Дождь лил как из ведра и казалось, небо решило смыть с лица земли всю осеннюю тоску, накопившуюся за долгие месяцы. Тяжелые капли барабанили по крыше старенького внедорожника, создавая гулкий, монотонный ритм, под который мысли текли медленно и вязко.
Стеклоочистители метались из стороны в сторону, сражаясь с потоками воды, но за серыми струями едва угадывались очертания размытой дороги. Андрей Петрович крепче сжал руль. Костяшки пальцев побелели, но это напряжение было не от страха перед стихией, а от привычной, изматывающей борьбы с собственным телом.
Его руки дрожали. Дрожали мелкой, предательской дрожью, которую он ненавидел больше всего на свете. Этот тремор отнял у него скальпель, отнял операционную, отнял жизнь, которую он строил десятилетиями. Теперь он был не профессором, не светилом нейрохирургии, чье имя произносили с придыханием в столичных клиниках, а просто стариком в глуши, сбежавшим от сочувствующих взглядов коллег и жалости пациентов.
Он ехал из районного центра, куда раз в две недели выбирался за крупой, консервами и керосином. В багажнике позвякивали банки, перекатывался мешок с картошкой. В салоне пахло старой кожей, бензином и сыростью. Андрей Петрович смотрел на дорогу, но видел перед глазами совсем другое: блеск ламп, идеальную чистоту кафеля и свои руки, которые когда-то могли сшивать тончайшие нервные волокна, а теперь с трудом удерживали ложку с супом. Он переехал в эту деревню, где осталось всего три жилых двора, полгода назад. Здесь, среди вековых елей и покосившихся заборов, он надеялся найти покой, или, по крайней мере, место, где никто не будет спрашивать: «Как вы себя чувствуете, Андрей Петрович?».
Дорога виляла между стенами густого леса. Внезапно фары выхватили из серых сумерек что-то странное на обочине. Это не было похоже на кучу мусора или упавшую ветку. Какой-то темный, бесформенный силуэт. Андрей Петрович, повинуясь инстинкту, который еще не до конца угас в нем, сбавил скорость. Он хотел проехать мимо. В конце концов, мало ли что валяется на трассе в такую погоду. Но что-то внутри, то самое чувство ответственности, которое заставляло его сутками стоять у операционного стола, дернуло его. Он затормозил, съехав на гравий. Машина качнулась и замерла.
Он заглушил мотор и несколько секунд сидел в тишине, слушая стук дождя. Потом тяжело вздохнул, накинул капюшон брезентовой куртки и открыл дверь. Холодный воздух с запахом прелой листвы и мокрой земли ударил в лицо. Андрей Петрович поежился и пошагал к обочине, хлюпая сапогами по грязи. То, что он принял за мешок, оказалось огромной собакой. Это был ньюфаундленд, черный, как уголь, но сейчас его шерсть слиплась от грязи и воды, превратившись в тяжелый панцирь. Пес лежал неподвижно, только бока едва заметно вздымались.
Андрей Петрович присел на корточки, чувствуя, как колени отзываются ноющей болью.
— Эй, приятель, — тихо позвал он. — Ты живой?
Пес не шевелился. Только когда рука бывшего хирурга коснулась мокрой головы, собака приоткрыла один глаз. Второй был плотно закрыт, веко опухло. Взгляд животного был таким тоскливым и смиренным, что у Андрея Петровича сжалось сердце. Пес не просил помощи, он просто ждал конца. На шее, под густой шерстью, нащупывался потертый кожаный ошейник. Андрей Петрович подцепил пальцем размокшую картонку, примотанную скотчем. Буквы расплылись, но разобрать можно было: «Прости, Бим, кормить нечем».
Злость, горячая и острая, поднялась в груди старика. Бросить друга. Бросить вот так, на трассе, в дождь, умирать от голода и холода. Он выругался, вспомнив слова, которые не употреблял уже лет сорок.
— Ну что, Бим, — проворчал он, осматривая собаку профессиональным взглядом. — Дела наши плохи.
Пес был истощен до крайности. Ребра торчали, как прутья старой корзины. Правая задняя лапа была вывернута под неестественным углом — явно перелом, причем давний, уже начавший неправильно срастаться.
Андрей Петрович выпрямился. Что делать? Оставить его здесь? Это было бы милосерднее, чем продлевать мучения. У него самого едва хватало сил натаскать воды из колодца. Куда ему еще и собаку, да еще такую огромную, больную?
— Я сам развалина, — сказал он вслух, обращаясь к шумящему лесу. — Куда мне?
Он развернулся и сделал шаг к машине. Рука потянулась к ручке двери. Но перед глазами стоял этот единственный, полный смирения глаз. Андрей Петрович замер. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад, его отец говорил: «Если можешь помочь и не помогаешь — значит, ты уже умер, Андрюша. Ходит тело, а души нет».
Он с силой захлопнул дверь машины, но не сел внутрь, а открыл заднюю. Потом вернулся к псу.
— Давай, брат, — прокряхтел он, наклоняясь. — Попробуем.
Это было чистое безумие. Пес, даже истощенный, весил немало. Андрей Петрович обхватил массивную тушу, стараясь не тревожить больную лапу. Пес тихо заскулил, но не огрызнулся. Андрей Петрович напрягся, чувствуя, как задрожали колени и спина. Его собственные руки тряслись, но в этот момент он не думал о паркинсонизме. Он думал только о том, что нужно поднять эту живую тяжесть. С третьей попытки, рыча от натуги и скользя сапогами по глине, он сумел приподнять переднюю часть туловища собаки и завалить её на сиденье. Потом, задыхаясь, подтолкнул заднюю часть. Пес тяжело рухнул на старый плед, пахнущий машинным маслом.
Всю дорогу до дома Андрей Петрович поглядывал в зеркало заднего вида. Черная гора шерсти не шевелилась. Приехав к своему дому, стоящему на самом краю деревни, у леса, он понял, что самое трудное только начинается. Вытаскивать пса было сложнее, чем грузить. Пришлось соорудить подобие носилок из брезента. Волоком, сантиметр за сантиметром, он тащил ньюфаундленда через двор, на крыльцо, а потом в теплую избу.
В доме пахло сушеными травами и печным дымом. Андрей Петрович растопил печь, чтобы в комнате стало жарко, как в бане. Первым делом нужно было согреть найденыша. Он налил в миску теплой воды, добавил немного сахара. Пес лакал жадно, разбрызгивая воду по деревянному полу.
— Тише, тише, — приговаривал старик, поглаживая мокрую голову. — Сейчас мы тебя в порядок приведем.
Следующие три часа Андрей Петрович занимался тем, что умел лучше всего — лечил. Он остриг свалявшуюся шерсть вокруг раны. Руки, как ни странно, слушались. Да, тремор был, но в моменты концентрации он словно отступал на второй план. Он наложил тугую повязку на лапу, соорудив шину из гладко обструганных дощечек. Пес терпел. Он только иногда глубоко вздыхал, и этот вздох был похож на человеческий стон.
— Бим — имя дурацкое для такого великана, — пробормотал Андрей Петрович, заканчивая перевязку. — Ты же водолаз. Моряк. Тебе нужно что-то солидное. Будешь Боцманом. Согласен?
Пес приоткрыл здоровый глаз и, кажется, чуть шевельнул хвостом.
— Вот и договорились. Боцман.
В ту ночь Андрей Петрович спал плохо. Он все время прислушивался к тяжелому дыханию собаки, лежащей на коврике у печи. Ему снилось, что он снова в операционной, но вместо инструментов у него в руках дрова, а вместо пациента — огромный черный медведь, который просит о помощи человеческим голосом.
Утро началось с того, что Боцман попытался встать. Когти скребнули по полу, пес пошатнулся и едва не упал.
— Лежать! — скомандовал Андрей Петрович, входя в комнату с охапкой дров. — Куда собрался? У тебя постельный режим.
Так началась их совместная жизнь. Два одиночества, выброшенные на обочину жизни, оказались под одной крышей. Андрей Петрович варил огромные кастрюли овсянки на костном бульоне. Себе накладывал в маленькую тарелку, Боцману — в большой эмалированный таз. Первые дни пес только ел и спал. Организм брал свое, восстанавливая силы.
Андрей Петрович заметил перемены в себе через неделю. Раньше его день состоял из унылого созерцания окна и попыток прочесть книгу, пока буквы не начинали прыгать перед глазами. Теперь у него была цель. Ему нужно было заботиться о Боцмане. Нужно было чаще ходить за водой, потому что пес пил много. Нужно было готовить. Нужно было выводить его на улицу, поддерживая под бока, пока лапа заживала. Эта рутина, простая и грубая, вытеснила мысли о собственной болезни. Он перестал часами разглядывать свои трясущиеся руки.
Однажды вечером, когда за окном уже выл ноябрьский ветер, срывая последние листья с берез, в дверь постучали. Боцман, лежавший у ног хозяина, глухо гавкнул — басом, словно из бочки.
— Кого там нелегкая принесла? — удивился Андрей Петрович. Он отложил газету и пошел открывать.
На пороге стояла Надежда Ивановна, местный библиотекарь. Женщина лет пятидесяти пяти, с добрым, открытым лицом и глазами цвета выцветшего льна. Она жила на другом конце деревни и была одной из немногих, кто не шарахался от нелюдимого доктора. В руках она держала трехлитровую банку с молоком.
— Добрый вечер, Андрей Петрович, — улыбнулась она, поправляя платок. — Вот, молочка парного принесла. У Семеновны корова отелилась, девать некуда. Возьмите, а то скиснет.
— Спасибо, Надежда Ивановна, — растерялся он. — Проходите, что же на пороге стоять. Чай пить будем. С травами.
Когда она вошла в комнату и увидела огромного черного зверя, занимающего половину ковра, она ахнула. Но не от страха, а от восхищения.
— Господи, какая красота! Откуда у вас такое чудо?
— Боцман, — представил пса Андрей Петрович. — Приблудился вот. Лечимся.
Боцман, вопреки ожиданиям, не зарычал. Он с трудом поднялся, проковылял к гостье и ткнулся влажным носом ей в ладонь.
— Ты ж мой хороший, — заворковала Надежда, опускаясь перед ним на колени и запуская пальцы в густую шерсть. — Бедный, хромой... Но какой умный! Глаза-то человеческие.
Они пили чай с мятой и зверобоем, и Андрей Петрович впервые за долгое время много говорил. Рассказывал про повадки ньюфаундлендов, про то, как заживает перелом. Надежда слушала внимательно, подперев щеку рукой. В доме стало как-то уютнее от женского присутствия. Банка молока досталась Боцману, который вылакал её за минуту и довольно облизнулся.
Зима в этом году выдалась снежная. Сугробы намело по самые окна. Андрей Петрович каждое утро выходил с лопатой чистить дорожки. Боцман, уже окрепший, хоть и прихрамывающий, неизменно сопровождал его. Пес оказался на удивление хозяйственным. Он не просто гулял — он патрулировал территорию. Если видел упавшую ветку, обязательно подбирал и нес к поленнице.
— Помощник, — смеялся Андрей Петрович, наблюдая, как пес с важным видом тащит в зубах полено. — Ну, клади сюда.
По вечерам, когда за окном трещал мороз, они сидели у камина. Андрей Петрович читал вслух — он обнаружил, что Боцману нравится звук его голоса. Пес лежал у его ног, положив тяжелую голову на валенки хозяина, и его тепло проникало сквозь войлок, согревая вечно мерзнущие ступни старика. Тремор рук стал меньше. Андрей Петрович с удивлением обнаружил, что может вполне сносно наколоть дрова, если не торопиться. Физический труд и забота о другом существе оказались лучшей терапией, чем все таблетки, которые он горстями пил в городе.
Надежда Ивановна стала заходить чаще. То пирогов принесет, то просто проведать. Андрей Петрович ждал этих визитов, хоть и не признавался себе в этом. Он стал тщательнее бриться, достал из шкафа свитер, который связала покойная жена, и даже попытался починить старые ходики на стене. Между ними не было громких слов о чувствах, была лишь тихая, спокойная приязнь двух людей, понимающих ценность тепла в холодном мире. Боцман обожал Надежду. Стоило ей появиться на тропинке, как он начинал радостно бить хвостом, поднимая снежную пыль.
Пришла весна. Тайга проснулась, зашумела ручьями, наполнилась птичьим гомоном. Снег осел, почернел, а потом исчез, оставив после себя влажную, пахнущую жизнью землю. Река, протекающая в километре от деревни, вздулась. Лед еще стоял, но уже потемнел, напитался водой, готовясь вот-вот тронуться. Андрей Петрович знал коварство этой реки. Она была тихой и смирной летом, но весной превращалась в неукротимого монстра.
В один из апрельских дней, когда солнце уже припекало, в деревню въехали два мощных джипа. Из машин высыпала компания мужчин — крепких, громких, в ярких мембранных куртках. Это были геологи-разведчики, или, может быть, просто любители экстремального туризма, решившие сократить путь через тайгу. Они остановились у колодца, громко смеялись, курили. Андрей Петрович, гулявший с Боцманом, подошел к ним.
— Добрый день, — поздоровался он.
— И вам не хворать, батя! — весело отозвался один из приезжих, бородатый здоровяк. — Как проехать к Черному яру? Навигатор здесь не ловит совсем.
— К Черному яру вам сейчас нельзя, — покачал головой Андрей Петрович. — Лед на реке вот-вот пойдет. Переправа ненадежная, а вброд вы не пройдете, вода высокая.
— Да ладно, батя, не пугай, — отмахнулся бородач. — У нас техника — звери. Везде пройдем. Мы торопимся, у нас график.
— Я вас предупредил, — твердо сказал Андрей Петрович. — Река шуток не любит. Переждите пару дней здесь, пока лед не сойдет.
— Некогда ждать, — рассмеялись геологи. — Бывай, дед!
Они попрыгали в машины и, обдав старика и собаку облаком выхлопных газов, рванули в сторону реки. Боцман глухо зарычал, глядя им вслед.
— Дураки, — вздохнул Андрей Петрович. — Какие же дураки.
Вечером погода резко испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся шквалистый ветер. Начался дождь, переходящий в мокрый снег. Ночью Андрей Петрович проснулся от странного гула. Это шумела река. Гул нарастал, становясь похожим на рокот приближающегося поезда.
— Началось, — прошептал он. — Ледоход.
Боцман тоже не спал. Он ходил по комнате, беспокойно цокая когтями, подходил к двери и скулил.
— Что, брат? Чуешь неладное?
К утру дождь не прекратился, а уровень тревоги в доме достиг предела. Андрей Петрович не находил себе места. Он чувствовал: что-то случилось. Он оделся, накинул плащ и вышел на крыльцо. Ветер едва не сбил его с ног. Со стороны реки доносился грохот ломающихся льдин.
Около полудня к дому Андрея Петровича прибежал местный паренек, сын егеря.
— Дядя Андрей! Там беда! — закричал он, запыхавшись. — Те городские... Они на остров выехали, хотели срезать, а мост старый снесло! Вода прибывает, их там затопит! Связи нет, вышку ветром повредило!
Андрей Петрович побелел. Островок посреди реки был ловушкой. Весной его полностью скрывало водой за считанные часы.
— Сколько их там?
— Пятеро! Машины уже по колеса в воде!
— Беги к отцу, пусть рацию налаживает, вызывает МЧС! — скомандовал Андрей Петрович тоном, которым когда-то отдавал приказы в операционной.
— Так пока они прилетят, часа три пройдет! Погода нелетная! — крикнул мальчишка и убежал.
Андрей Петрович посмотрел на Боцмана. Пес стоял рядом, напряженный как струна.
— Ну что, старина. Придется нам. Больше некому.
В сарае у него хранилась старая алюминиевая плоскодонка с подвесным мотором «Вихрь». Он купил ее вместе с домом, но ни разу не спускал на воду. Андрей Петрович загнал свой внедорожник задом к сараю, с трудом, используя лебедку, затащил лодку на прицеп. Руки тряслись, но он не обращал внимания. Каждая минута была на счету.
Боцман без команды запрыгнул в машину.
Когда они подъехали к берегу, картина была страшная. Река превратилась в бурлящий поток грязно-серой воды, несущей огромные льдины и вырванные с корнем деревья. Метрах в двухстах от берега, на крошечном клочке суши, который на глазах уменьшался, жались фигурки людей. Их машины уже почти скрылись под водой. Крики о помощи тонули в реве стихии.
Андрей Петрович с ужасом понял, что на веслах ему не выгрести. Течение слишком сильное, а его руки слишком слабы. Вся надежда была на старый мотор.
— Господи, только заведись, — молился он, дергая шнур стартера.
Мотор чихнул, выпустил облако сизого дыма и заглох. Андрей Петрович дернул снова. И снова. Плечо пронзила острая боль. На четвертый раз мотор взревел, затарахтел ровно и мощно.
— Боцман, сидеть! — крикнул он, и лодка, разрезая мутную воду, отчалила от берега.
Управлять лодкой в таком потоке было сродни самоубийству. Льдины бились о борта, грозя перевернуть утлое суденышко. Андрей Петрович вцепился в румпель мотора мертвой хваткой. Его лицо было мокрым от брызг и пота. Он лавировал между льдинами, используя весь свой опыт и интуицию.
Они приблизились к острову, но подойти вплотную было невозможно. Острые камни и нагромождение льда создавали непреодолимый барьер. До людей оставалось метров пятнадцать бурлящей воды.
— Веревка! — крикнул один из геологов. — Кидай веревку!
Андрей Петрович схватил моток троса. Он попытался размахнуться и бросить, но предательский тремор подвел. Веревка плюхнулась в воду, не долетев и до половины. Второго шанса могло не быть — течением лодку сносило.
И тут случилось то, чего никто не ожидал. Боцман, старый, хромой Боцман, который боялся резких движений, встал на нос лодки. Он увидел воду. Он увидел людей в беде. Генетическая память поколений спасателей-водолазов, дремавшая в нем, проснулась. Он перестал быть инвалидом. Он стал спасателем.
Пес схватил зубами конец троса, посмотрел на хозяина, и в его единственном глазу Андрей Петрович прочитал решимость.
— Давай, Боцман! — выдохнул он.
Огромная черная туша прыгнула в ледяное месиво. Холодная вода обожгла, течение подхватило, но Боцман греб мощно, как ледокол. Он не чувствовал боли в старой лапе, не чувствовал холода. У него была цель. Он пробивался сквозь волны, фыркая и держа голову высоко над водой. Трос змеей тянулся за ним.
Геологи, стоявшие по пояс в воде, замерли.
— Собака! Смотрите, собака плывет!
Боцман добрался до отмели. Дрожащими руками мужчины перехватили трос у него из пасти. Они быстро закрепили его за бампер затопленного джипа. Теперь была связь.
Андрей Петрович удерживал лодку мотором против течения, натянув трос как струну.
— По одному! — кричал он сквозь шум ветра. — Цепляйтесь и перебирайтесь!
Первым пошел самый молодой, парень лет двадцати, с лицом белым от страха. Он перебирал руками по тросу, захлебываясь водой. Андрей Петрович подхватил его за куртку и втащил в лодку.
— В нос! Садись в нос, для балласта!
Так, один за другим, они переправили троих. Лодка осела. Больше брать было нельзя.
— Я отвезу и вернусь! — прокричал Андрей Петрович оставшимся двоим и Боцману. Пес остался на острове, прижимаясь мокрым боком к ногам людей, согревая их своим теплом.
Обратный путь был еще труднее. Груженая лодка слушалась хуже. Но Андрей Петрович не имел права на ошибку. Его руки не дрожали. Совсем. Они были твердыми, как сталь. Он доставил первую партию на берег, где уже бегали местные жители с одеялами.
— Я назад! — он развернул лодку.
— Петрович, ты не выдержишь! Давай я! — крикнул егерь.
— Ты мотор этот не знаешь, он с характером! — отрезал врач и снова рванул в бушующий поток.
Когда он вернулся к острову, вода уже доходила людям до груди. Боцман плавал рядом, поддерживая голову одного из геологов, который совсем обессилел от холода.
— Держитесь! — заорал Андрей Петрович.
Втаскивать последнего, того самого здорового бородача, было тяжелее всего. Он был почти без сознания. Андрей Петрович, забыв про возраст, про больную спину, рывком перевалил его через борт. Следом, цепляясь когтями, в лодку влез Боцман. Он отряхнулся, окатив всех дождем брызг, и лег поверх замерзшего геолога, накрывая его собой, как пуховым одеялом.
На берегу их встречали как героев. Когда лодка уткнулась носом в песок, Андрей Петрович заглушил мотор и... не смог разжать пальцы. Они словно приросли к румпелю. Егерь и подоспевшие мужики помогли ему выбраться. Ноги подкашивались.
Геологов укутывали в тулупы, поили водкой и горячим чаем. Тот, кого грел Боцман, пришел в себя. Он искал глазами собаку.
— Где он? Где этот медведь? — шептал он синими губами.
Боцман сидел рядом с Андреем Петровичем. Мокрый, грязный, дрожащий от усталости, но бесконечно гордый. Его здоровый глаз сиял.
Андрей Петрович опустился на траву рядом с псом и обнял его за шею.
— Живы, — прошептал он. — Мы сделали это, Боцман.
Через час прилетел вертолет МЧС. Спасатели, крепкие ребята в форме, с уважением жали руку Андрею Петровичу.
— Ну вы даете, батя. В такую погоду, на такой скорлупке... Это подвиг.
— Это не я, — устало махнул рукой Андрей Петрович. — Это вон, Боцман. Если бы не он, я бы трос не перебросил. Он главный спасатель.
Геологи, которых грузили в вертолет, плакали. Тот самый, наглый бородач, подошел к Андрею Петровичу. С него слетела вся спесь.
— Прости, отец, — сказал он, глядя в глаза. — И спасибо. Тебе и другу твоему. Я... я никогда этого не забуду.
Он хотел сунуть Андрею Петровичу деньги, пачку мокрых купюр, но врач отвел его руку.
— Купите лучше корма хорошего в приют для собак. И слушайте, что вам старшие говорят.
Вертолет улетел, унося пострадавших в городскую больницу. Деревня погрузилась в тишину. Дождь кончился. Облака разошлись, и выглянуло вечернее, багровое солнце.
Прошло лето. Деревня изменилась. Дом на краю леса перестал быть берлогой отшельника. Теперь на воротах висела аккуратная табличка: «Медпункт». Жители окрестных деревень потянулись к Андрею Петровичу. Кто с давлением, кто с радикулитом, кто просто за советом. Денег он не брал, но на крыльце каждое утро появлялись то корзинка яиц, то банка сметаны, то свежие овощи.
Андрей Петрович снова чувствовал себя нужным. Тремор не исчез полностью, болезнь никуда не делась, но она отступила. Руки позволяли делать перевязки, ставить уколы, писать рецепты. А для сложных случаев он просто вызывал коллег из района, которые теперь относились к нему с глубочайшим почтением.
Теплым августовским вечером Андрей Петрович и Боцман сидели на берегу реки. Той самой реки, которая весной чуть не убила людей, а сейчас мирно несла свои воды, отражая закатное небо. Боцман, расчесанный, лоснящийся, выглядел великолепно. Шерсть блестела, он даже немного поправился. Хромота осталась, но она придавала ему солидности, как старому морскому волку.
Рядом на траве сидела Надежда Ивановна. Она что-то вязала, изредка бросая теплые взгляды на своих мужчин.
Андрей Петрович смотрел на воду, на лес, на свою собаку. Внутри него был покой. Тот самый покой, который он искал и не мог найти в одиночестве, но обрел, спасая другую жизнь.
Он положил руку на мощную холку пса. Пальцы не дрожали.
— Ну что, старина? — тихо спросил он. — Поживем еще?
Боцман повернул голову, лизнул хозяина в щеку широким шершавым языком и положил тяжелую лапу ему на плечо. В этом жесте было все: и благодарность, и верность, и безмолвное обещание быть рядом до конца.
Солнце опустилось за верхушки елей, окрасив мир в золотые и розовые тона. Где-то вдалеке застрекотал кузнечик. Жизнь продолжалась, простая и великая в своем милосердии. И каждый в этой маленькой компании знал простую истину, которая не требует доказательств: доброта — это действительно лучшее лекарство, способное исцелить даже то, что казалось неизлечимым. Лекарство от старости, от одиночества и от безнадежности.
Они сидели так долго, пока первые звезды не зажглись на темнеющем небе, два «пенсионера», спасшие друг друга, и женщина, подарившая им тепло. И казалось, что впереди у них целая вечность.