Началось всё не сразу. Поначалу свекровь была почти ласковая. Суп приносила, варенье ставила на стол, рассказывала, какой Игорь “в детстве был золотой”.
— Ты его береги, Леночка, говорила Нина Сергеевна. Мужики сейчас такие… ненадёжные.
Елена кивала, потому что кивать было легче, чем спорить. Игорь тоже кивал. Он вообще кивал на всё. У него была удивительная способность: соглашаться сразу с двумя сторонами и надеяться, что они не заметят.
Потом прошёл год. Дети не появились. Елена ходила по врачам, сдавала анализы, терпела очереди, слушала слова “всё в норме” и выходила из кабинета с ощущением, что “норма” почему-то никого не радует.
Нина Сергеевна радовалась только одному. Поводу давить.
— Слушай, Лен, ну ты бы хоть к нормальному врачу сходила, сказала она однажды. А то ходишь как на прогулку.
— Я хожу к нормальному, тихо ответила Елена.
— Нормальный бы тебе давно сказал правду, усмехнулась свекровь. — Бесплодие это. Точка.
Елена потом сидела в ванной, смотрела на плитку и думала, что от слова “точка” у неё внутри словно ставят печать.
Игорь всё это слышал. Он мог бы сказать: “Мама, хватит”. Или хотя бы: “Не смей”. Но он был человек комфортный. Ему было удобно, когда мама решает, а жена терпит.
— Игорь, ты слышал? тихо спросила Елена ночью, когда они легли, а свекровь за стенкой смотрела телевизор.
— Слышал, пробормотал он.
— И тебе нормально?
— Она переживает, Алена… ой, Лена. Она просто хочет внуков.
— А я что хочу, по твоему?
Игорь вздохнул так, будто Елена спросила, почему небо синее.
— Лена, ну не начинай. Мы же стараемся.
“Мы стараемся” было их семейной молитвой. Елена старается молча, Игорь старается не вмешиваться, Нина Сергеевна старается давить.
Был период, когда Елена жила надеждой. Она покупала тесты, складывала их в ящик с носками, чтобы никто не видел. Утром в туалете дрожали руки, потом два полоски не появлялись, и Елена прятала это лицо в полотенце, чтобы не было слышно дыхания.
Нина Сергеевна как будто чувствовала. Она умела приходить ровно в тот день, когда Елена особенно хрупкая.
— Ну что? Опять ничего?
— Я не обязана вам докладывать, сказала Елена однажды, сама удивившись своей смелости.
— Ой, какая гордая, фыркнула свекровь. — А толку? Гордая бесплодная.
Игорь сидел рядом и сделал вид, что он занят телефоном. В телефоне у него всегда было что-то важнее, чем жена.
Однажды Елена всё-таки настояла на репродуктологе. Игорь ехал с ней молча, как на техосмотр.
В клинике было красиво и стерильно. Белые стены, чай в пакетиках, администратор с улыбкой “у нас всё по записи”.
Врач был спокойный, без лишних эмоций. Он посмотрел анализы Елены, задавал вопросы, кивал, потом сказал:
— По вашим показателям серьёзных проблем нет.
Елена моргнула.
— Тогда почему…
— Причин может быть много, продолжил врач. — В том числе стресс. Длительный, тяжёлый. И ещё. Мужской фактор тоже существует. Пройдите обследование вместе.
Елена почувствовала, как у неё в груди будто открыли окно. Стало легче дышать. Не потому что “всё решено”, а потому что впервые кто-то сказал вслух: возможно, проблема не в ней.
Игорь напрягся.
— Мне зачем? Я здоровый.
Врач посмотрел на него спокойно.
— Здоровье не определяется ощущением “я мужик, значит, всё нормально”. Давайте по фактам.
Игорь вышел из кабинета раздражённый.
В коридоре он сказал:
— Зачем ты меня выставляешь?
— Я никого не выставляю, ответила Елена. — Я хочу ребёнка. С тобой.
— Ты хочешь, чтобы мама сказала “извините”? буркнул Игорь. — Она не скажет.
Елена тогда впервые ясно поняла: её муж защищает не жену, а мамину правоту.
Дома она застала свекровь за кухонным столом. Нина Сергеевна резала яблоки и говорила по телефону громко, чтобы все слышали:
— Да я ей говорю, пусть лечится. А она всё крутит. Сын мой мучается, бедный. Ей бы в монастырь, а не в семью.
Елена молча прошла в комнату. Села на диван и посмотрела на свои руки. Тихие руки. Удобные. Никому не мешающие. И вдруг ей стало страшно не от свекрови. Страшно от того, что она привыкла к унижению как к погоде.
Вечером она сказала Игорю:
— Мне плохо.
— Тебе всегда плохо, ответил он устало.
— Мне плохо с вами.
Игорь посмотрел на неё удивлённо, будто жена заговорила на неизвестном языке.
— Ты что, драматизируешь?
— Я живу, как будто у меня каждый день экзамен, сказала Елена. — И твоя мама мне ставит двойки. А ты сидишь рядом и говоришь “ну не начинай”.
Игорь попытался пошутить:
— Да ладно, мама просто прямолинейная.
Елена встала. Сказала тихо, без истерики:
— Я ухожу.
Свекровь узнала быстро. Такие люди узнают всё быстро, даже если им не говорят.
Нина Сергеевна влетела в комнату и сказала:
— Куда ты собралась? Ты что, решила бросить моего сына?
Елена ответила спокойно:
— Я решила перестать жить под вашей лупой.
— Под какой лупой? Я вас спасала! Я вам семью строила!
— Вы строили себе власть, сказала Елена. — А я там была кирпичом. Удобным.
Игорь стоял в коридоре и молчал. Даже сейчас он надеялся, что всё “само пройдёт”.
Нина Сергеевна бросила последнюю фразу, как камень:
— И правильно, уходи. Бесплодная ты. Сын ещё нормальную найдёт.
Елена посмотрела на Игоря. Ждала хоть одного слова. Но он только отвёл глаза.
И вот тогда у Елены внутри что-то закрылась. Не сердце, а дверь. Сухо и окончательно.
Она уехала в другой город. Не в сказку, а в обычный. Просто другой. Там никто не знал Нину Сергеевну, и это уже было похоже на свободу.
Первые недели Елена жила в съёмной студии, где всё было маленькое: кухня, кровать, стол. Но в этом маленьком не было главного старого ощущения: что за тобой наблюдают и оценивают.
Она устроилась в бухгалтерию на новом месте. Коллектив был обычный. Люди ругались из-за отчётов, пили чай, обсуждали скидки в магазинах. И никто не говорил ей “бесплодная”. Никто не смотрел на неё как на недоделанный проект.
Однажды в магазине она уронила пакет с крупой. Пакет лопнул, гречка рассыпалась по полу, и Елена присела собирать, краснея от стыда.
Рядом остановился мужчина, тоже присел и начал помогать. Спокойно, без героизма.
— Бывает, сказал он. — Гречка любит свободу.
Елена усмехнулась.
— Да, похоже.
— Алексей, представился он.
— Елена.
Так они познакомились. Не под музыку, не под салют. Под гречку, которая у всех одинаковая, хоть у богатых, хоть у униженных.
Алексей был другой. Не громкий, не давящий. Он не спрашивал её, почему она такая тихая, не требовал отчётов о прошлом.
Они ходили по набережной, пили кофе, сидели в маленькой кофейне у окна. Алексей говорил простые вещи:
— Если тебе не хочется, не делай.
— Если тебе страшно, говори.
— Если тебе надо побыть одной, я рядом, но не лезу.
Елена сначала не верила. Ей казалось, что за этим “не лезу” всегда прячется “но потом попрошу расплатиться”. Но Алексей не просил.
Когда разговор зашёл о детях, Елена напряглась, как человек, который ждёт удара.
— Я не знаю, смогу ли, сказала она честно.
Алексей посмотрел на неё спокойно.
— Тогда будем жить без детей. Ты от этого не меньше.
— А если я смогу?
— Тогда будем жить с детьми, улыбнулся он. — Мне всё равно, каким способом ты докажешь, что ты нормальная. Ты и так нормальная.
Елена потом долго сидела ночью и думала, что слово “нормальная” может звучать как объятие.
Прошёл год. Жизнь стала ровной. У Елены появились привычки, не связанные с чужими ожиданиями. Она научилась просыпаться и не бояться утра.
И однажды утром она увидела две полоски.
Она не закричала. Не побежала по квартире. Она просто села на край ванны и долго смотрела. Потом заплакала. Тихо. Не от счастья даже. От облегчения. Как будто внутри у неё наконец-то сняли неправильный диагноз.
Алексей вышел из кухни с чашкой кофе.
— Ты чего такая?
Елена протянула тест.
Алексей посмотрел, выдохнул и сказал:
— Ну здравствуй.
И обнял её так крепко, как будто у неё снова появилась спина, на которую можно опереться.
На первом УЗИ врач сказала буднично:
— У вас двойня.
Елена даже не сразу поняла смысл. Двойня звучала как слово из чужих семей.
— Как? выдохнула она.
— Так, улыбнулась врач. — Два малыша. Поздравляю.
Елена вышла из кабинета на улицу, где моросил дождь, и вдруг рассмеялась. Дождь был мокрый, но уже не страшный. Это был просто дождь, а не наказание.
Алексей держал её за руку, как держат человека, который вернулся домой.
Про прошлую жизнь она не вспоминала специально. Но прошлое любит всплывать, когда ему кажется, что оно недоговорило.
Игорь узнал через общих знакомых. Позвонил ей. Голос у него был злой и растерянный одновременно.
— Ты беременна?
— Да, ответила Елена спокойно.
— Откуда?
Елена замолчала на секунду.
— От другого, Игорь.
— Значит, ты… ты специально?
— Я просто ушла туда, где меня не унижают, сказала Елена. — И оказалось, что со мной всё было в порядке.
Игорь не нашёл слов. Он привык, что слова за него говорит мама.
Через день пришло сообщение от Нины Сергеевны. Длинное, нервное:
“Ты всё равно испорченная. Это не наши внуки. Хотя… если двойня, может, хоть одного дашь Игорю. Он же отец по душе.”
Елена прочитала и не ответила. Впервые в жизни она не вступила в чужую игру. Она просто положила телефон и пошла пить воду, потому что двойня требовала воды и тишины.
Беременность была не киношная. Был токсикоз, усталость, ноги отекали. Елена ворчала, а Алексей варил ей суп и говорил:
— Ворчи сколько хочешь, только ешь.
Он ездил с ней к врачам, держал пакеты, терпел её слёзы без вопросов “а ты чего”. Когда Елена начинала винить себя, привычно и старо, Алексей останавливал:
— Стоп. Не туда. Ты никому не должна оправдывать своё тело.
Елена привыкала к этой фразе долго, как к новой обуви.
Роды были тяжёлые. Но когда ей положили на грудь сначала одного малыша, потом второго, Елена почувствовала странную ясность. Не про “вот теперь они пожалеют”. Нет. Про другое.
Про то, что её жизнь наконец принадлежит ей.
Две маленькие головы, два крошечных дыхания. И рядом Алексей, бледный, но счастливый, держит её за руку.
— Ты молодец, сказал он.
Елена хотела сказать “спасибо”, но вместо этого прошептала:
— Я живая.
Через пару месяцев снова объявилась свекровь. Нет, не свекровь, уже просто чужая женщина из прошлого. Но писала она как хозяйка.
“Как там внуки? Я бабушка, имею право. Дайте фото. Мы всё равно семья.”
Елена сидела на диване, кормила одного малыша, второй спал рядом. В квартире было тихо, только стиральная машина гудела и пахло детским кремом. Она посмотрела на сообщение и вдруг ощутила не злость, а пустоту. Там, где раньше был страх, теперь была пустота. И это было прекрасно.
Она не ответила.
Алексей спросил:
— Кто?
— Прошлое, сказала Елена.
— Оно живучее, усмехнулся Алексей.
— Зато я теперь тоже, сказала Елена.
Летом они поехали на дачу к Алексеевой тёте. Там был сад, качели, тёплая вода в тазике для купания детей. Елена сидела на лавке, смотрела на двойню и думала, что счастье не громкое. Оно просто такое, где тебя не унижают и не проверяют на пригодность.
Она вспомнила Нину Сергеевну и вдруг поняла: проблема была не в бесплодии. Проблема была в доме, где любовь выдавали по талонам. Где женщину можно было назвать “неполноценной” при всех, а муж делал вид, что у него котлета важнее.
Елена посмотрела на своих детей и ясно сказала себе:
Мои дети не будут доказательством. Они будут просто детьми.
И впервые за много лет у неё внутри было спокойно.
«Поделитесь в комментариях, говорили ли вам обидные слова “про женскую ценность”, и как вы потом себя собирали. Оцените лайком, сохраните и поделитесь, пусть ни одна не остаётся в тишине».