёзы полились сами.
На следующий день я поехала к адвокату. Нашла женщину, Ирину Валерьевну, которая специализировалась на семейных делах. Рассказала всё. Она слушала, записывала, кивала.
– Анна Сергеевна, ситуация сложная, но не безнадёжная, – сказала она, когда я закончила. – Во–первых, квартира оформлена на вас до начала отношений, это ваша собственность. Доказать, что он имеет на неё право, будет очень трудно. Но он может попытаться через суд признать, что вёл совместное хозяйство, вкладывался в ремонт, улучшение жилья. Есть ли у вас доказательства обратного?
Я задумалась.
– Я платила за всё сама. У меня есть выписки по счетам, чеки.
– Отлично. Это поможет. Во–вторых, отцовство. Если он подаст на установление отцовства и экспертиза подтвердит, он получит права. Но это не значит, что он автоматически получит долю в квартире. Это разные вещи.
– А если он потребует встреч с ребёнком?
Она вздохнула.
– Если суд установит отцовство, он будет иметь право на общение с дочерью. Но вы можете подать встречный иск об ограничении этих прав, если докажете, что он опасен для ребёнка или не участвовал в её жизни.
Я кивнула, чувствуя, как в груди разгорается не страх, а злость. Тяжёлая, жгучая злость. Он думал, что я испугаюсь? Что отдам ему свою жизнь, свою дочь, свой дом? Он ошибся.
Прошло две недели. Виктор не объявлялся. Я почти успокоилась, думала, что он передумал. Но потом пришло уведомление из суда. Он подал иск. На установление отцовства и на признание совместного имущества.
Я сидела на кухне, держа бумагу в руках, и Катя сопела в своей кроватке. Мама варила суп, гремела кастрюлями.
– Аня, ты чего такая? – спросила она, обернувшись.
Я протянула ей бумагу. Она прочитала, побледнела.
– Сволочь, – выдохнула она. – Анечка, не переживай. Мы с этим справимся.
Я кивнула. Но внутри меня уже ничего не дрожало. Я была готова.
Судебные заседания начались через месяц. Виктор пришёл с адвокатом, молодым парнем в дешёвом костюме. Я с Ириной Валерьевной. Мы сидели по разные стороны зала, и я не смотрела на него.
Его адвокат говорил, что Виктор признаёт дочь, хочет участвовать в её жизни, что он имеет право. Что они жили вместе три года, вели совместное хозяйство, что он вкладывался в ремонт квартиры, покупал мебель.
Ирина Валерьевна предоставила выписки из банка. Все платежи за коммуналку, за ремонт, за мебель шли с моего счёта. Виктор не мог предъявить ни одного чека, ни одного доказательства. Его адвокат заикался, пытался давить на эмоции, говорил про семью, про ребёнка. Судья слушала молча.
Экспертиза ДНК подтвердила, что Виктор отец Кати. Ему установили отцовство, но в части имущества отказали. Суд постановил, что квартира моя, что доказательств совместного вложения нет. Виктору разрешили встречи с дочерью, но только в моём присутствии, учитывая её малый возраст.
Когда огласили решение, я не почувствовала облегчения. Только усталость. Виктор встал, бросил на меня взгляд, полный злости, и вышел. Я знала, что это не конец. Он может подать апелляцию, может искать другие способы. Но сейчас, в этот момент, я выиграла.
Ирина Валерьевна пожала мне руку.
– Анна Сергеевна, вы молодец. Держитесь.
Я кивнула.
Дома мама встретила меня с Катей на руках. Дочка тянула ко мне ручки, улыбалась. Я взяла её, прижала к себе.
– Ну что, доченька? – спросила мама.
– Пока выиграли, – ответила я. – Пока.
Мама обняла нас обеих.
– Ты справишься, Анечка. Ты сильная.
Я не знала, сильная ли я. Я знала только, что буду бороться. За Катю, за свою жизнь, за свой дом. Он отнял у меня три года, заставил сомневаться в себе, в своих чувствах, в своих близких. Он играл на моём одиночестве, на моём желании быть любимой. Это были токсичные отношения, и я не сразу поняла это. Не сразу увидела манипулятора, который прятался за маской простого, честного парня.
Но теперь я видела. И я не собиралась отступать.
Недели сменялись одна другой. Виктор не появлялся, не просил встреч с Катей. Я работала, восстанавливала клиентскую базу, ночами сидела над проектами, когда дочка спала. Мама помогала, и между нами стало теплее, чем когда–либо. Я поняла, как много потеряла, когда отдалилась от неё.
Однажды вечером, когда Катя уже спала, а мама вернулась к себе в Подмосковье, я сидела на кухне с чашкой чая. За окном шёл снег, первый в этом году. Я смотрела на снежинки и думала о том, как легко можно разрушить свою жизнь. Как один человек может войти в неё, перевернуть всё, а потом уйти, оставив руины.
Но руины можно расчистить. Можно начать строить заново.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.
"Аня, это я. Давай встретимся. Поговорим нормально. Без адвокатов."
Я смотрела на экран, и во мне не было ни страха, ни жалости. Только холодное спокойствие.
Я набрала ответ: "Нет."
Удалила номер. Заблокировала.
Из детской донёсся тихий всхлип. Катя. Я встала, пошла к ней, взяла на руки. Она затихла, уткнувшись мне в плечо. Тёплая, родная. Моя.
Я вернулась на кухню, села в кресло у окна, держа её. Снег шёл всё сильнее, укрывая город белым одеялом. И мне казалось, что с каждой снежинкой что–то старое, больное уходит. Я не знала, что будет дальше. Может, Виктор ещё попытается что–то предпринять. Может, он исчезнет навсегда. Может, годы спустя Катя спросит про отца, и мне придётся объяснять, как и почему всё так вышло.
Но сейчас, в эту минуту, я была здесь. Я была целой. Я была с дочерью. И этого было достаточно.
Я посмотрела на Катю. Она спала, её крошечная ладошка сжимала мой палец. И я подумала, что когда–нибудь расскажу ей эту историю. Не для того, чтобы напугать или предостеречь. А для того, чтобы она знала: ошибки можно исправить. Из ловушки можно выбраться. И что любовь, настоящая любовь, не требует жертв, не ломает, не унижает.
А та, что требует, это не любовь. Это торговля. И в этой торговле я чуть не потеряла себя.
Но я выбралась. Пока.
Снег продолжал падать за окном, и я сидела, качая дочь, и думала о том, что завтра снова будет день. И я встану, накормлю Катю, сяду за компьютер, приму звонок от клиента. Жизнь продолжится. Моя жизнь. Та, которую я выбрала. Та, за которую я буду бороться, сколько бы это ни потребовало сил.
Телефон снова завибрировал. Я взглянула на экран. Мама.
"Аня, как дела? Катюша спит?"
Я улыбнулась и набрала ответ.
"Спит, мам. Всё хорошо."
И на секунду мне показалось, что это правда. Что всё действительно хорошо.
Или будет. Когда–нибудь.