Тишину в классе нарушал только скрип тонкого пера о шероховатую бумагу. Катя, склонившись над листом, усердно выводила тушью заглавную букву "В" в готическом стиле. Очки так и норовили сползти на кончик носа, но девочка упорно продолжала.
И в этот момент в её голову — прямо в затылок — со звонким шлепком ударилось что-то небольшое. Катя вздрогнула всем телом и, подняв руку, провела по затылку, на котором остался небольшой влажный след от огрызка яблока; его, по всей видимости, запустили с задней парты.
Почти сразу сзади раздался сдавленный хриплый смех, почти тут же переросший в общий хохот. Катя медленно подняла голову. Максим, сидевший через парту, развалившись на стуле, с самодовольной ухмылкой смотрел на неё. Его друг Дима, всё ещё давясь от смеха, делал вид, что что-то ищет под своим столом.
— Ой, целилились в мусорку, а попали... — деланно воскликнул Максим, не скрывая насмешки.
Новая волна смеха прокатилась по нескольким партам. Катя почувствовала, как уши наливаются жаром. Она опустила глаза, пытаясь собраться, сделать вид, что ничего не произошло. Но сердце колотилось, как сумасшедшее, а слёзы подступили очень близко.
Преподавательница, Анна Владимировна, как назло, десять минут назад отлучилась. Так что жди теперь...
Через минуту девочка почувствовала лёгкий рывок сзади. Обернувшись, она увидела, что Максим, нагло ухмыляясь, держит в руках её шарфик — тонкий, пуховый, который ей связала бабушка. Катя сняла его перед тем, как зайти в класс, и повесила на спинку стула.
— Ой, что это у нас? — протянул он, размахивая шарфом, как флагом. — Какая прэ-лееесть... Гнусаво протянул наглец и намотал шарф себе на шею, скорчив физиономию, заговорил писклявым голосом: "Ой, я Катя! Где мои очкиии? Я ничего не вижу...
Смех вокруг стал громче. Все нутро у Кати сковало от страха и возмущения.
— Отдай, — тихо сказала она, и голос дрогнул.
— Что-что? Не слышу! — Максим приставил ладонь к уху, изображая глухоту.
— Максим, отдай, — уже более твердым голосом сказала девочка, ощущая унижение каждой клеточкой своего тела.
Мальчишка ухмыльнулся и посмотрел на товарищей в ожидании то ли поддержки, то ли подсказки, как дальше поступить. Отдать шарф или продолжить "представление"?..
В этот момент откуда-то изнутри у Кати, тихой и робкой девочки, поднялась волна всепоглощающей ярости. И она, не думая, схватила баночку с тушью и одним четким точным движением плеснула Максиму в лицо.
Густая, темная жидкость хлюпнула и залила ему глаза, нос, рот, закапала на новый свитер. Он замер с открытым ртом, в немой гримасе, прекратив все движения. Шарф, испорченный, в чёрных пятнах, сполз с его головы на пол.
В классе воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Все застыли, наблюдая невиданное доселе зрелище — тихоня Катя, вон, оказывается, какая... Что же дальше-то будет..
А дальше Максим, придя в себя, дико заорал:
— Ах, ты..*ука! — и кинулся на девочку которая с невиданной скоростью метнулась и молниеносно выскочила в коридор. Её ноги сами собой принесли в женскую уборную. Она влетела в первую кабинку, захлопнула задвижку и села на крышку унитаза, вся дрожа от страха и в то же время от странной злорадной радости.
Слёз не было, мозг лихорадочно работал в поисках решения, как бы покинуть эти стены максимально безопасно и безболезненно.
Так прошло примерно полчаса. Потом девочка услышала осторожные шаги и приглушённые девичьи голоса.
— Катя? Ты здесь? — это были Лера и Соня из их же группы. Те, что обычно молча наблюдали за издевками Максима.
— Выходи, не бойся. Его тут нет, — сказала Лера, понизив голос. — Макс рвался сюда, весь чумазый, хотел разобраться...Мы с Соней и ещё ребята его не пустили. Сказали, что учительница идёт. Вроде успокоился. Но... тебе лучше сегодня не попадаться ему на глаза.
Катя вышла из уборной, чувствуя себя как-то непонятно. Девочки выразительно посмотрели на неё. В их взгляде она прочитала жалость и лёгкий испуг. Еще бы...
Домой она шла окольными путями, чтобы, не дай Бог столкнуться с Максимом или его товарищами. Дома родителям решила ничего не говорить, опасаясь... Она сама не знала чего, если честно. Наверное, не хотела их беспокоить и расстраивать.
А на следующий день, на большой перемене Максим её подловил. Он вышел из-за угла, когда девочка спешила в библиотеку, и преградил ей путь. Катя попыталась прошмыгнуть в сторону, но он резко шагнул вперёд, вновь преградив путь.
— Ты меня опозорила перед всеми, наглая очкарка, — прошипел мальчишка, — теперь пацаны ржут. И все из-за тебя.
И прежде чем Катя успела что-то сделать, он плюнул. Тёплая, липкая слюна попала ей на щёку и на очки. Девочка вскрикнула от омерзения и неожиданности. А потом Максим со всей силы толкнул её в плечо. Катя отлетела к стене, ударившись спиной и затылком так, что в глазах потемнело.
— Поняла? — сказал он тихо, низко нагнувшись над девочкой. — Это только начало. Теперь мы будем с тобой регулярно разбираться. По-своему. Пока не поймёшь, как унижать пацанов.
Как Катя добралась домой, она не помнила. В ушах все время звучали его угрозы, а перед глазами стояла его злобная физиономия.
Вечером девочка не выдержала. И выложила родителям всё: и про чернила, и про туалет, и про сегодняшний плевок с толчком.
Наступила звенящая тишина. Папа, обычно спокойный и уравновешенный, мгновенно взвился так, что его лицо покраснело, а на шее надулись жилки.
Он рванулся к двери, хватая куртку, видимо, собираясь тут же разобраться с обидчиком своей дочери, кстати, проживающим с родителями через несколько подъездов. Мама бросилась к нему, обхватила его руками и стала уговаривать:
— Витя...остановись... Не сейчас...Ты в таком состоянии... Не надо...
— Пусти! Я им покажу, как моего ребёнка унижать! Я сейчас с ними по-мужски поговорю!
— Витя... — мама буквально повисла на нем, останавливая мужчину, — ну, подожди... Я сама схожу. Поговорю, как надо. Ты же знаешь, как доходчиво я умею?
Они смотрели друг на друга секунд десять — разъярённый бык и спокойная, но непреклонная львица. Наконец, напряжение спало с плеч отца. Он тяжело вздохнул, кивнул и сказал:
— Пойдем вместе. Я заходить не буду. Подожду на лестнице.
Разговор с родителями Максима затянулся на сорок минут, и его результаты оказались очень и очень. Пацан получил от своего папы таких мощных пенделей, что с тех пор обходил Катю стороной до самого окончания школы.
А с его друзьями-приятелями, Димой и Артёмом, тоже была проведена воспитательная работа. Классный руководитель и завуч вызвали их родителей и очень обстоятельно побеседовали о последствиях вызывающего поведения их сыновей, которое может привести к весьма плачевным последствиям, если не сделать убедительного внушения.
История с чернилами стала школьной легендой. Но рассказывали её по-разному. Кто-то — как подвиг тихони. Кто-то — как пример справедливого родительского наказания. Катю же этот случай научил большему доверию своим родителям, а еще тому, что молчание и безропотное терпение — не лучшая стратегия поведения, и жестокая безнаказанность имеет свой предел — она закачивается тогда, когда начинаются решительные действия.