Мама. Последние дни.
(воспоминания моей тёти о последних днях жизни её матери - моей бабушки)
(часть 2)
23/Х
Год назад в это время я ещё ничего не знала. Звонки от Коли были спокойными, маме в больнице, куда она легла 7/Х, было лучше. И этот день (была суббота), видимо, прошёл, как все: уборка, письмо маме. Письмо я только написала (оно так и лежит не вскрытое у меня дома). В ответ на её письмо, где она ласково писала мне, что всегда рада выслушать меня, что надо же мне с кем-нибудь поделиться, предлагала сроки моего приезда. Вечером я села у Лены смотреть по телевизору “Неуловимые мстители”. Звонок. Николай. Сказал, что долго не мог соединиться, звонит давно. Я сразу же почувствовала неладное, инстинктивно попыталась оттянуть разговор - бывает-де, и я часто не могу дозвониться. Потом Коля сказал, что мне надо ехать, у мамы началось самое страшное, то, чего он больше всего боялся - гангрена. Что это ещё не точно, что завтра дежурит хирург, он будет с ним говорить и снова мне позвонит - во дворец, так как я буду на работе. Сказал, чтобы я собралась.
Когда кончился разговор, я как-то оторопела. Всё делала очень медленно, с трудом соображая. Слёз не было, только замедлилось всё. Собрала чемодан - на похороны, с чёрным платьем. Курила. Сидела. Сказала Ленке. Попыталась лечь спать, спрятала письмо маме - убрала его, прочитала её письмо. Ночь эту не спала.
24/Х
Этот день сохранился в памяти кусочками. Помню, как выходила из дома. Ушла сразу с чемоданом. При выходе встретила Люсю Воробьёву. Она поинтересовалась, куда я отправилась. Сказала ей. Поразила её совершенно равнодушная реакция. Потом следующий кусочек.
Идёт репетиция “Севильи”, прибегает Саша Калашников, которого я попросила посидеть внизу у телефона. Бегу вниз. Ошибка. Не Колин звонок.
Ещё кусочек. Пришла на репетицию Галя Филимонова. Курю в туалете. Объясняю ей, что могу не кончить репетицию, если будет звонок из Казани. Говорю, что с мамой.
Потом обрыв. Видимо, довела репетицию до конца.
Снова кусочек. Сижу в кабинете худрука, жду звонка. Звоню сама - Коля ещё не пришёл из больницы, отвечает Рита [моя мама (прим.автора)]. Называю номер телефона, у которого сижу. Жду. Курю. Снова звоню - Коли нет. Разговариваю с Ритой, тут приходит Коля. Говорит, что диагноз подтверждён, хоть это теперь называют иначе - некроз. Спрашиваю, что говорит врач. Отвечает, что надежд никаких, Смерть может наступить в любую минуту, а может всё продлиться и дней 10. Говорит, что мама пока ни о чём не подозревает. Просит, чтобы я привезла масла, если успею купить. Я понимаю, что он пытается меня отвлечь и занять делом.
Пишу заявление, директора нет, оставляю заявление на столе худрука.
Начинаю торопиться. Лихорадка. Пытаюсь сосредоточиться, но это плохо удаётся. Захожу в комнату студии, ребята сидят за столом, о чём-то говорят. Видимо, где-то раньше я сказала обо всём Журанову и Утёнковой, попросив их пока молчать, потому что, войдя и взяв из-за ширмы чемодан, говорю - я поехала, встречаю удивлённые взгляды ребят, которым сигналят Журанов и Таня. Говорю, что дома у меня большое несчастье, я должна уехать, отдаю какие-то распоряжения.
Опять провал. Еду в автобусе, почему-то стою около кабины и внутренне очень тороплюсь.
Снова провал. И дальше - у кассы. Билетов нет, телеграммы у меня тоже нет. Спрашиваю, что мне делать? Из соседней кассы подсказывают, что есть ночной самолёт. Покупаю билет. Еду домой. Видимо, у меня странное лицо, так как люди обращают на меня внимание. Стараюсь отвернуться. Не хочется никого видеть.
Опять провал. И уже вечером дома. Ксенька [собака (прим.автора)]. Всё время ходит за мной, видимо, чует, что мне худо. Потом её забирает Ленка.
Заходит шумно Варвара Михайловна, заглядывает ко мне, её останавливает Нина.
Сергей звонит в аэропорт, просит знакомых устроить меня на самолёт, идущий на час раньше. Договаривается. Нина заставляет меня поесть. Рыба. Ем. И тут только впервые начинаю плакать. Рыба не лезет в горло. Глотаю её с трудом.
Снова провал. И уже опять аэропорт. Стою у стойки, идёт регистрация, а я жду, будет ли свободное место. Молчу. Только смотрю. Стою и смотрю. Девушка-регистраторша тоже молча поглядывает на меня. Наконец, регистрирует мой билет.
Лечу через Ижевск. Очень долго сидим там. Долго собираются. А я всё время внутренне очень тороплюсь.
Снова провал
Казань. Кухня. Ем щи и слушаю Колю. На верёвке висит мамин костюм. Синий. Выстиранный. Колька говорит о том, что надежды нет никакой. Что пусть его осуждают, но хоронить маму придётся очень быстро, он уже готовится к похоронам и будет готовиться. Замечаю собранную посуду. Всё понимаю. Соглашаюсь с Колей, а сама в ужасе думаю, что мама живая, а мы думаем о её смерти.
Коля говорит, что у мамы сегодня дежурит Майка, но вообще придётся в основном дежурить мне, так как днём я могу спать. Естественно, соглашаюсь.
Договариваемся, чем объяснить маме мой приезд, чтобы не переполошить её. Останавливаемся на версии, что приехали какие-то педагоги, и я смогла вырваться, тем более что праздники у меня будут заняты. Я понимаю отчётливо, что мама не поверит и сразу поймёт, в чём дело. Очень боюсь первого момента встречи. Рита предупреждает меня, чтобы я не пугалась - нога правая очень сильно раздута, красная. Главное, чтобы вида не подала, что это плохо.
И снова полный провал. Спала ли я - не помню. О чём думала - не помню.
Утром мы должны были пойти к маме. Колька установил у неё постоянное посменное дежурство. Мы с ним, вернее я, должны сменить тётю Олю [золовка моей бабушки (прим.автора)] (та сменит Майку), а меня должна сменить Лера, Леру - он сам, а его я - на ночь.
24/Х-1977
Опять-таки - день остался в памяти как сложенный из кусочков. Не помню утра. Вижу день только с момента, когда мы сошли у кладбища с трамвая, чтобы отвести Алёну в детсад. Дорога до него показалась долгой. Было морозно и бесснежно. Как сдавали Алёну не помню. Помню только, что Коля переобулся в громадные шлёпанцы.
Вышли. Закурили. Какой дорогой шли к больнице - не помню. Как вошли - не помню. Был ли кто у мамы в момент моего прихода - не помню. Помню лишь, как она рванулась ко мне, когда я вошла: “Доча!”
Она сидела на кровати, ноги опущены, одна перебинтована. Обнялись. Поцеловала её куда-то в ухо, мягкое. Вгляделась. Глаза у неё были ясные. Сбивчиво объяснила своё появление. Она ничуть ему не удивилась.
Затем, видимо Коля, устроил её по-другому. Поставил стул перед ней, к ней спинкой. На спинку положил подушку, чтобы она могла облокотиться о неё. Помню это, так как потом я сидела на этом стуле.
Мама расспрашивала меня обо всём, даже спросила о моей Таньке. Беспокоилась, что я голодная, упорно хотела хоть чем-то накормить, угостить.
Вскоре пришли делать перевязку, меня попросили выйти. Я вышла, сидела в коридоре, прислушивалась. Проходила несколько раз медсестра, дверь открывалась, я видела маму. Она сидела, опершись на руки за спиной, нога (правая) лежала на стуле.
Когда я вновь вошла, мама сидела всё так же, нога была покрыта тряпкой, смоченной риванолом (жёлтая). Мама сказала, что так придётся сидеть ещё долго. Я подложила ей подушку за спину и одеяло. Она откинулась. Руки у мамы были все исколоты, чёрные на тыльных сторонах ладоней. Одета в больничную рубашку и халат. Её голубой халат, подаренный мной, висел на спинке кровати.
Вскоре пришла Иринка [одна из дочерей Индрика - старшего сына моей бабушки и, соответственно, моя двоюродная сестра и родная племянница тёти Наташи - составителя этого “Дневника памяти” (прим.автора)]. К этому моменту маме ногу уже забинтовали, потому что мы сидели - Иринка рядом с ней на кровати, а я на стуле перед ней - стул к ней спинкой. Я обратила внимание на то, что мама старательно прикрывает простынь в ногах кровати: на ней было большое сукровичное пятно (нога уже текла). Над бинтом было видно покраснение, нога раздута.
Мы с Иринкой старались много и весело говорить. Мама подхватывала разговор. На тумбочке лежала какая-то книга, часы и очки. Я рассказала о вычитанном в “Гулливере” способе обмера: 2 окружности большого пальца = запястье; два запястья = шея, 2 шеи = талия, 2 талии = объём бёдер. Мама очень заинтересовалась, сказала: “Запишу”, - вынула из тумбочки записную книжку, ручку, записала (почерк неровный, рука дрожит, не слушается).
Я в шутку стала обмерять Ирину и себя. Мама потребовала, чтобы я и её обмерила (в качестве сантиметра взяли пояс от голубого халата). Посмеялись. Я мерила маму, а сама с ужасом думала, что обмеряю, как для гроба.
Я не помню, кто пришёл, видимо тётя Оля. Я пошла домой - спать, чтобы вернуться в больницу в 10 вечера.
Спать я не спала, не смогла. Потом пришла Рита, Маша, потом они ушли, Рита, видимо в больницу, а Маша [моя старшая родная сестра (прим.автора)] куда-то на самодеятельный спектакль (я уговорила Риту отпустить её). Я сидела одна и с тревогой ждала времени, когда нужно будет идти в больницу. Сидела на Алёнкином диване, смотрела в стенку. Пришла Рита. Ушла я в больницу раньше.
Шла по вечернему городу. Было пусто, тоскливо и страшно. Страшно, сумею ли, справлюсь ли. Подошла к воротам, позвонила, пустил какой-то дяденька в ворота. Шла по дорожке к корпусу, смотрела на свет в окнах, думала о том, сколько раз я пройду ещё здесь. Довольно долго стучала в дверь, открыл Коля.
Мама уже лежала. Не помню, подходила ли я к ней, не помню, о чём говорил Коля, хотя мы с ним разговаривали. Помню только, что в палате погашен свет, я сижу у двери в полутёмном коридоре на стуле, читаю “Дети горчичного рая”, дверь в палату приоткрыта, я всё время прислушиваюсь.
В палате храпят, я не слышу дыхания мамы. Время от времени захожу, наклоняюсь к ней. Она лежит лицом к стене на левом боку, вроде бы спит.
Сестра (ночная) и нянечка Валя идут в столовую пить чай. Зовут меня с собой, иду. Есть отказываюсь, чай пью. Они расспрашивают, кто я. Я стараюсь спокойно рассуждать о положении мамы. Сестра говорит мне: “Много ещё придётся подежурить.”
Снова занимаю свой пост, но всё же пропускаю момент, когда мама села. Я заглянула, а она сидит, опустив ноги. Я подумала, она попросила судно. Я позвала нянечку Валю, с трудом посадили маму на судно: нянечка приподнимала её с одной стороны, я с другой и подсовывала судно. Получилось это у меня неловко, не так. Не помню, как всё шло дальше, уложила ли я маму после этого или нет. Но помню, что дальше всё пошло так беспокойно, что я попросила у сестры сделать маме укол - наркотик. Мама часто просилась на судно, но нянечку звать запрещала, опиралась мне на спину и трудно, напряжённо приподнималась на ноги, чтобы я могла подсунуть судно. Потом те же усилия, чтобы вытащить. На каждый раз требовалось не меньше 15 минут, а какие муки, я думаю, она испытывала. Сестра укол сделала (свет настольный зажигали), мама на какое-то время успокоилась.
Помню утро. Мама сидит, опустив ноги, под которые я подсунула тапочки войлочные. В правой - вместо стельки - сложенная в несколько раз марля. Нога (бинт) совсем мокрая, мокрая простынь под ногой (дополнительная, сложенная в несколько раз), мокрая и та, которой она прикрывается.
Я умываю маму, она мне говорит, чтобы я подала умыться и старушке (в палате с мамой 5 человек), которая лежит с астмой. Та благодарит, но отказывается. Мама сама причёсывается, я втыкаю шпильки. Просит книгу, пытается читать. Нога её ещё больше покраснела, на верхней части появились громадные водянистые волдыри. Меряют температуру - нормальная. Приходят брать кровь. Затем приходит сестра и мажет ей верхнюю часть ноги каким-то кремом. Мама еле удерживается от стона. Сестра говорит: “Потерпите, Евгения Ивановна. Зато сейчас Вам полегче станет, зуд пройдёт.” Мама терпит, шпатель ходит по натянутой красной коже.
А потом - я дома, сижу возле лежащего Кольки и рассказываю о ночи. Не выдерживаю, реву и говорю: “Поговори с врачом, пусть отменят все поддерживающие, пусть колют только наркотики. Нельзя же так мучить человека.” Колька обещает. Дальше я умываюсь, отмываю руки, а они всё равно пахнут. С трудом что-то ем. Ложусь и не могу уснуть.
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; февраль, 2026 года)