Посвящается всем курсантам – качинцам
Тяжелый шаг, все чувства огрубели,
Тяжелый взгляд – все говорит о том,
Сурова жизнь, коль молодость в шинели
И юность перетянута ремнем.
Вместо пролога
Эта книга была написана в 1980 году перед 70-летием Качинского училища летчиков. Определить ее жанр довольно непросто. Скорее это художественно-мемуарная повесть, хотя автор глубоко сомневается, что такой жанр вообще существует. Сразу хочу оговориться, что все герои повести автором выдуманы и совпадение фамилий – только случайность. Хотя все происходящие в книге события имели место, и участвующие в них персонажи легко себя узнают. Книга не претендует ни на историчность, ни на документальность. Автор старался создать собирательные образы персонажей. События также художественно обработаны, не привязаны к какому-то определенному времени, но очень недалеки от действительно происходивших.
К написанию этой книги автора подвигло желание сохранить любой ценой дух Качи… Не фамилии, имена, факты, события – все это преходяще. Дух – вечен! А столетняя Кача обладала особым духом. Собственным, десятилетиями отшлифованным духом общения, поведения, обучения, передачи опыта, воспитания, непередаваемым особым летным духом.
Друзья уходят понемногу
В цветы, легенды, шорох трав,
Не попрощавшись на дорогу,
Недолюбив, недолетав…
Да и просто хочется дать возможность друзьям (а ими я считаю всех качинских птенцов) вернуться при чтении этой книги в непростую свою юность, у каждого свою, лишний раз вспомнить друзей и свои, сокрытые уже временем, истории...
Не всем понравится эта книга, так же как не все хочется помнить из своей жизни… Кое-что хочется вычеркнуть и забыть. Но … Из песни слов не выкинешь. Чтобы не повторять – надо помнить и свои ошибки. Кача прошла через множество ошибок, закалилась и осталась в наших сердцах несокрушенной. Можно уничтожить здания, аэродромы, самолеты – дух Качи уничтожить не удасться. Я, может быть, только начну. Но, уверен, найдутся и другие, поддержат и продолжат…
Глава 1
Отбор, побор и …забор.
Жрать хотелось неимоверно. Серега испуганно прислушивался к урчанию в животе. От кого-то он слышал, что если три дня не есть, то желудок начнет переваривать сам себя. Не хотелось бы...Утренний обход мусорных баков результатов не дал. Он явно уступал в конкурентной борьбе за пищевые отходы своре местных одичавших котов и собак. За ночь они очищали баки не только от остатков пищи, но даже от съедобного запаха. Попрошайничать Серега стыдился. Пытался подработать в магазине – грузчики прогнали. И отходить далеко от училища боялся. Город он не знал. А ведь сегодня будет как раз третий голодный день.
Прикрыв глаза, Серега вспоминал бабкину кашу-сливуху из рассыпчатого пшена и картошки, да еще заправленную кусочком желтенького маслица.
Жили они в рабочем поселке хоть и небогато, но не голодали. Отец, правда, пропивал зарплату свою до копеечки, но мать зарабатывала в школе преподаванием уроков труда. Бабка курочек и уточек разводила, да огородик выручал. Тем и жили. А если еще матери удавалось подработать пошивом платьев на нестандартных соседок – то и вообще в доме был праздник. Тогда мать накупала на местном мясокомбинате коровьих хвостов и начиналась сытная мясная неделя. Правда потом сильно болели десны после обгладывания острых позвонков, но все равно – это было мясо…
Серега смахнул навернувшуюся от воспоминаний слезу. Поступать в военное училище он решил вовсе не из-за любви к авиации и самолетам. Просто очень хотелось после 10-го класса учиться дальше, мечтал о профессии инженера и работе в конструкторском бюро. Но мать сказала, что придется ему идти работать в колхоз трактористом, так как старшая сестра уже учится в городе в пединституте, а двоих студентов мать не потянет. Выход неожиданно предложил друг Колька, живший по соседству. Он рассказал Сереге, что можно через военкомат бесплатно устроиться в военное училище, где готовят летчиков-инженеров. Слово «инженер» сразу Сереге понравилось. А что за летчиков там готовят, представлял он себе смутно, но, наверное, что-то связанное с конструированием самолетов. Он и самолеты-то видел только в кино.
И проезд туда бесплатный, говорил ушлый Колька , и кормят бесплатно, значит денег у матери можно не просить. Мать, узнав, повздыхала, но, не очень веря в их затею, съездить в училище разрешила, собрала узелок с едой и даже дала три рубля на дорогу.
И вот теперь Колька-друг поступил, а Серега срезался на последнем экзамене. И как он мог забыть этот чертов закон Ньютона, хотя, честно говоря, он и сейчас его не знает.
Ж Ж Ж
Во время теоретических экзаменов по учебному отделу шлялось подозрительно много надушенных дамочек внушительных размеров вместе со старшими офицерами с явно не авиационными погонами. Кучковались они в основном в районе штаба училища, возле преподавательских, руководителя группы психотбора и кабинета начальника учебного отдела. Это явно была группа поддержки слабоватых и физически, и теоретически, сыночков. Время от времени они уводили в парк за зданием учебного отдела то одного, то другого офицера учебного отдела и возвращались обратно с сияющими, как начищенные кастрюли, лицами. Правда, лица офицеров нельзя было назвать очень уж радостными. Прогулки по парку, видимо, были им не совсем по душе. Наверное, они не любили дождливую погоду…
В сторону медсанчасти перекормленные дамочки ходили реже. Ну никак не хотели врачи городских задохликов признавать годными к летному обучению. Хотя ходили слухи, что на определенных условиях возможно все… Мол - у кого не бывает ошибок?...
Ж Ж Ж
Серега посмотрел через дыру в заборе, где было видно утреннее построение на училищном плацу. Где-то там и Колька сейчас стоит в новенькой шинели, пилотке и блестящих сапогах.
Со стороны столовой уже доносился запах пережаренного масла и еще чего-то необыкновенно вкусного. Пробравшись через дыру, он подошел к задней двери кухни.
- Ну, и что ты здесь вынюхиваешь?- от грозного рыка Серега дернулся, но его уже крепко держал за руку старшина с красной повязкой на рукаве, видимо , дежурный по кухне.
- Э, да это ты Пашкин? Почему домой не едешь?- старшина отпустил его руку и улыбнулся. Серега узнал своего бывшего старшину их учебного отделения абитуриентов.
- Товариш старшина, нельзя мне домой, я учиться хочу. Очень хочу.
- Тебя за что отчислили? А ну, дай свою зачетку. – Серега порылся в заднем кармане и достал порядком помятую зачетку, где стояли две пятерки, четверка и …
- Так, значит, на последнем экзамене срезался. И что ж дальше делать думаешь?
- Товарищ старшина, мне тут один офицер на проходной подсказал, что начальник училища может еще несколько человек сам принять, только не пускают меня к нему в штаб, а через проходную он на машине без остановки проезжает. Не бросаться же мне под машину?
- Так, все ясно с тобой. Уезжать значит не будешь?
- Нет.
- А живешь где?
- Пока нигде, в котельной за забором на ночь пускают.
- Деньги на дорогу уже проел?
- Проел…
- Жрать, значит, хочешь?
- Очень хочу.
- Ну, раз так, ночевать по котельным , конечно, не дело. Пока пристрою тебя на кухню. Помню, паренек ты работящий, не из городских чистоплюев. Скажу тебе, не люблю я их. Задаром кормить не будем, а что на кухне натопаешь, то и полопаешь. Там в дежурке топчан есть – на нем и спать будешь.
- Спасибо, товарищ старшина, я все буду делать, что скажите. А как же к начальнику училища мне попасть, подскажите, где еще он бывает, чтобы перестретить?
- Ну, пока с начальником погодим, подумать тут надо. Поживи пока здесь, на кухне.
Ж Ж Ж
Пашкин, конечно-же, не знал, ни кто такой старшина Шайморданов, ни то, что в войну был он стрелком в экипаже начальника училища генерала Новикова.
А Шамо (так его звали между собой курсанты) не любил афишировать эту свою дружбу с генералом. Хотя все офицеры училища знали об особом статусе Шамо и очень его уважали, а некоторые - откровенно побаивались. Надо признать,что по воспоминаниям многих поколений курсачей, ни разу не использовал свое положение Шамо во зло кому-то, хотя справедливость отстоять помогал многим. Но многим и отказывал. Очень хорошо знал людскую натуру старшина и червоточину в человеке видел сразу. Таких он откровенно игнорировал и держался с ними исключительно в рамках устава, то есть - никакого панибратства.
А уж курсачей Шамо знал досконально. Конечно, никакой психологии он не изучал, о теории воинского воспитания только слышал, научных трактатов не читал. Его лучшим университетом была жизнь и глубочайшая человечность, неисчерпаемая доброта, честность и порядочность. Вот они и помогали ему правильно воспитать несколько поколений качинцев. Ему доверяли всегда самое трудное – первые курсы. А это ведь семнадцатилетние дети, даже по официальным законам. Но никто лучше детей не чувствует неискренность, злобность, нечистоплотность, непорядочность и особенно остро – несправедливость.
Многих армия пугает своей внешней жесткостью, дуболомством и именно несправедливостью. Но стоит окунуться в армейскую действительность – и все предстает в несколько другом свете. Вот почему профессиональные военные абсолютно не боятся ни армии, ни ее порядков. Шамо жил этим и знал это лучше других. Но ведь мало знать самому… Вот научить этому других, передать другим свое видение и понимание – это уже талант нужен!
Как-то на одной из встреч с выпускниками(а он их не пропустил ни одной) Шамо очень просто пересказал свою теорию воспитания –«Найди в человеке червоточину и долби, и долби в нее, пока он не исправится.» Но это сказать легко – найди. Во первых, для этого надо быть очень неравнодушным человеком, а , во-вторых, это неимоверный труд.
Курсанты утром открывали глаза и видели перед собой – Шамо. Последнее, что они видели перед отбоем –это опять Шамо. На первом курсе все были уверены, что он живет в каптерке. Курсачи представить не могли, что , кроме них у него еще есть жена, дети и внуки. На них просто не оставалось времени. Курсанты занимали все его время. Без выходных и праздников, месяцами и годами. На зарядке, на завтраке, на обеде, на ужине, на занятиях, на плацу, на отдыхе, на работах, в бане, в клубе – да везде он был с ними. Когда говорят – старшина, как отец родной, не верьте! Ни один отец или мать не уделяют своим детям столько внимания ,времени и заботы , сколько армейский старшина своим курсантам!
Ж Ж Ж
Навернув на кухне двойную порцию перловки с хлебной котлетой, Серега почуствовал в первый раз за последнее время себя почти счастливым. Теперь и кухонная работа не казалась такой тяжелой, она ведь обеспечивала ему кров и еду. А пока это главное. Поспать теперь, правда, удавалось только четыре часа , с двенадцати до четырех, когда на кухне прекращались всякие работы.
Серега вспомнил слова Шамо о том, что он паренек работящий. И мысленно поблагодарил себя за то, что будучи абитуриентом, добросовестно делал любую работу, может просто думал, что так надо. Там его старшина , видно и приметил. А многие из городских откровенно сачковали, да еще и другим на мозги капали, что они сюда учиться приехали и должны готовиться и сдавать экзамены, а не пахать с утра до вечера.
Ж Ж Ж
Да, приезд абитуриентов, да еще в таком количестве, помогал училищному начальству за счет дармовой рабочей силы в короткие сроки решать множество проблем. Как правило конкурс составлял один к десяти. И если надо было набрать двести курсантов, принимали до двух тысяч заявлений от молодых, здоровых ребят, жаждущих любыми путями исполнить свою мечту.
Их честно бесплатно кормили три раза в день, конечно, по солдатскому пайку, и честно давали три часа в день на подготовку к экзаменам. Все остальное время абитура пахала. В основном это были работы на продскладах - переборка и подготовка овощей к зиме, земляные работы, очистка территории, складов, разные подсобные работы, связанные с переноской тяжестей и уборкой нечистот. С утра формировались отряды по поступающим заявкам и до обеда – честный, или не совсем, труд на благо армии. Старшины часто сопровождали такие отряды и уже там присматривались к будущим воспитанникам.
Ж Ж Ж
В заднем кармане брюк вместе с зачеткой Серега держал маленький блокнотик и в нем огрызок карандаша. Туда он записывал тексты любимых песен и стихи. Стихи с детства будоражили его сознание своей магической способностью красиво и кратко выразить любую сущность, будь то чувства или описание жизни, природы, людей, их поступков. А Пушкина, особенно его лирику он мог читать и перечитывать часами, смакуя мягко перекатывающиеся на языке прекрасные созвучия. Сказки так вообще помнил все наизусть, хотя и не зубрил их для этого. Они сами вытекали из его рта , строчка за строчкой , как вагончики, сцепленные не просто рифмой, а еще и смыслом и необыкновенно сладостным, поистине музыкальным ритмом. Иногда в его голове возникали рифмованные строки, как бы сами собой выстраиваясь в стройные ряды,, выражающие или его настроение или сильные переживания. Все они тут же попадали в блокнотик. Он полистал страницы. Да, вот, именно это он сейчас и чувствовал:
Где мне найти слова такие,
Чтобы почувствовали вы
Курсант, и девушка, и небо
Густой весенней синевы
Девушка… А ведь у него нет своей девушки! Вот, такой, как в этих стихах. Да, были встречи, украдкой поцелуи, но ни признаний в любви, ни самой любви – ничего этого не было. Серега ощутил осознание какой-то своей ущербности, что-ли. Долго перебирал в памяти знакомых девчат, но так и не отыскал своей, любимой, особенной.. С этой мыслью он и заснул .
Николай в это время лежал в казарме и вспоминал своего друга Серегу. Нескладно как-то все получилось. Он вот поступил, а Серега – нет. Главное и помочь ему было нечем. Комиссию медицинскую прошли практически без задоринки. Правда, у Сереги было подозрение на гайморит, но после прокола ничего не подтвердилось. А у него хирург долго измерял его вытянутый дыней череп и хмыкал при этом. Но, когда Николай рассказал ему надоевшую всем историю , как его маленького в магазине головой к прилавку придавили, рассмеялся и написал заветное – здоров. После медкомиссии оба уже легко прошли психотбор. Николаю поставили нулевую группу. Техник, принимавший психотбор, даже сказал – «Да тебя, Николай, хоть завтра в космонавты можно рекомендовать!» - о чем Колька с гордостью всем рассказывал.
Его тут же определили помощником на прием психотбора у других абитуриентов, где он и просидел до самого зачисления. Теоретические экзамены он сдал на твердые четверки и уже поверил в свое зачисление. На собеседовании перед зачислением его, правда,чуть было не срезал какой-то сердитый генерал. На задаваемый всем вопрос- «Почему выбрал училище летчиков?” – Николай гордо ответил:» Хочу летать!» Генерал тут же протянул ему сложенную десятку и сказал:» На, вот, иди купи билет на самолет и лети отсюда куда хочешь!» Выручила природная смекалка:
-Товариш генерал, а на военные самолеты билеты не продают…
Генерал рассмеялся , спрятал десятку и стал расспрашивать о семье.
Только после экзаменов Николай стал осознавать, насколько труднее попасть в военное училище по сравнению с гражданским вузом, где сдал экзамены и зачислен. А здесь и жесточайшая медкомиссия, где сразу завалили более половины абитуриентов, и сложнейший многоступенчатый психотбор, и неслабые билеты на теоретических экзаменах . Да еще эти постоянные походы на самую тяжелую и грязную работу.
А потом еще собеседование…
Николай с сомнением подумал, решился ли бы он снова пройти весь этот адски тяжелый путь…Действительно, тут задумаешься. А ведь еще совсем непонятно, что ждет впереди. Не поспешил ли он с выбором? Ну, да ладно, будет тяжелее, переведусь в гражданский вуз. С этой успокаивающей мыслью Николай и заснул.
Ж Ж Ж
Он и не подозревал тогда, как непросто не только поступить в военное училище, но и как трудно вырваться из армии. Приняв присягу, отчисленные курсанты обязаны были дослуживать солдатами , несмотря на свои 17 лет. А уж офицеру уйти на гражданку можно было только по инвалидности или с великим позором. Но до этого понимания было еще очень далеко.
Как правило после собеседования из 2 – 2,5 тысяч абитуриентов оставалось от силы 300-400 человек. В день зачисления все собирали чемоданы и со всеми пожитками выстраивались на плацу. Начальник штаба училиша, обязательно в присутствии начальника училища, зачитывал приказ о зачислении. Те, чьи фамилии прозвучали, бегом бежали в новый строй счастливчиков. Оставшуюся жалкую кучку неудачников офицер вел к штабу, где им выдавали проездные на обратную дорогу. Многие тут же уезжали, другие пытались со своей зачеткой поступить в другие вузы, хотя к этому времени практически везде прием уже заканчивался.
Очень редко после таких испытаний кто-то решался на повторное поступление, а такие, как Боб Павлов, поступавщий после суворовского училища трижды, становились легендами. И все-таки в третий раз Борис поступил! И не просто поступил, а триумфально! Сразу был назначен старшиной курса, а это давало немалые привилегии и в учебе, и в службе.. Обладавший практически 100- процентной памятью(например, все вечерние проверки он проводил наизусть, без списка курса, ходивший за ним следом дежурный только отмечал отсутствующих), в то же время был слабоват в теории, просто из-за отвращения к обучению. В другое время и в другом месте из него выросла бы незаурядная личность. Но в армии гении часто так и остаются непонятыми и из-за постоянных конфликтов с посредственностями редко достигают больших должностей. Так же произошло и с легендарным Бобом – Борисом Павловым.
Из министерства обороны спускались цифры только количества выпускников. Число принимаемых курсантов определял лично начальник училища. Как правило эта цифра была ровно в два раза больше числа выпускников. Например, если требовалось через 4 года выпустить 120 летчиков на замену уходивших с летной работы по здоровью, на пенсию, погибших и умерших, то принимали 240 курсантов. Состав принимаемых был очень неоднородным. Например, существовала броня на прием по 2-3 человека от каждой союзной республики. Они принимались вне конкурса, экзамены сдавали на местах и только повторно проходили медкомиссию. Но даже при таких льготах, до выпуска доходили 2-3 человека из 30-40 принятых по броне.
Еще была льгота выпускникам суворовских училищ, тоже поступавшим без конкурса. Из них в основном набирался корпус сержантов.
Еще была льготная , а вернее блатная группа абитуриентов. Она тоже имела очень разнородный состав. Но, в основном, сотояла из сыновей офицеров и армейских или гражданских начальников. И поступали они с разными целями. Одних продуманные папаши таким образом откашивали от солдатской службы( в авиации самый лучший паек для курсантов и медобслуживание на высоте, да и службу солдата и курсанта не сравнить), других посылали за высшим образованием(в гражданском вузе они бы не потянули, да там и блат нужен другой), третьих пристраивали действително с целью продолжения семейной офицерской или летной династии.
Несколько слов о блате. Современной молодежи это слово часто даже незнакомо.
В СССР даже коррупция принимала искаженную, неведомую в других странах форму.
Да, в советское время блат был одной из форм коррупции. Со временем он принял такие чудовищные размеры, что люди стали забывать о товарно-денежных отношениях. Если в материальном производстве царил обмен товара на товар, то в нематериалной среде было засилие обмена услуг на услуги. При поступлении на работу зарплата практически не учитывалась. Намного важнее было влияние и власть.
Так вот почти четверть принимаемых курсантов была льготная или блатная. Хотя, честно говоря, многие курсанты не догадывались об этом. Их старались в такие тонкости не посвящать, взрослые отлично понимали, что могут травмировать ранимую детскую психику. Да и трудно жить потом с ярлыком блатного….
Первая группа блатных проявлялась сразу после окончания второго года службы.
Они, или откровенно заваливали экзамены, или просто писали рапорта об отчислении. И таких из каждого приема набиралось 30-40 человек. Вот им другие курсанты никогда не сочувствовали. Основная масса курсачей все же мечтала не столько об офицерском звании, сколько о полетах. Но об этом еще будет другой разговор.
А чтобы гарантировать зачисление блатных – было придумано собеседование перед зачислением, где и отсекались лишние бедолаги, даже имевшие лучшие баллы и группы психотбора.
Таким образом только 80-100 абитуриентов проходили в число курсантов благодаря своим знаниям, уму и здоровью. Вот они-то чаще всего и доходили до выпуска и составляли здоровый костяк нашей авиации. Та часть блатных, что выпускалась, чаще всего получала льготное распределение(например, за границу) и потом составляла костяк корпуса замполитов. О существовавших тогда беспрецедентных льготах для них поговорим позднее.
В авиации существует множество поговорок и пословиц, так вот одна из них гласит: „ Тот, кто не хочет и не может летать – идет в замполиты” . А среди руководителей полетов ходила присказка –„Ахтунг, ахтунг, в воздухе замполит”
Ж Ж Ж
Сразу после зачисления для Николая начались армейские будни. Начался курс молодого бойца. Уже всех разбили на отделения и взводы, назначили сержантов из числа курсантов. Курс состоял из примитивных занятий по Уставу, тактике , а в основном это были строевые занятия на плацу. Осень была ранней и холодной, в сентябре зарядили ледяные дожди. Ноги в сапогах с непривычными, вечно сбивавшимися портянками, замерзали и если бы не постоянное движение, полкурса лежало бы в санчасти, но пока туда попадали только с потертостями. После изучения устройства винтовки, был устроен трехдневный марш – бросок на стрельбы на полигон. Так ничего и не поняв после десятка выстрелов по мишени, Николай невзлюбил сразу и тяжеленную винтовку, которую надо было еще и начищать после каждых стрельб, и полигон , и вообще все , связанное со строевой подготовкой. Он никак не мог дождаться начала теоретических занятий, где ему казалось, все будет легко и понятно.
А тут еще этот случай с маленькой девочкой на стрельбище. Как она забрела на полигон и почему спряталась за деревянными щитами с мишенями, так и осталось неизвестным. От ближайшей деревни до стрельбища было больше километра. Вытекающую кровь из-под щита заметили после первой же замены мишеней. Вызвали милицию. Девочку лет пяти завернули в брезент и увезли. Почти весь курс в эту ночь не спал. Перед глазами стояло нашпигованное свинцом детское тельце.
В это время Серега уже вторую неделю сидел на кухне. Вскоре к нему присоединился еще один отчисленный абитуриент , все сдавший, но не попавший в приказ. Шамо тоже отловил его в кустах возле кухни и присоединил к Сереге. На пару им стало как-то веселее.
На десятый день, часов в девять вечера, на кухне появился Шамо и дал им команду помыться и привести себя в порядок.
- Идите за мной, – он повел их в сторону штаба училища.
У Сереги неприятно защемило в груди. Он понял, вот сейчас все для него и решится. В дверях штаба никто их не остановил, видно были предупреждены. Поднялись по широкой ковровой дорожке на второй этаж, свернули налево в широкий и очень высокий коридор. Зашли в дверь с табличкой «Приемная» . Там никого не было, только стол с пишущей машинкой.
- Ждите, я вас позову, - Шамо зашел в двойную дверь с сияющей золотом надписью «Начальник училища»
Минут через десять из приоткрытой двери донесся его голос –«Пашкин, заходи».
На негнущихся ногах Серега подошел и заглянул в двери. В огромном кабинете было полутемно, горела только настольная лампа на приставном столике. Посредине кабинета стоял огромный длинный стол под зеленым сукном. Стулья располагались вдоль стен.
- Проходи сюда. Представься, – под огромным флагом во всю стену сидел генерал.
-Пашкин. Сергей.
- Дальше,
- Хочу учиться в училище.
-Дальше,
Сергей смутился. Эх, надо было у старшины спросить, как отвечать. Не догадался,
- Все.
- О семье расскажи.
- Мамка – в школе труды преподает, отец сейчас не работает, старшая сестра есть, в пединституте учится, младшая – в школе учится.
- Отца, что, выгнали с работы, пьет?
-Пьет . Иногда.
- Бил тебя?
- Нет, что Вы. Он добрый, никого и пальцем не тронет. Мамка в сердцах может, а отец нет, никогда.
- Как в школе учился?
- В основном на четыре и пять. Тройки редко были.
- А почему по поведению четверка? – Тут Серега понял, что генерал и сам все про него знает,А спрашивает – наверное , проверяет.
-Да я с учителем астрономии спорил всегда, он такую чушь нам говорил, что днем звезды через трубу увидеть можно. А я все книжки по астрономии перечитал. Нет там такого.
-Так . Хорошо. Ты, надеюсь, понимаешь, что приняв тебя в училище своим решением, я один и буду за тебя отвечать. Ты не должен меня подвести. Малейшее нарушение – и будешь отчислен. Все, иди , ты принят в училище. Старшина отведет тебя в роту.
У Сереги слова благодарности застряли в горле, слезы душили его. Он, боясь расплакаться на глазах генерала , быстро повернулся и выбежал из кабинета. И только там, прижав руки к лицу, беззвучно разрыдался.
Старшина привел их обоих в казарму за час до вечерней проверки. Завел к себе в каптерку и стал переодевать. Оказывается, у него вся форма на них была давно приготовлена и все точно по размеру.
-Ну , вот, теперь вы не хлопцы, а воины, И смотреть на вас теперь приятнее. А то были, как бомжи подзаборные. Только завтра же чтобы подстриглись. Под ноль. Иначе накажу.
Ж Ж Ж
Насчет наказания Шамо не шутил. Сыпались они из него как из рога изобилия. Притом все знали, что только он один может наказывать даже властью начальника училища. И никто никогда не пытался оспорить. Что значит спорить с Шамо курсанты поняли в первый же день курса молодого бойца. Утром на зарядку взвод должен бежать только в полном составе. Одного нет. Все стоят под дождем, ждут. Через пять минут из двери появляется улыбающийся Леня Мурзин в одном сапоге, второй несет в руке
-Товариш старшина, мне сапог подменили, он не лезет.
-Стать перед строем, - Леня продолжает улыбаться.
-Товарищ курсант Мурзин. До отбоя выкопаете за туалетом яму метр, на метр и на метр, - Шамо, когда наказывал, всегда переходил на Вы.
-Товарищ старшина, но я же не виноват..
-Два, на два и на два,
-Но это не мой сапог!- Леня перестает улыбаться
-Три, на три и на три,
-А как же я без сапога?,
-Четыре, на четыре и на четыре !
Представив размеры ямы, перестают улыбаться и в строю.
Леня, наконец, начинает что-то понимать и замолкает. Все убегают на зарядку, а Леня уныло поковылял в одном сапоге за старшиной получать шанцевый струмент, то бишь штыковую и совковую лопаты. А сапог оказался его, просто портянка забилась в носок. И яму Леня все-таки выкопал, только для этого ему еще пришлось лестницу выдалбливать . Неделю по вечерам курсанты ходили смотреть на Ленины археологические раскопки и слушать доносившиеся с самого дна лихие казацкие песни, типа «По Дону гуляет казак молодой». Неунывающий характер очень помогал ему и в его последующих передрягах. А их у него – длинного, нескладного, упрямого и невезучего , было немало.Но об этом позднее.
Ж Ж Ж
Когда Серегу представили перед строем, как нового курсанта, строй разрушился и все кинулись его поздравлять и обнимать. И первым обнял его друг Николай. Оказывается, весь курс уже знал о его кухонных мытарствах и с нетерпением все ждали, и надеялись на приятную развязку. И вот она наступила. Серега быстро догнал остальных в теории, переписал конспекты, и ни в чем потом не уступал остальным.
Как-то вечером Пашкин пришел к знакомой дыре в заборе за кухней. Дыры не было. На ее месте намертво были приварены толcтенные железные прутья с острыми пиками на конце. Но Серега не расстроился. Теперь он уже знал, что один шаг за забор считался самоволкой и следовало жестокое наказание. А слова генерала об одном малейшем нарушении до сих пор звучали в его ушах. Да и что ему сейчас делать там, за забором?
Этого Серега пока не представлял… А возвращаться к прежней голодной и холодной жизни особого желания не было. Пашкин вздохнул и без сожаления направился в казарму.
Продолжение: