Он вошёл в кабинет и сразу скривился. Увидел меня — и скривился.
— А где нормальный врач?
— Я ваш лечащий врач. Кравченко Дарья Сергеевна, кардиолог.
— Девочка, я тебя серьёзно спрашиваю. Где доктор?
Ему шестьдесят три. Крупный, красное лицо, шея толстая. Классический портрет пациента, который попадёт ко мне на реанимационный стол — вопрос только когда.
— Я — доктор. Садитесь, пожалуйста.
— Мне нужен мужик-врач. Опытный. С седыми висками. А не выпускница в белом халатике.
Он повернулся к медсестре Наде:
— Позовите заведующего.
Надя посмотрела на меня. Я кивнула: пусть зовёт.
---
Пришёл Виктор Михайлович, зав кардиологией. Шестьдесят один год, профессор, тридцать лет стажа. Те самые седые виски, которые хотел пациент.
— В чём дело, Геннадий Павлович?
— Виктор Михалыч, мне вот эту девочку назначили. Я не хочу к девочке. Мне операция предстоит — шунтирование, я правильно понимаю? Я хочу, чтобы вы меня вели.
Виктор Михайлович посмотрел на карту. Потом на меня.
— Геннадий Павлович, Дарья Сергеевна — один из лучших кардиологов в отделении. Она вела пациентов сложнее вашего.
— Мне всё равно. Она — девочка.
— Хорошо. Я переведу вас к доктору Семёнову.
---
Семёнов — Алексей Иванович, пятьдесят два года. Хороший врач. Не лучший, но опытный.
Я не обиделась. Пациент имеет право выбирать врача. Это его тело, его страх, его операция. Если ему комфортнее с мужчиной — пожалуйста.
Через три дня Геннадия Павловича прооперировали. Шунтирование прошло штатно. Два шунта, без осложнений.
Семёнов передал мне: «Мужик крепкий, должен встать за неделю».
---
На четвёртый день после операции мне позвонила Надя. Два часа ночи.
— Дарья Сергеевна, у Селиванова из шестой палаты — рестеноз. Давление падает. Семёнов не берёт трубку.
— Еду.
Я живу в двенадцати минутах от больницы. Доехала за восемь.
Селиванов — Геннадий Павлович Селиванов. Тот самый.
Он лежал на каталке серого цвета. В буквальном смысле: лицо — серое. Пульс нитевидный. Сатурация — восемьдесят шесть.
Послеоперационный стеноз. Один из шунтов закрылся. Если не раскрыть в ближайший час — инфаркт и, с его сердцем, финал.
— Готовьте катетерную, — сказала я Наде.
— Семёнова ждём?
— Нет времени ждать.
---
Баллонная ангиопластика. Через бедренную артерию. Катетер — тонкий, как макаронина — идёт по сосуду до сердца. На мониторе — контраст заливает артерии. Вижу: шунт забит на семьдесят процентов.
Баллон на месте. Раздуваю. Сосуд раскрывается. Ставлю стент для фиксации. Контраст — кровоток пошёл.
Сатурация — девяносто один. Потом девяносто четыре. Девяносто семь.
Цвет лица — из серого в бледно-розовый. Пульс выравнивается.
Сорок минут. Всё.
Надя выдохнула. Я стянула перчатки. Руки были мокрые — не от крови, от пота.
---
Утром Геннадий Павлович проснулся в реанимации.
Первое, что он увидел — меня. Я проверяла показания монитора.
— Ты... та девочка?
— Кравченко. Кардиолог. Мы знакомы.
— Что произошло?
— Шунт закрылся. Ночью. Я раскрыла катетером. Поставила стент. Вы в порядке.
Он моргал.
— А Семёнов?
— Не ответил на звонок.
Пауза.
— Ты... приехала ночью?
— Приехала.
— Ко мне? Который тебя отверг?
— К пациенту, которому нужна помощь. Я не различаю пациентов по отношению ко мне.
Он отвернулся к стене. Я подумала — злится. Потом увидела, что плечо дрогнуло.
— Дарья... Сергеевна. Простите меня. Старый дурак.
— Геннадий Павлович, вам нельзя волноваться. Давление.
— Серьёзно. Простите.
— Я не обиделась. Правда. Лежите спокойно, через три дня переведём в палату.
---
Через неделю Семёнов пришёл в ординаторскую. Красный, как варёный рак.
— Даш, я... телефон разрядился. Я не специально.
— Алексей Иванович, я не прокурор.
— Спасибо, что вытащила моего пациента.
— Он теперь мой пациент. Селиванов написал заявление на смену лечащего врача. Виктор Михайлович подписал.
Семёнов кивнул и вышел. Что тут скажешь.
---
Геннадия Павловича выписали через две недели. Уходил он сам, на своих ногах.
У двери остановился. Повернулся ко мне.
— Дарья Сергеевна, у меня внучка. Ей семнадцать. Хочет на юриста.
— И?
— Я ей скажу: иди в медицинский. Нормальная профессия. Нормальные люди работают.
— Пусть идёт куда сама хочет, Геннадий Павлович.
— Ну да. Ну да. — Он помялся. — А вам сколько лет? Если не секрет.
— Двадцать восемь.
— Двадцать восемь, — повторил он. — А я говорил «девочка». Идиот.
Он протянул руку. Крупную, мозолистую, рабочую.
Я пожала.
Надя за стойкой улыбалась.
— У нас ещё один подарок, — сказала она и достала из-под стола коробку. Торт. На коробке записка:
«Доктору Кравченко. От бывшего дурака. С уважением».
Мы съели его всем отделением. Вкусный был. Медовик.