Двенадцатого октября Зои Павловны не бывает на смене. Никогда.
Пятнадцать лет подряд – и ни разу без исключений. Ни в две тысячи двенадцатом, когда половина отделения слегла с гриппом. Ни в девятнадцатом, когда новогодние праздники сдвинули графики и каждая пара рук была на счету. Ни в прошлом году, когда заведующая сама встала к роженице, потому что больше некому.
Зоя Павловна берёт отгул за свой счёт. Молча кладёт заявление на стол. И уходит.
Лидия Фёдоровна, заведующая родильным отделением, давно перестала спрашивать. В первый раз попыталась – Зоя посмотрела на неё так, что вопрос умер на полпути. Глаза серые, неподвижные, как вода в колодце. Ни злости в них не было, ни обиды – только что-то такое, от чего Лидия Фёдоровна отступила на шаг.
Во второй год – просто подписала бумагу. В третий – уже знала: двенадцатого октября Зои не будет. Как не бывает снега в июле. Как не бывает тишины в родзале, когда ребёнок решает появиться на свет.
А Зоя Павловна – лучшая медсестра отделения. Это признают все. Двадцать семь лет стажа, руки – точные, быстрые, пальцы длинные и сухие, двигаются без единого лишнего движения. Когда она берёт новорождённого – тот замолкает. Не сразу, но через несколько секунд. Будто чувствует: эти руки знают, что делают.
Спина у неё всегда прямая. Даже после двенадцатичасовой смены, даже под утро, когда молодые медсёстры уже еле держатся. Плечи развёрнуты назад, будто на них держится не усталость, а что-то другое. Что-то тяжелее.
Её боятся и уважают одновременно.
Молодые медсёстры стараются не попадаться под руку в плохой день. Зоя не терпит небрежности. Не прощает опозданий. Может сказать одно слово – и от этого слова хочется провалиться сквозь пол.
Но когда у Леночки из процедурного умерла мать – Зоя молча подменила её на трёх сменах подряд. Когда у Риммы нашли опухоль – Зоя нашла врача, записала, отвезла на своей машине. Без объяснений. Без лишних слов. Просто сделала.
Роженицы её слушаются. Голос негромкий, но такой, что слышно сквозь любой крик. «Дышим, дышим, умница, ещё разок» – и женщины дышат, потому что не послушаться этот голос невозможно. В нём нет нежности. Но есть что-то надёжнее нежности – уверенность человека, который видел всё.
Двенадцатого октября две тысячи двадцать шестого Настя Горелова рожала первенца.
Схватки начались ночью. Муж вёз её в роддом по пустым улицам, и Настя вцеплялась в ручку двери, закусывала губу, считала секунды между волнами боли.
– Потерпи, – говорил Серёжа. – Уже почти приехали.
Настя не могла ответить. Тело перестало ей принадлежать.
В приёмном отделении пахло хлоркой и страхом. Настю осмотрели, сказали: раскрытие три сантиметра, ждать ещё долго. Отправили в предродовую.
Роды были тяжёлые. Восемнадцать часов. Настя потеряла счёт времени. День за окном сменился ночью, потом снова рассвело. Она уже не кричала – сил не осталось. Только хрипела и смотрела в потолок пустыми глазами.
Дежурила молоденькая Оля, недавно после колледжа. Круглое лицо, веснушки, голос звонкий и неуверенный.
– Ещё немного, – говорила она. – Вы молодец. Справитесь.
Настя не верила. Она уже ни во что не верила. Только в то, что это никогда не кончится.
Где-то в середине ночи – или утра? – кто-то положил руку ей на плечо. Прохладные пальцы, уверенные.
– Ты справишься, – сказал голос. Не Олин. Глуше, спокойнее. – Слышишь меня? Справишься.
Настя хотела повернуть голову, увидеть лицо. Но тут накатила очередная схватка, и всё смешалось – боль, крики, чьи-то команды.
Когда сын закричал – тонко, требовательно, живой – Настя заплакала. Не от счастья. От облегчения. От того, что всё наконец закончилось.
Оля положила ребёнка ей на грудь. Красный, сморщенный, с тёмными волосиками, прилипшими к голове. Он перестал кричать и смотрел на неё мутными глазами новорождённого.
– Привет, – прошептала Настя. – Привет, маленький.
Тот голос – «ты справишься» – остался где-то на краю памяти. Настя не знала, приснился ли он ей или был настоящим.
Через два дня её выписали. Серёжа приехал с синими шарами и огромным медведем. Настя улыбалась, держала сына, фотографировалась на ступеньках роддома – как положено. Как все.
Дома она села в кресло и не смогла встать.
***
Не физически – ноги работали. Просто она не понимала, зачем.
Ребёнок спал в кроватке. Серёжа суетился на кухне, разогревал что-то в микроволновке. А Настя смотрела в стену и думала: это не моё. Чужой ребёнок, чужая квартира, чужая жизнь. Я тут по ошибке.
Квартира пахла молоком и несвежими пелёнками. Съёмная двушка, которую они сняли за месяц до родов – светлая, с большими окнами. Настя так радовалась этим окнам. Теперь свет казался слишком ярким. Резал глаза.
Детские вещи валялись везде – распашонки, ползунки, пачки подгузников. Порядок, который Настя пыталась поддерживать первые недели, давно сдался.
Мишка заплакал. Настя встала, взяла его на руки – тело помнило движения, даже если голова не понимала их смысла. Покормила. Переодела. Укачала. Положила обратно.
Всё механически. Как робот. Как кукла на ниточках.
– Ты устала, – сказал Серёжа вечером. Он сидел рядом на диване, смотрел футбол. – Это нормально. Все устают. Мама говорила, она первый месяц вообще не спала.
Настя кивала. Устала. Да.
Но внутри было не «устала». Внутри было – пусто. Как будто вместе с ребёнком из неё вынули что-то важное, а положить обратно забыли. Там, где раньше что-то жило – надежды, мечты, она сама – теперь была яма. Чёрная и холодная.
Первый месяц она ещё старалась. Гуляла с коляской по двору, кивала соседкам. Варила супы – Серёжа любил, чтобы дома пахло едой. Улыбалась свекрови по видеосвязи, когда та расспрашивала про внука. Ночью, когда Мишка просыпался каждые два часа, – кормила, укачивала, пела колыбельные, которые помнила с детства.
«Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»
Голос звучал чужим. Будто кто-то другой пел этими губами.
С каждым днём становилось тяжелее. Как будто на плечах – камень. Маленький сначала, с кулак. Потом – с арбуз. К концу второго месяца – целая плита, от которой не разогнуться.
Настя еле дышала под её весом.
Серёжа не замечал. Или замечал, но не понимал.
– Ты какая-то грустная, – сказал он однажды утром. – Может, сходи к подругам? Развейся. А я с Мишкой посижу.
Настя вышла. Добрела до кофейни, где раньше встречалась с Катей и Олесей. Они пришли, обе в хорошем настроении, обсуждали новый сериал, чьи-то отпуска, чей-то развод.
Слова проходили мимо. Как вода мимо камня.
– А ты как? – спросила Катя. – Как материнство?
– Нормально, – сказала Настя. И улыбнулась.
Она пила остывший кофе и думала: они не знают. Никто не знает. Я притворяюсь живой, а внутри – дыра. Чёрная, как ночь без звёзд.
К третьему месяцу она перестала выходить.
– Тебе надо к врачу, – сказала мама по телефону. Звонила каждый день, из другого города. – Может, депрессия? Сейчас это лечат.
– Я в порядке, – ответила Настя. – Просто устала.
Мама вздохнула. Связь прервалась.
Однажды ночью Настя проснулась от тишины.
Мишка не плакал. Не кряхтел. Не сопел.
Она лежала в темноте и слушала эту тишину. И думала.
Мысль пришла сама, непрошенная. Холодная, как лёд.
Может, так лучше. Может, если его не станет – камень упадёт. Может, я смогу наконец дышать.
Настя вздрогнула. Вскочила. Бросилась к кроватке – Мишка спал, дышал, грудь поднималась и опускалась, всё в порядке.
Она схватила его, прижала к себе. Затряслась всем телом.
Что со мной? Что со мной происходит? Я же не хочу ему зла. Я его люблю. Люблю?
Она не знала.
Утром впервые сказала Серёже. Не всё – не про ту ночную мысль, это было слишком страшно. Но про камень, про пустоту, про ощущение чужой жизни.
Серёжа сидел за столом, пил кофе перед работой. Слушал. Молчал.
– Может, витамины какие-нибудь попить? – сказал наконец. – Или... не знаю. Отдохнуть тебе надо. Давай маму мою позовём на выходные.
Настя поняла: он не понимает. И не поймёт.
Не потому что плохой. Просто это – за пределами его мира. Там, куда он никогда не заглядывал.
***
Она начала искать в интернете.
Послеродовая депрессия – выскакивало на каждом запросе. Настя открывала статьи, читала симптомы. Апатия. Отсутствие связи с ребёнком. Ощущение пустоты. Тревога. Страшные мысли.
Всё совпадало. Всё до единого пункта.
На форумах писали анонимно. «Я ненавижу своего ребёнка, но не могу никому сказать». «Мне кажется, я совершила ошибку». «Каждый день думаю, что было бы, если бы я не рожала».
Настя читала и плакала. Впервые за два месяца – настоящие слёзы.
Не одна. Она не одна. Это болезнь, а не её вина.
Но форумы были анонимными. Статьи – общими, написанными ровным медицинским языком. Настя хотела поговорить с кем-то живым. С кем-то, кто поймёт.
И тут она вспомнила.
Тот голос в родзале. «Ты справишься». Руку на плече – прохладные пальцы, уверенные. Кто-то был рядом в самый тяжёлый момент и сказал именно то, что нужно.
Кто это был?
Настя позвонила в роддом.
– Я рожала у вас двенадцатого октября. Хотела узнать, кто дежурил.
Пауза. Шелест бумаг.
– Двенадцатого октября дежурила Ольга Николаевна, – ответили ей. – Больше никого не было.
– А постарше кто-нибудь был? Голос глухой такой, спокойный.
– Нет. В тот день недокомплект был. Только Ольга Николаевна.
Настя положила трубку.
Значит, показалось. Значит, бред от боли и бессонницы.
Но мысль не отпускала. Кто-то же сказал эти слова. Кто-то положил руку на плечо. Или это её сознание придумало то, чего не хватало?
Через неделю она поехала в роддом.
Не совсем понимая зачем. Мишку оставила с Серёжей – тот взял отгул, удивлённо посмотрел на неё. «Ты куда?» – «По делам». Не стала объяснять.
В автобусе Настя смотрела в окно на декабрьский город. Серое небо, грязный снег, люди в тёмных куртках. Скоро Новый год. Первый Новый год с Мишкой. Надо будет купить ёлку, игрушки. Притвориться счастливой.
Роддом выглядел так же, как два месяца назад. Трёхэтажное здание, жёлтые стены, запах хлорки в приёмном покое.
– Я рожала здесь в октябре, – сказала Настя женщине в регистратуре. – Хотела поблагодарить персонал.
Женщина – пожилая, в очках, с усталыми глазами – кивнула.
– К заведующей. Третий этаж, кабинет триста второй.
Лидия Фёдоровна оказалась за шестьдесят. Грузная, с тяжёлой походкой – припадала на правую ногу. Но взгляд цепкий, внимательный. Такой, от которого ничего не скроешь.
– Благодарность? – Она указала на стул. – Приятно. Девочки будут рады. Им редко говорят спасибо.
– Да, – сказала Настя. – Но я ещё хотела узнать... Двенадцатого октября – кто работал, кроме молодой медсестры? Оли.
– Двенадцатого? – Лидия Фёдоровна нахмурилась. Потёрла переносицу. – Только Оля. У нас две на больничном были, третья в отпуске.
– А Зоя Павловна?
Настя сама не знала, откуда взялось это имя. Слышала где-то. В коридоре, пока лежала в палате. Или в разговорах медсестёр.
Лидия Фёдоровна замерла.
– Откуда вы знаете про Зою Павловну?
– Слышала. В коридоре. Кто-то говорил, что она лучшая.
– Это правда. – Заведующая помолчала. – Но двенадцатого октября её не было.
– Почему?
– Зоя Павловна никогда не работает двенадцатого октября. Пятнадцать лет. Каждый год берёт отгул.
– Почему? – повторила Настя.
– Не знаю. – Лидия Фёдоровна развела руками. – Она не говорит. И я не спрашиваю. Есть вещи, о которых не спрашивают.
Настя молчала.
– Вам она зачем? – Заведующая смотрела на неё внимательно. Слишком внимательно.
– Не знаю. – Настя сглотнула. – Просто... хотела поговорить. О родах. О том, как после них... бывает.
Лидия Фёдоровна откинулась на спинку кресла. Долго смотрела на Настю – как будто читала её лицо, как медицинскую карту.
– Вам тяжело сейчас, – сказала она. Не спросила. Констатировала.
И Настя вдруг рассказала.
Всё. Про камень на плечах. Про пустоту внутри. Про ночную мысль, которую не решалась произнести вслух даже себе. Про Серёжу, который советует витамины. Про маму, которая далеко. Про интернет, где написано «депрессия», но от этого слова не легче.
Говорила и не могла остановиться. Будто прорвало.
Лидия Фёдоровна слушала молча. Не перебивала.
– Мне нужен кто-то, кто понимает, – закончила Настя. – Кто прошёл через это. Иначе я... не знаю, что со мной будет.
Заведующая помолчала.
– Я дам вам адрес, – сказала она. – Зои Павловны. Она живёт недалеко отсюда. Может быть... может быть, вам стоит с ней поговорить.
– Но почему она? – не поняла Настя.
– Потому что, – Лидия Фёдоровна достала листок, начала писать, – иногда люди понимают друг друга без слов. Вы пришли сюда, искали кого-то. Может, вы искали именно её.
***
Адрес был близко – две остановки на автобусе.
Пятиэтажная хрущёвка в старом дворе. Детская площадка с облупившейся краской, качели скрипят на ветру. Всё серое, обветшалое.
Настя постояла у подъезда. Чуть не ушла. Потом всё-таки нажала кнопку домофона.
– Кто? – Голос из динамика.
– Меня зовут Настя. Я... мне Лидия Фёдоровна дала ваш адрес. Зоя Павловна, можно с вами поговорить?
Пауза. Долгая.
– Поднимайтесь. Третий этаж.
Дверь открыла женщина за пятьдесят. Тёмные волосы, собранные в узел, с нитями седины. Лицо строгое, без улыбки. Глаза серые, внимательные, усталые.
И спина – прямая, как линейка. Даже здесь, дома.
– Вы Зоя Павловна?
– Да.
– Я Настя. Настя Горелова. Я рожала двенадцатого октября. В вашем роддоме.
Зоя Павловна не двинулась с места. Только чуть прищурилась, будто пыталась что-то разглядеть.
– Заходите, – сказала она после паузы.
Квартира была маленькая. Однокомнатная, в хрущёвке. Потолки низкие, обои старые, в мелкий цветочек. Но чисто – ни пылинки. И почти пусто. Ни фотографий на стенах, ни безделушек на полках. Только книги – много книг – и цветок на подоконнике. Тёмно-зелёный, с мясистыми листьями.
И одна фотография на комоде.
Маленькая, в простой деревянной рамке. Девочка в белом чепчике. Глаза закрыты.
Настя почувствовала, как что-то сжалось внутри.
Зоя Павловна прошла на кухню. Поставила чайник.
– Садитесь.
Настя села за стол. Руки холодные, сердце стучит.
– Меня не было в тот день, – сказала Зоя Павловна. – Двенадцатого октября я не работаю.
– Я знаю. Лидия Фёдоровна сказала.
– Тогда зачем пришли?
Настя помолчала. Как объяснить то, что сама не понимаешь?
– Мне плохо, – сказала она наконец. – После родов. Уже два месяца. И я подумала... вы столько лет работаете в роддоме... видели столько женщин... может, вы знаете, что со мной.
Зоя Павловна налила чай в две чашки. Поставила одну перед Настей. Обе руки двигались точно и быстро – те самые руки, о которых говорили в отделении. Длинные пальцы, сухая кожа.
– Расскажите, – сказала она. И села напротив.
Настя рассказала. Всё – в третий раз за сегодня, но теперь подробнее. Про камень, который давит. Про пустоту, которая не заполняется. Про Мишку, которого она вроде бы любит, но не чувствует этого. Про ночную мысль. Про Серёжу, который не понимает. Про маму, которая далеко и беспомощна. Про ощущение, что она притворяется матерью, а на самом деле – пустое место в чужой жизни.
Зоя Павловна слушала молча. Не перебивала. Не кивала сочувственно. Просто слушала – так, как слушают человека, который говорит что-то важное.
Когда Настя замолчала, Зоя сказала:
– Вы не сумасшедшая. И вы не плохая мать.
– Откуда вы знаете?
– Потому что плохие матери не ищут помощи. Не мучаются. Не приходят к незнакомым людям, чтобы понять, что с ними. Плохие матери просто уходят. Или делают вид, что всё хорошо. А вы – здесь.
Настя смотрела на неё.
– Это называется послеродовая депрессия, – сказала Зоя Павловна. – Это болезнь. Она лечится. Вам нужен врач. Психиатр. Таблетки. Терапия.
– Я читала...
– Читать мало. Надо идти. Завтра. Не через неделю. Завтра.
Настя кивнула. Потом спросила:
– Откуда вы так хорошо знаете?
Зоя Павловна встала. Подошла к окну. За стеклом темнело – декабрьские сумерки наступали рано.
– Пятнадцать лет назад у меня родилась дочь, – сказала она. – Двенадцатого октября.
Настя замерла.
– Роды были лёгкие. Три часа – и всё. Девочка здоровая, три четыреста, закричала сразу. Я держала её на руках и думала: вот оно. Счастье. То, о чём все говорят. Наконец-то.
Пауза. Зоя Павловна смотрела в окно, на тёмный двор.
– А потом – ничего. Как будто меня выключили. Пустота. Я кормила, переодевала, укачивала – всё правильно, всё как надо. Но внутри... внутри было темно. Холодно. Как в колодце.
Настя узнавала каждое слово. Будто это она сама говорила – только не решалась.
– Муж не понимал. Мать не понимала. На работе говорили: возьми себя в руки, все через это проходят. Я брала. Каждый день сжимала себя в кулак и делала то, что должна. Вставала, кормила, стирала, укачивала. И улыбалась. Потому что так надо.
– А внутри?
– Внутри хотела исчезнуть. – Зоя Павловна повернулась. – Не умереть. Просто – перестать быть. Чтобы всё это закончилось.
Настя почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Горячие.
– Что случилось? – спросила она тихо.
Зоя Павловна молчала долго. Потом села обратно за стол.
– Она умерла. Моя дочь. Три месяца ей было. Синдром внезапной детской смерти. Просто не проснулась однажды утром.
Настя закрыла рот рукой.
– Вера. Её звали Вера. – Зоя Павловна посмотрела на фотографию на комоде. – Я стояла над кроваткой и думала: это я. Я её убила. Своей пустотой. Своей нелюбовью. Она чувствовала, что я – мёртвая внутри. И тоже умерла.
– Это неправда, – прошептала Настя. – Это болезнь, это не ваша вина...
– Я знаю. – Зоя Павловна кивнула. – Теперь знаю. Тогда – нет. Тогда я была уверена, что убила собственную дочь тем, что не любила её как надо.
Она помолчала.
– Мне понадобилось десять лет, чтобы это понять. Десять лет – и три психиатра, и горы таблеток, и терапия. Что депрессия – это болезнь. Что СВДС – это случайность, которую никто не может предотвратить. Что моя вина – не вина.
– Но вы же медсестра... – начала Настя.
– Именно поэтому. – Зоя горько усмехнулась. – Я знала всё про чужие болезни. А про свою – ничего. Потому что когда это с тобой – ты внутри. Как в тумане. Не видишь очевидного.
Она посмотрела Насте в глаза.
– Если бы кто-то тогда сказал мне – иди к врачу, это лечится, ты не виновата – может, что-то было бы по-другому. Может, я бы пошла раньше. Может, было бы легче.
– Но Веру бы это не спасло.
– Нет. – Зоя Павловна покачала головой. – Но меня – да.
Они молчали. За окном совсем стемнело. Где-то внизу проехала машина, свет фар скользнул по потолку и пропал.
– Двенадцатого октября я не работаю, – сказала Зоя Павловна. – Потому что в этот день не могу видеть новорождённых. Не могу слышать их плач. Не могу.
Настя кивнула.
– Но каждый год в этот день я думаю о тех, кто рожает. Думаю: пусть у них всё будет хорошо. Пусть кто-нибудь рядом. Пусть кто-нибудь скажет им то, что мне никто не сказал.
Она встала. Взяла листок бумаги с полки, начала писать.
– Вот. Психиатр. Хороший. Специализируется на таких расстройствах. Я сама у неё была. Скажите, что от меня.
Настя взяла бумагу. Руки дрожали.
– Идите завтра. Не откладывайте. Это лечится. Таблетки работают. Терапия помогает. Через полгода вы будете другим человеком.
– Откуда вы знаете, что я справлюсь?
– Потому что вы пришли. – Зоя Павловна смотрела на неё прямо. – Вы искали помощь. Вы не сдались. Вы здесь.
Настя встала. Пошла к двери. Остановилась.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что.
– Как его зовут? Сына.
– Миша.
– Хорошее имя. – Зоя Павловна чуть улыбнулась. Впервые за весь разговор. – Берегите его. И себя.
Настя вышла на лестничную площадку.
– Зоя Павловна, – сказала она, обернувшись. – Те слова в родзале... «ты справишься»... это были не вы?
Зоя Павловна покачала головой.
– Меня там не было.
– Но кто-то сказал.
– Значит, кто-то был. Или вы сами себе сказали. Иногда мы говорим себе то, что нужно услышать. Когда больше некому.
Дверь закрылась.
***
На улице было холодно. Декабрьский ветер забирался под куртку, пробирал до костей.
Но камень на плечах – тот камень, который давил два месяца – стал чуть легче.
Настя посмотрела на листок в руке. Имя врача. Телефон. Адрес клиники.
Завтра, подумала она. Завтра позвоню. Запишусь. Пойду. Не буду откладывать.
Она достала телефон. Набрала номер Серёжи.
– Привет, – сказала она. – Я еду домой. Надо поговорить.
– Что-то случилось?
– Нет. То есть да. Но... хорошее. Кажется.
Она повесила трубку и пошла к остановке.
Мишка ждал её дома. Маленький, тёплый, живой. Её сын. Которого она любила – даже если не всегда чувствовала это.
Любовь вернётся, подумала Настя. Когда камень упадёт. Когда туман рассеется. Когда она снова станет собой.
А пока – надо идти. Шаг за шагом. День за днём.
Как сказала та женщина: «Ты справишься».
И Настя – справится.
***
Зоя Павловна долго стояла у закрытой двери.
Потом вернулась в комнату. Подошла к комоду. Взяла фотографию.
Девочка в белом чепчике. Глаза закрыты. Три месяца ей было. Три месяца – и целая жизнь.
– Привет, – сказала Зоя шёпотом. – Привет, маленькая. Приходила сегодня одна женщина. Ты бы её поняла. Она... как я тогда. Только у неё есть шанс. Есть время.
За окном горели фонари. Где-то в городе женщины рожали детей. Кто-то из них будет счастлив. Кто-то – нет. Кто-то ещё не знает, что ждёт впереди.
Но теперь одна из них знает, куда идти.
Зоя положила фотографию обратно на комод. Провела пальцем по рамке.
Тринадцатого октября она выйдет на работу. Как всегда. Спина прямая, руки точные, голос негромкий, но такой, что слышно сквозь любой крик. Она будет принимать детей, успокаивать матерей, делать своё дело – двадцать семь лет, день за днём.
А двенадцатого – будет помнить.
Каждый год.
Всегда.