Когда-то меня поразило сочетание "вечное перо". Это значит: с золотым наконечником.
А другое вечное лежало в музее под стеклом. С предупреждением: фотографировать запрещено. Перо Пушкина рабочее, подлинное. Изгрызенное поэтом до неузнаваемости, полупрозрачное, как будто истончённое временем.
Нейдёт строка - и всё тут! Летят на пол скомканные, негодные листы, сплошь перечёркнутые верным огрызком. Анисья, Настасья, прибери. И дай сейчас морошки.
Уж мы бы сейчас Анисью с Настасьей не упустили, догнали, всё скомканное из рук вырвали. Разгладили всё до последней буквы, до самого летучего женского профиля или ножки. Положили бы рядом с остатком пера.
Фотографировать запрещено. Артефакты, заряженные пушкинской рукой, как магической силой, наведённых камер терпят. Как и вообще всякой суеты.
Остатки чернил сохранились на огрызке пера - слова, которые так и остались не написанными. И где-то ходят по свету на красных лапах, живут у бабуси тяжёлые гуси - потомки того самого, без пера которого кое-что в этом мире сложилось по-другому. Без простого и белого его крыла.
"Пушкин! - неустанно повторяла Наталья Николаевна. - В конце-концов это неприлично. Сегодня же пошли за новыми перьями!"
"Да-да, непременно, мой ангел, - обещал Пушкин. - Вот только закончу, буквально пару строк..." И грыз, грыз своё вечное перо.
И уже несли ему морошку.