Филипп не сводил с Элеоноры тяжёлого, мутного взгляда. В его мире, пропитанном запахом гари и стонами раненых под Шелленбергом, не существовало святынь — только живая плоть и холодная сталь.
— Так даже проще, — прохрипел он, и пальцы, черные от въевшейся пороховой копоти, коснулись кружевного воротника её платья. — Меньше слов. Больше дела.
Он не церемонился. Одним молниеносным движением Филипп отшвырнул безвольное тело на софу, словно тряпичную куклу. Девушка не очнулась, лишь тихо застонала. Тонкая ткань лифа не выдержала и надорвалась, когда его ладонь резко рванула край вниз, обнажая бледную, как пергамент, кожу шеи и ключиц. Для него она была лишь телом — случайным, подвернувшимся под руку в этой душной библиотеке. Он цинично усмехнулся, глядя на то, как голова Элеоноры запрокинулась назад, подставляя беззащитную шею под его тяжёлое, прерывистое дыхание.
Его пальцы, грубые и мозолистые от рукояток сабель, скользнули к шнуровке. Он дёргал завязки с тем же безразличием, с каким обчищал карманы убитых французов в баварских канавах.
— Вставай, девка, — прорычал он ей в самое ухо. — Или тебе нравится, когда за тебя всё решает мужчина?
Ответом была тишина, нарушаемая лишь слабым дыханием. Губы Филиппа расплылись в похотливой улыбке, обнажая звериный оскал. В этот миг он походил на опасного хищника, застывшего над добычей. Его рука грубо рванула остатки шнуровки. Дешёвый корсаж, укреплённый ломкими ивовыми прутьями, отозвался сухим, костяным треском — дерево лопнуло, высвобождая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Филипп выпрямился и на мгновение замер, цинично разглядывая жертву. В его глазах вспыхнул маслянистый блеск — он любовался этой беззащитной наготой, контрастом между грязью собственных ладоней и чистотой её тела, которое теперь ничто не скрывало от хищного взгляда.
Внимание его зацепилось за медальон, висевший на шее девушки.
— Откуда у дешёвой девки деньги на подобные цацки? — пронеслось в голове Филиппа.
Он протянул руку, намереваясь сорвать серебро, но в ту же секунду почувствовал, как сердце в груди просто перестало биться, скованное внезапным, невыносимым холодом. Этот ледяной толчок, не оставив шанса на сопротивление, вышвырнул его в пространство комнаты, впечатав в массивные книжные полки. Тяжелые фолианты дождём посыпались на него, накрывая всё вокруг многовековой пылью.
— Какого дьявола! — заорал Филипп, пытаясь стряхнуть оцепенение. В то же мгновение глаза девушки распахнулись и засияли тем же изумрудным огнём, что и камень на её шее. Этот свет не грел — он обжигал, вытравливая из библиотеки остатки воздуха.
В коридоре послышались торопливые шаги. Тяжёлая дубовая дверь не распахнулась — она медленно, со зловещим скрипом отворилась, впуская в душную комнату струю сырого воздуха. Мистер Дженкерсон стоял на пороге. Высокий, сухой, в дорожном плаще, подбитом мехом, он казался частью теней, сгустившихся в углах. Его взгляд медленно скользнул по разгромленным стеллажам и замер на сыне.
Филипп тяжело поднимался, судорожно цепляясь пальцами за край расколотой полки. Он дышал загнанно, рывками, а в его глазах всё еще металось дикое, яростное непонимание.
— Вижу, война научила тебя лишь мародёрству, Филипп, — голос старшего Дженкерсона прозвучал пугающе ровно. — Ты вернулся в мой дом, чтобы устраивать погромы там, где требуется порядок?
— Она... она швырнула меня через всю комнату, отец! — выплюнул Филипп, яростно втискивая руки в рукава кафтана. Его голос сорвался на хрип. — Ты видел?! От этой девки разит дьявольщиной!
Филипп сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он привык, что в Баварии всё подчинялось его воле, но здесь был вынужден замереть, скованный странным бессилием.
Дженкерсон-старший отвернулся к окну. Его взгляд стал рассеянным, но под этим напускным спокойствием бурлил ледяной поток. «Медальон узнал его раньше, чем я», — эта мысль, словно удар кинжала, прошила сознание Палача. Он кожей чувствовал, как невидимая петля, затянутая слишком давно, начала медленно сжиматься на горле его рода. Ужас, о котором дед шептал отцу, а отец — ему, внезапно перестал быть старой сказкой, обретая плоть и кровь прямо здесь, под сводами этого дома.
— Она — прислуга в моем доме, Филипп, — произнёс старик, не оборачиваясь. Голос его был твёрд, но пальцы, скрытые в складках плаща, судорожно сжались, сминая дорогую ткань. — А ты — солдат и, к тому же, сын палача, не сумевший удержаться на ногах перед девчонкой. Убирайся к себе. Сейчас же. И не смей показываться мне на глаза, пока не научишься владеть собой.
В горле Дженкерсона стоял горький ком, а сердце колотилось в неровном, пугающем ритме. Хозяином дома овладел страх. Он опасался даже обернуться, чтобы снова не увидеть изумрудное сияние, знаменовавшее крах всего, что он так долго и тщательно выстраивал.
Филипп, не дождавшись иного ответа, развернулся и вышел, едва не сорвав дверь с петель. Старый Палач так и не шелохнулся, продолжая всматриваться в чёрную пустоту окна. Лишь когда ледяной сквозняк из распахнутого проёма заставил пламя лампы испуганно дрогнуть, он медленно, словно через силу, обернулся к Элеоноре. Её глаза теперь лишь слабо поблёскивали зелёным. Судорожно, до белизны в костяшках, девушка пыталась прикрыть наготу, спрятаться за ошмётками ткани и обломками ивовых пластин, жалко торчавших из разорванных швов. Дженкерсон снова сглотнул вставший в горле ком. Его руки, привыкшие к тяжести топора, сейчас заметно подрагивали.
Чтобы скрыть эту дрожь, он быстрым движением снял тяжёлый плащ и набросил его на плечи девушки. Плотное сукно, еще хранившее тепло, окутало Элеонору.
— Тише, дитя... — прошептал он, и в этом шёпоте было больше тревоги, чем утешения. — Всё закончилось. Больше он не тронет тебя. Обещаю.
Он медленно наклонился и поднял Элеонору на руки. Старик нёс её осторожно, чувствуя, как сапоги тяжело вгрызаются в ворс ковра. У дверей библиотеки он столкнулся с миссис Корнхилл. Пожилая женщина вскрикнула, прижав руки к лицу, и попятилась, освобождая дорогу.
— Кровати приготовь, Марта, — глухо бросил Дженкерсон, не останавливаясь. — И поживее.
Он сам внёс девушку в её узкую комнату и бережно уложил на постель, стараясь не смотреть на то, как судорожно её пальцы сжимают края его плаща.
— Займись ею, — приказал он подоспевшей экономке. — Дай ей макового отвара. Она должна спать.
Задержавшись на пороге лишь на мгновение, он в последний раз взглянул на Элеонору, а затем направился к своему кабинету. Шаги его в пустом коридоре звучали непривычно гулко. Палач чувствовал, как внутри нарастает ледяная пустота. Ему нужно было остаться одному. Ему нужно было убедиться, что он ошибается.
Дженкерсон-старший закрыл дверь кабинета на тяжёлый засов. Звук упавшего железа отозвался в его пустом желудке тошнотворным спазмом. Он не стал зажигать свечу. В этом доме свет всегда был врагом — он выставлял напоказ то, что безопаснее было прятать в складках тьмы. Старик прошёл к массивному столу, нащупал в темноте спинку кресла и тяжело опустился в него. Ливень за окном бился в стёкла с такой яростью, словно пытался вымыть из этого дома саму память о его обитателях.
Палач поднял руки к лицу и только сейчас, в безопасности полумрака, позволил им дрожать. Пальцы, сотни раз уверенно затягивавшие петли и правившие лезвия топоров, теперь казались ему чужими, сухими ветками.
«Медальон...» — это слово пульсировало в висках раскалённой иглой. Он закрыл глаза, и перед ним снова вспыхнуло то изумрудное сияние. Оно не было случайностью. Оно было приговором. Червь сомнения, который грыз его с самой минуты возвращения Филиппа, теперь превратился в огромного змея, сдавившего грудную клетку. Он медленно протянул руку к потайному ящику стола, нащупал холодный металл ключа, но так и не решился его повернуть. Страх того, что он может увидеть в старых записях, был сильнее жажды правды.
А в это время у подножия лестницы Филипп, ослеплённый яростью и могильным холодом, едва не снёс Итана, застывшего в густой, пахнущей сыростью тени.
— С ней всё в порядке? — голос Итана прозвучал как хрип, вырвавшийся из сожжённого горла.
Филипп осёкся. Секунду он просто смотрел на этого парня, не понимая, откуда в «навозном черве» взялось столько наглости. А затем его губы растянулись в мерзкой, торжествующей улыбке. Он вспомнил бледную кожу Элеоноры под своими пальцами и сухой хруст ивовых прутьев её корсажа.
— Не зарься на то, что тебе не по зубам, конюх, — Филипп наклонился к самому лицу Итана, обдавая его перегаром и старой гарью. — Эта девка — собственность моего отца. А значит, и моя. К ней ты и на шаг не подойдёшь, пока я не позволю.
Итан не отвёл взгляда. Страх перед хозяином сгорел в ту же секунду, как он увидел безумный оскал Филиппа.
— Она тебе не вещь, — выдохнул он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты — мразь, Филипп. Гнилая, трусливая мразь.
Ярость захлестнула Филиппа. Он рванулся вперёд и мёртвой хваткой вцепился Итану в грудки, желая выбить из него эти слова вместе с зубами, словно вознамерился выбить саму его жизнь.
В это мгновение мир вокруг них перестал существовать.
Взрыв белой, ослепляющей боли прошил обоих снизу доверху. Это не было похоже на удар — скорее на то, как если бы их живьём сварили в одном котле. Филипп почувствовал, как его собственная внутренняя тьма, тот едкий дым Баварии, внезапно вырвался из него и втянулся обратно, выжигая лёгкие. А Итан выгнулся дугой, его глаза закатились, а лёгкие наполнились вкусом чужой смерти и запахом застарелой гари.
На долю секунды их сознание превратилось в сплошной, неразличимый шум, где ярость одного стала неотличима от агонии другого. Воздух между ними наэлектризовался так, что на руках зашевелились волоски. Они отпрянули друг от друга в диком, животном ужасе. Филипп споткнулся на первой ступени, его вырвало желчью, а Итан сполз по стене, хватаясь за горло, из которого вырывался едва заметный сизый пар. Грохот их тел и этот удушливый, нечеловеческий стон эхом пронеслись по галерее, ударив в закрытую дверь кабинета.
Старик вздрогнул, сильнее прижимаясь лбом к холодному дереву стола. Он кожей почувствовал, как в доме что-то окончательно надломилось. Но в его голове, привыкшей к железному порядку, уже рождался новый, отчаянный план. Он вспомнил депеши из Лондона, лежащие под замком. Вспомнил визит, которого ждал завтра. Теперь это была не просто свадьба — это была партия, в которой на кону стояло само существование их крови.
— Господи, помилуй наши души, — прохрипел Палач в пустоту кабинета.
А затем, содрогаясь от рыдания, которое так и не вырвалось наружу, он наконец повернул ключ в потайном ящике стола...
Ада Феррон
#фэнтези #мистика #книги #чтопочитать #литература #хоррор #темноефэнтези #готика #историческоефэнтези #этнофэнтези #магия #атмосфера #англия #18век #проклятие #ведьмы #семейныетайны #интрига #сложныеотношения #тайныпрошлого #йоркшир #уитби