— Твоя жена слишком много о себе возомнила, сынок. Посмотри на неё: стоит, как королева в изгнании, и думает, что мы не видим её дешёвую манипуляцию. Беременность — это не болезнь, и уж точно не повод лишать мать законного комфорта, — голос Элеоноры Витальевны звучал бархатно, но в этом бархате прятались стальные иглы.
Алина замерла у приоткрытой двери кухни. В руках она сжимала стопку идеально отглаженных рубашек мужа — тех самых, которые свекровь называла «лицом семьи». Только что, минуту назад, она собиралась зайти и радостно объявить, что врач подтвердил: угроза миновала, малыш развивается нормально. Но теперь эти слова застряли в горле колючим комом.
— Мам, ну она правда плохо себя чувствовала, — голос Кирилла звучал вяло, неуверенно. Так оправдывается школьник, которого застукали за курением, но который не хочет сдавать подбившего его друга. — Врач сказал нужен покой...
— Врач! — фыркнула свекровь. Алина живо представила, как Элеонора Витальевна сейчас закатывает свои идеально накрашенные глаза. — Эти врачи в платных клиниках найдут у тебя родильную горячку, даже если ты мужчина, лишь бы вытянуть деньги. Кирилл, ты меня расстраиваешь. Мы договаривались. Юбилей должен пройти безупречно. Это мои шестьдесят лет! Я не могу ехать в ресторан на такси, как какая-то лимита. Мне стыдно перед гостями. Тётя Люба едет из самого Саратова, Вероника с мужем — на новом «Лексусе». А я? Мать успешного сына? На «Яндекс.Комфорте»?
Алина прислонилась спиной к прохладной стене коридора. Рубашки в руках казались невыносимо тяжелыми. Разговор шел, конечно же, о деньгах. О тех самых деньгах, которые они с Кириллом откладывали полтора года на первый взнос по ипотеке. «Подушка безопасности для ребенка», — так называл это Кирилл еще месяц назад. «Мой каприз», — так называла это Элеонора Витальевна сегодня.
Конфликт назревал давно, как нарыв. Свекровь, женщина эффектная, властная, привыкшая жить на широкую ногу (в основном за счет покойного мужа, а теперь — за счет сына), искренне не понимала, зачем молодым отдельное жилье. «У меня трёхкомнатная квартира в сталинке! Потолки три двадцать! Места хоть вальс танцуй! Зачем вам клетушка в человейнике, да еще и в ипотеку? Это кабала! Живите у меня, копите, радуйтесь жизни!»
Алина согласилась переехать к свекрови год назад. Это была ошибка. Фатальная, разрушительная ошибка, которую она осознала уже через неделю, когда обнаружила, что её косметика в ванной переставлена «по фен-шую» (читай: убрана в дальний ящик), а в их с Кириллом спальню Элеонора Витальевна заходит без стука, чтобы «полить цветы» или «проверить, не душно ли».
— Мам, но мы же хотели к рождению малыша... — снова попытался возразить Кирилл.
— Что «хотели»? Влезть в долги? — перебила свекровь. Звук фарфоровой чашки о блюдце прозвенел как судейский гонг. — Кирюша, послушай меня. Ты сейчас на взлете карьеры. Тебе нужна статусная машина. Твой старый «Форд» — это позор. Как ты приезжаешь на переговоры? Партнеры тебя не воспринимают всерьез. А если ты купишь тот кроссовер, о котором мы говорили... как он называется? В комплектации «Престиж»?
— Там панорамная крыша и кожаный салон, — в голосе Кирилла появились те самые нотки, которые Алина ненавидела: детский восторг пополам с жадностью. Точно такие же, как у того мужчины, Андрея, из истории подруги, который променял семью на железо. — И матричные фары. Вид у него, конечно, бомбический.
— Вот! — торжествующе воскликнула Элеонора Витальевна. — Это инвестиция в твой имидж! А имидж — это новые контракты, это деньги. Купишь машину, начнешь больше зарабатывать, и через пару лет купите свою квартиру, если уж так приспичит. А пока поживете здесь. Комната большая, детскую кроватку поставим в углу, я даже свой комод антикварный подвину. Ради внука и потерпеть можно.
— Алина не согласится, — тихо сказал Кирилл. — Она бредит своим гнездом.
— Алина — девочка из простой семьи, она не понимает стратегического мышления, — жестко отрезала свекровь. — Ей главное — «своё». Мещанская психология. Ты мужчина, Кирилл. Ты принимаешь решения. Деньги у кого на счету? У тебя. Вот и распорядись ими грамотно. Завтра едем в салон. Сделаешь маме подарок к юбилею — привезешь на банкет на новой машине. Представь лица родственников! Тётя Люба лопнет от зависти!
Алина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Дело было даже не в машине. Дело было в том, с какой легкостью её муж, её любимый Кирилл, с которым они по ночам шептались о цвете обоев в будущей детской, сейчас предавал их общую мечту ради маминого тщеславия. Ради того, чтобы какая-то тётя Люба из Саратова «лопнула от зависти».
Она вошла в кухню. Шаги были тихими, но Элеонора Витальевна, сидевшая лицом к двери, вздрогнула. На её ухоженном лице с идеально нарисованными бровями на секунду промелькнул испуг, тут же сменившийся маской снисходительной улыбки.
— О, Алиночка! А мы тут как раз обсуждаем меню на юбилей. Ты не поверишь, цены на икру взлетели до небес!
Кирилл сидел, уткнувшись в телефон, и старательно изучал столешницу. Его уши пылали. Он не поднял глаз на жену. Трус. Обычный, бесхребетный трус.
— Я слышала, что вы обсуждаете, Элеонора Витальевна, — спокойно произнесла Алина, кладя стопку рубашек на край стола. Руки не дрожали. Странно, но гнев, который должен был сжечь её изнутри, вдруг трансформировался в ледяное спокойствие. — Вы обсуждаете, как потратить деньги, отложенные на квартиру для вашего внука, на новую игрушку для сына.
Свекровь медленно поставила чашку. Её взгляд стал колючим.
— Подслушивать некрасиво, деточка. В приличных домах так не делают.
— В приличных домах, — парировала Алина, глядя прямо в глаза этой женщине, которая планомерно разрушала их брак, — не воруют будущее у собственных детей. Кирилл, посмотри на меня.
Муж нехотя поднял голову. В его глазах читалась мука. Он был между двух огней: властной матерью, привыкшей, что мир вращается вокруг неё, и женой, которая требовала от него взросления.
— Алин, ну зачем ты так... «Воруют»... Это сильное слово, — промямлил он. — Мама дело говорит. Рынок недвижимости сейчас перегрет, ставки по ипотеке конские. А машина... Это актив. Мы сейчас возьмем её до подорожания...
— Актив, который выедет из салона и потеряет тридцать процентов стоимости? — усмехнулась Алина. — Ты себя слышишь? Ты повторяешь её слова, как попугай. Кирилл, мне через пять месяцев рожать. Куда? Сюда? В эту комнату, где нельзя даже шторы поменять без письменного разрешения твоей мамы? Где она заходит проверить, как я сложила твои трусы?
— Не утрируй! — вмешалась Элеонора Витальевна, драматично прижав руку к груди. — Я помогаю вам по хозяйству! Я забочусь о сыне, пока ты строишь из себя карьеристку. И вообще, это моя квартира. Могу заходить, куда хочу. Не нравится — дверь там.
— Вот именно, — кивнула Алина. — Не нравится. Поэтому мы и копили на своё. Кирилл, деньги на накопительном счете. Скажи ей, что мы не будем снимать их. Скажи сейчас.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник и как тикают старинные часы в коридоре — гордость Элеоноры Витальевны. Кирилл переводил взгляд с матери на жену. Элеонора Витальевна чуть приподняла бровь, безмолвно напоминая сыну, кто его вырастил, выкормил и кто здесь главная женщина.
— Алин... — начал Кирилл, и по его виноватой интонации Алина поняла всё еще до того, как он договорил. — Давай будем реалистами. Мы ещё молодые. Успеем с квартирой. А мамин юбилей... это святое. И машина нужна мне для работы. Ты же хочешь, чтобы я хорошо зарабатывал? Я... я уже заказал пропуск в автосалон на завтра.
Алина посмотрела на него так, словно видела впервые. Красивый, холеный, любящий дорогие часы и брендовые вещи. Мальчик, который так и не вырос. Он не муж. Он — аксессуар своей матери.
— Ясно, — сказала она. Внутри что-то оборвалось, тихо и безболезненно, как перегоревшая лампочка. — Значит, ты сделал выбор.
— Ой, только давай без сцен! — всплеснула руками свекровь. — Эти гормональные истерики оставь для женской консультации. Кирилл, налей мне воды, у меня от её тона давление поднялось. Ну что за невестка мне досталась, сплошное наказание...
Алина развернулась и вышла из кухни. Она не стала хлопать дверью, не стала плакать. Она пошла в спальню, достала чемодан и начала собирать вещи.
— Ты что удумала? — Кирилл появился в дверях через десять минут. Он выглядел раздраженным. — Алина, прекрати этот цирк. Куда ты пойдешь на ночь глядя? К родителям в однушку? В их хрущевку с ковром на стене?
— Лучше в хрущевку с ковром, чем во дворце с гнилью, — ответила она, бросая в чемодан зарядку от телефона. — Я подаю на развод, Кирилл.
— Из-за машины? — он искренне рассмеялся. — Ты серьезно? Ты готова разрушить семью из-за куска железа? Это же смешно! Ты просто пытаешься мной манипулировать. Мама права, ты...
— Не смей, — перебила она, резко выпрямившись. — Не смей цитировать её здесь. Ты разрушил семью не из-за машины. Ты её разрушил в тот момент, когда позволил своей матери решать, как нам жить. Ты женат на ней, Кирилл. Просто спишь со мной. Но это поправимо.
— Ты пожалеешь, — его лицо потемнело. — Ты думаешь, ты кому-то нужна с прицепом? Кому ты нужна беременная? Сейчас не Советский Союз, благородных рыцарей нет. Будешь кусать локти, когда я буду ездить на новой машине, а ты считать копейки на памперсы.
— Я сама заработаю на памперсы. Я хороший юрист, если ты забыл. А ты... ты останешься с мамой. И с её антикварным комодом. Надеюсь, он заменит тебе сына.
Алина закрыла чемодан. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она взяла сумку с ноутбуком и, не оглядываясь, прошла мимо мужа.
— Я заблокирую карту! — крикнул он ей вслед, когда она уже обувалась. — Ты не получишь ни рубля с этого счёта! Это мои деньги! Я их заработал!
— Подавись ими, — бросила она и вышла в подъезд.
Следующие полгода были адом, но это был очищающий ад. Переезд к родителям, тяжелый токсикоз, нервотрепка с разводом. Кирилл, подстрекаемый матерью, действительно попытался оставить её ни с чем. Он снял все деньги со счета в тот же вечер и купил эту проклятую машину. На суде он заявил, что накопления были его добрачным имуществом, подарком от мамы (Элеонора Витальевна принесла фиктивную расписку). Судья, уставшая женщина с перманентным макияжем, смотрела на этот цирк с нескрываемым отвращением, но закон есть закон — доказать общее происхождение денег, которые были на его карте, оказалось сложно.
Алина не сдавалась. Она работала удаленно до самых родов, брала сложные дела, составляла договоры по ночам. Злость стала её топливом. Каждый раз, когда хотелось опустить руки и разрыдаться от жалости к себе, она вспоминала торжествующее лицо свекрови и снисходительную ухмылку Кирилла. «Кому ты нужна с прицепом?» — эти слова звенели в ушах.
Она родила сына, Мишу, в обычном роддоме. Кирилл не приехал на выписку. Элеонора Витальевна позвонила один раз, чтобы сказать, что «породу не скрыть» и она надеется, что ребенок хотя бы внешне пошел в их «благородную» семью, а не в «простоватую» родню Алины. Алина молча заблокировала номер.
Прошло три года.
Алина сидела в своем кабинете. Панорамное окно выходило на центр города. Табличка на двери гласила: «Алина Сергеевна Власова, старший партнер юридического бюро». Она поправила манжет стильного бежевого жакета и взглянула на часы. Через полчаса у неё встреча с нотариусом по поводу закрытия крупной сделки с недвижимостью — она покупала квартиру. Не трехкомнатную в сталинке с маминым запахом нафталина, а просторную «евродвушку» в новом комплексе с закрытой территорией и парком для Миши.
Секретарь, милая девочка Катя, заглянула в дверь: — Алина Сергеевна, к вам посетитель. Без записи. Говорит, что ваш бывший муж. Пустить или вызвать охрану?
Алина замерла. Сердце пропустило удар — старая привычка бояться, выработанная за годы жизни с абьюзером. Но она тут же взяла себя в руки. Она больше не та испуганная девочка с чемоданом. — Пусти, Катя. Дай ему пять минут.
Кирилл вошел в кабинет, и Алина с трудом узнала в этом помятом мужчине своего некогда лощеного мужа. Он постарел. Под глазами залегли мешки, дорогой костюм (кажется, тот самый, трехлетней давности) сидел мешковато, словно он похудел. Но главное — глаза. В них исчезла та хищная уверенность хозяина жизни. Теперь там плескалась заискивающая тоска побитой собаки.
— Привет, Алин, — он неловко переминался с ноги на ногу у порога. — Шикарный офис. Ты молодец. Я слышал, ты выиграла дело у застройщика? Громкий процесс был.
— Здравствуй, Кирилл. У тебя три минуты. Зачем пришел?
Он прошел и сел в кресло для посетителей без приглашения. По привычке попытался принять вальяжную позу, но у него не вышло — плечи предательски опускались.
— Да так... Мишку хотел увидеть. Сына. Имею право, всё-таки. Я же отец. Алин, ты его прячешь. Алиментов не требуешь, на звонки не отвечаешь. Это неправильно. Ребенку нужен отец.
Алина отложила ручку Parker и сцепила пальцы в замок. — Алименты? Кирилл, ты официально безработный уже год, судя по справкам, которые приносил в суд, чтобы не платить. А Мишу ты не видел три года. Ты ни разу не поздравил его с днем рождения. Ты не знаешь, какая у него любимая игрушка, на что у него аллергия. Ты пришел не за сыном. Говори прямо.
Кирилл поморщился, словно от зубной боли. — Ты стала жесткой, Алин. Тебе это не идет. Женщина должна быть мягкой... Ладно. Дело есть. У мамы проблемы. Серьезные.
— У Элеоноры Витальевны? Что, антикварный комод поцарапался?
— Не язви. У неё микроинсульт был. Полгода назад. Ей нужен уход, лекарства. Пенсии не хватает. Я... у меня тоже сейчас сложный период. Бизнес прогорел, с партнерами не сложилось.
— Подожди, — прервала его Алина. — А где машина? Тот самый статусный кроссовер, который должен был принести тебе миллионные контракты? «Инвестиция в имидж», помнишь?
Кирилл отвел глаза. Его лицо пошло красными пятнами стыда. — Разбил я её. Год назад. Каско не продлил — денег пожалел, думал, пронесет. А ремонт насчитали такой, что... В общем, продал за бесценок на запчасти. Кредит закрыть не хватило, еще должен остался.
Алина смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме легкого удивления. Как она могла любить этого человека? Как могла плакать из-за него в подушку? Он был пустышкой. Красивой оберткой, внутри которой — вакуум.
— Значит, схема была такая: ты слушаешь маму, покупаешь машину на наши семейные деньги, оставляешь беременную жену на улице. Машина разбита, денег нет, мама больна, и ты пришел ко мне. К «мещанке» из простой семьи, которая ничего не понимает в стратегическом мышлении. Я правильно излагаю?
— Алина, ну мы же семья были! — воскликнула он, и в его голосе прорезались истеричные нотки Элеоноры Витальевны. — Я отец твоего ребенка! Ты сейчас катаешься как сыр в масле, я вижу. Неужели тебе жалко помочь? Мама, между прочим, всегда говорила, что у тебя есть хватка. Она даже скучает... иногда.
Алина медленно встала из-за стола. Она подошла к окну и посмотрела на город. Где-то там, в детском саду, гуляет её Мишка. Счастливый, любимый, не знающий, что такое быть «инвестиционным проектом» или помехой комфорту.
Мысль о том, что она может прямо сейчас выписать чек и швырнуть его в лицо Кириллу, была заманчивой. Это было бы эффектно. Но это было бы... слабостью.
Она повернулась к бывшему мужу. — Знаешь, Кирилл, я многому у вас научилась. Правда. Твоя мама дала мне отличный урок финансовой грамотности. Она учила: «Никогда не вкладывайся в убыточные активы». И «Держись подальше от токсичных людей».
— Ты называешь нас токсичными? — он вскочил.
— Сядь, — тихо сказала она, но в её голосе было столько власти, что он плюхнулся обратно. — Я не дам тебе денег. Ни копейки. Потому что любые деньги, которые попадут к тебе в руки, ты спустишь на очередной «статус» или отдашь маме на новую прихоть, даже если она при смерти. Вы не меняетесь. Вы черная дыра, Кирилл.
— Да как ты смеешь! Я в суд подам! На график встреч с ребенком! Я тебе устрою! — он начал срываться на крик, узнаваемый крик бессильного неудачника.
— Подавай, — спокойно кивнула Алина. — Мои юристы сожрут тебя с потрохами. Вспомним всё: и скрытые доходы, и фиктивные расписки мамы, и угрозы. Ты хочешь войны, Кирилл? У меня есть ресурсы на войну. У тебя их нет. У тебя нет даже машины, чтобы доехать до суда.
Кирилл сидел, тяжело дыша. Он понял. Он всё понял. Перед ним была не та девочка, которую можно запугать или разжалобить. Перед ним была скала.
— Уходи, — сказала она, возвращаясь к своему креслу. — И маме передай привет. Скажи ей, что я купила к юбилею новую квартиру. И да, тётя Люба может не переживать — завидовать ей больше некому. Вы с мамой остались одни в своем «статусном» мире. Наедине друг с другом. Это и есть ваше наказание.
Кирилл посидел еще секунду, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Сказать ему было нечего. Его мир, построенный на понтах и маминых советах, рухнул, столкнувшись с реальностью. Он встал, ссутулившись еще сильнее, и побрел к выходу. Спиной он напоминал старика.
Когда дверь за ним закрылась, Алина выдохнула. Воздух в кабинете стал чище. Она нажала кнопку селектора: — Катя, сделай мне кофе, пожалуйста. И позвони риелтору, скажи, что мы берем квартиру. И еще... узнай телефон хорошей сиделки. — Для кого, Алина Сергеевна? — Для одной пожилой женщины. Анонимно. Оплачивать буду я, но она не должна знать, от кого помощь. Просто... пусть у неё будет уход. Не ради неё. Ради меня. Чтобы я знала, что я не стала такой же, как они.
Она отпустила кнопку и улыбнулась. На душе было легко. Она победила не их. Она победила страх быть собой. И это была самая главная победа.