– Аннушка, ты опять забыла накрыть масло крышкой, – Валентина Степановна вздохнула, с шумом придвигая к себе стул. – Теперь оно всю ночь впитывало запахи из холодильника. Леша, сынок, намазывай лучше творожок, вот свеженький купила вчера.
Анна почувствовала, как пальцы сжимаются на ручке ножа. Она молча продолжала резать хлеб, стараясь делать это ровно, хотя руки слегка дрожали. За окном моросил октябрьский дождь, по стеклу стекали неровные дорожки, и кухня казалась слишком тесной для троих взрослых людей.
– Мам, да все нормально с маслом, – Алексей не поднял глаз от телефона, машинально жуя бутерброд.
– Ну конечно, конечно. Я просто так, из заботы. Вы же молодые, вам невдомек, что продукты портятся от неправильного хранения. А потом животы болят, и кто лечить будет?
Анна поставила тарелку с хлебом на стол и опустилась на свой стул. Голова кружилась с утра, во рту был неприятный привкус. Она налила себе чай из пакетика «Утро», понадеялась, что горячее питье успокоит подступающую тошноту.
– Аня, ты совсем не ешь, – продолжала свекровь, пристально глядя на нее поверх очков. – Смотри какая худая стала. Алешенька, как ты вообще на такой жене детей заводить собираешься? Ребенку нужна здоровая мать.
Что-то резко сжалось внутри. Анна отпила глоток чая, обжигающего, и заставила себя улыбнуться.
– Валентина Степановна, я просто не голодная с утра. Всегда такая была.
– Всегда, всегда... В мои годы с температурой на работу ходили, и никто не жаловался. А сейчас молодежь от каждого чиха больничный берет. Я вот в твоем возрасте уже Лешу растила, одна, между прочим, и на работу успевала, и дом в порядке держала.
Алексей наконец оторвался от экрана.
– Мам, ну при чем тут это? Аня вчера до восьми в офисе сидела, отчетность сдавали.
– Я не спорю, не спорю. Просто переживаю за вас. Молодая семья, пора уже о продолжении рода думать, а тут такое здоровье хилое...
Анна встала, унося свою нетронутую чашку к раковине. Через отражение в окне она видела, как Валентина Степановна кладет сыну добавку творога, нежно похлопывает его по плечу. За спиной у нее звучал голос свекрови, мягкий и заботливый, обращенный к Алексею.
– Сынок, не забудь, у тебя же сегодня важная встреча. Я рубашку голубую погладила, на стуле висит.
Анна стояла у раковины, сжимая в руках чашку с остывающим чаем, и чувствовала, как внутри нарастает глухое, тяжелое что-то. Похожее на усталость, только хуже. Похожее на обиду, только глубже.
А ведь когда-то, три месяца назад, она искренне радовалась приезду свекрови.
***
Валентина Степановна появилась у них в конце июля. Позвонила поздно вечером, голос был взволнованный, почти плачущий. Соседи снизу затопили ее квартиру, вода испортила паркет, часть мебели, нужен серьезный ремонт. Строители обещали управиться за неделю, максимум десять дней.
– Леша, я к вам на недельку приеду, можно? Гостиницу снимать дорого, да и одиноко мне там будет, – просила она в трубку, и Алексей, конечно же, согласился не раздумывая.
Анна тогда даже обрадовалась. Свекровь жила в Туле, виделись они редко, на праздники, отношения были вполне ровными. Валентина Степановна казалась энергичной приятной женщиной, немного многословной, но доброжелательной. После смерти мужа пять лет назад она осталась одна, работала в архиве, увлекалась разведением фиалок.
– Ничего, неделя быстро пролетит, – сказала Анна мужу, уже мысленно планируя, как освободить комнату для гостьи. – Давно мы с ней нормально не общались.
Алексей обнял ее, поцеловал в макушку.
– Ты у меня золотая. Знаю, неудобно, но мне как-то спокойнее, что мама не одна там с этим ремонтом переживает.
Валентина Степановна приехала с двумя огромными чемоданами и картонной коробкой, перевязанной веревкой. Анна встречала ее вместе с Алексеем на вокзале, помогала нести вещи. Свекровь выглядела усталой, глаза покраснели, губы поджаты.
– Аннушка, спасибо, что приютили старуху, – сказала она, обнимая невестку на пороге квартиры. – Я быстро, обещаю. Как только там все закончат, сразу уеду, не буду вам мешать.
Первые дни были почти идиллическими. Валентина Степановна готовила обеды, убиралась, пока Анна с Алексеем были на работе. Вечерами они пили чай с печеньем «Хрустик», которое свекровь привезла с собой целую упаковку, делились новостями. Алексей расцветал, шутил больше обычного, было видно, как он рад, что мать рядом.
Но к концу второй недели что-то начало меняться.
Сначала это были мелочи. Валентина Степановна переставила банки со специями на кухне, объяснив, что так удобнее и правильнее. Потом переложила белье в шкафу, сложив его по-своему. Анна находила свои вещи на новых местах и терялась, не зная, стоит ли что-то говорить. Это же такие пустяки, в самом деле.
– Аннушка, я тут заметила, что у вас пыль на карнизах, – говорила свекровь, будто между делом, разливая суп. – Давно не протирали, наверное? Вредно это, знаешь, аллергию может вызвать. Я сегодня прошлась влажной тряпочкой, теперь чистота.
– Спасибо, Валентина Степановна, – бормотала Анна, чувствуя, как щеки наливаются краской. Она действительно не успевала каждую неделю протирать карнизы. Работа отнимала много сил, вечерами хотелось просто сидеть на диване с книгой или сериалом.
– Да я не упрекаю, доченька, – улыбалась свекровь. – Просто помогаю. Вам же легче будет.
Через три недели строители из Тулы позвонили и сообщили, что ремонт затягивается. Обнаружились проблемы с проводкой, нужно менять, это еще дней десять. Валентина Степановна расстроилась, но виду не подала.
– Ничего, Лешенька, я вам не мешаю? Еще чуть-чуть потерпите маму.
– Мам, да что ты, конечно не мешаешь, – Алексей крепко обнял ее.
Анна смотрела на них и молчала. Внутри зарождалось легкое беспокойство, но она гнала его прочь. Ну подумаешь, еще неделя. Ничего страшного.
А потом прошел месяц. Потом полтора. Свекровь как-то незаметно обустроилась в их маленькой двухкомнатной квартире. Она спала в комнате, которая раньше была Аниным кабинетом, там стоял диван-книжка и компьютерный стол. Анна теперь работала с ноутбуком на кухне или в спальне, и это было неудобно, но она не решалась попросить свою же комнату обратно.
Каждый вечер Валентина Степановна готовила ужин. Вкусный, надо признать, но всегда то, что любил Алексей. Картошка с мясом, борщ, котлеты. Анна предпочитала более легкую еду, овощи, рыбу, но как-то неловко было об этом говорить.
– Аннушка, ты опять ничего не ешь, – качала головой свекровь. – Леша, посмотри на жену, она совсем исхудала. Надо бы к врачу сходить, вдруг что-то с желудком.
– Ань, правда, ты стала меньше есть, – Алексей смотрел на нее с легкой тревогой.
– Просто не голодная, – повторяла Анна, и это была правда. Аппетит пропал. По утрам ее подташнивало, днем накатывала странная слабость. Но к врачу идти она не хотела, боялась услышать, что это от стресса или переутомления. А признаваться в стрессе означало бы признаться, что присутствие свекрови ее угнетает. А как такое можно сказать вслух?
***
В середине сентября на работе начался аврал. Налоговая требовала срочно предоставить уточненные отчеты, в бухгалтерии все трое сотрудников, включая Анну, сидели допоздна. Она приходила домой к девяти, иногда к десяти вечера, вымотанная, с головной болью.
Квартира встречала ее уютным светом, запахом ужина и голосом Валентины Степановны.
– Аннушка, наконец-то. Мы с Лешей уже поужинали, тебе оставила в кастрюльке, разогрей. Только смотри, не переставляй посуду на плите, я специально так расставила, чтобы удобно было.
Анна кивала, шла на кухню, разогревала еду, которую почти не могла проглотить. Алексей приходил, целовал ее в щеку, рассказывал о своем дне. Валентина Степановна сидела рядом, вязала или листала журнал, и все время, все время присутствовала. Как будто воздух в квартире стал гуще.
– Леш, мне кажется, или твоя мама собирается остаться надолго? – спросила Анна однажды ночью, когда они лежали в темноте спальни.
– Ну, ремонт же еще не закончен, – сонно пробормотал он. – Потерпи немного. Ей там жить пока невозможно.
– Но прошло уже два месяца...
– Ань, это же моя мама. Она одна, ей тяжело. Неужели ты не можешь войти в положение?
Что-то больно кольнуло в груди. Анна замолчала, отвернулась к стене. Алексей уснул через минуту, а она лежала с открытыми глазами, слушая, как по ту сторону тонкой стены шуршит и возится Валентина Степановна.
На следующий день свекровь встретила ее после работы с новым предложением.
– Аннушка, я тут подумала, давай я тебе помогу с уборкой по субботам? А то ты и так устаешь, вижу. Вдвоем быстрее управимся.
Анна хотела отказаться, но Валентина Степановна уже принесла ведро, швабру, тряпки. И они вместе мыли полы, вытирали пыль, и свекровь все время комментировала.
– Ой, а тут за батареей совсем грязь, надо бы пылесосом пройтись. И шторы пора стирать, видишь, какие пыльные. А холодильник ты как моешь? Надо хотя бы раз в две недели, иначе бактерии разводятся.
Анна слушала, кивала, терла, мыла, и с каждым замечанием чувствовала, как внутри растет глухое раздражение. Но сказать что-то резкое она не могла. Валентина Степановна ведь помогала, старалась, заботилась. Разве можно ее упрекнуть?
К концу сентября Анна поняла, что в собственной квартире она чувствует себя гостьей. Неумелой, неопытной, недостаточно хорошей. Валентина Степановна управляла кухней, ванной, даже стиркой. Она стирала вещи Алексея сама, складывала их особым образом, гладила его рубашки с крахмалом.
– Леша так любит, когда рубашка хрустит, – говорила она с нежной улыбкой. – Я еще с детства его приучила к порядку.
Анна стирала свои вещи отдельно, в те редкие часы, когда стиральная машина была свободна. Иногда ей казалось, что она крадется по собственной квартире, стараясь не мешать, не раздражать, не быть заметной.
По ночам ей снились странные сны. Она бродила по бесконечным коридорам, искала свою комнату, но все двери были заперты. Или стояла на кухне, пыталась приготовить ужин, но все кастрюли, тарелки, продукты куда-то исчезали из рук.
Она просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежала, вслушиваясь в дыхание мужа рядом. Иногда хотелось разбудить его, рассказать, как тяжело, как душно, как невыносимо. Но слова застревали в горле. Что она скажет? Что свекровь ее задавила заботой? Как это вообще звучит?
***
Первого октября начались по-настоящему странные вещи.
Анна проснулась утром от тошноты. Едва успела добежать до ванной, ее вырвало. Стоя над раковиной, бледная и трясущаяся, она услышала за дверью обеспокоенный голос Валентины Степановны.
– Аннушка, ты в порядке? Может, врача вызвать?
– Нет, нет, все нормально, – прохрипела Анна, ополаскивая лицо холодной водой. – Просто что-то не то съела, наверное.
– Что-то не то? – в голосе свекрови послышалась обида. – Я вчера котлеты делала, свежий фарш брала, сама проверяла. Алеша ел и ничего, а ты вот...
– Валентина Степановна, я не о котлетах. Просто желудок чувствительный.
Весь день Анну не отпускала слабость. На работе она с трудом смотрела в монитор, цифры расплывались. Коллега Марина, с которой они сидели в одном кабинете, забеспокоилась.
– Ань, ты как мертвец выглядишь. Может, домой пойдешь?
– Не могу, отчеты завтра сдавать.
– Здоровье дороже. Сходи хоть к врачу.
Но к врачу Анна не пошла. Она вернулась домой поздно, и Валентина Степановна встретила ее с почти враждебным выражением лица.
– Весь вечер переживала. Алеша тоже волновался. Ты хоть понимаешь, что нас пугаешь?
– Извините, работы много.
– Работы... всегда у вас работа на первом месте. А дом? Семья? Муж твой полдня один сидел, я его хоть поужинать нормально накормила.
Анна прошла в спальню, закрыла дверь и рухнула на кровать. Голова раскалывалась. Через стену до нее доносились приглушенные голоса, Валентины Степановны и Алексея. Она не разбирала слов, но интонации были красноречивы. Свекровь жаловалась. Алексей что-то отвечал, успокаивал.
Анна зажала подушку руками и представила, что могла бы сейчас просто закричать. Во весь голос, долго, пока не иссякнут силы. Но она промолчала, как обычно.
На следующий день утром, одеваясь на работу, она обнаружила, что ее любимая блузка, белая, шелковая, висит в шкафу со странным желтоватым пятном на воротнике. Накануне вечером блузка была чистой, Анна точно помнила.
– Валентина Степановна, вы не знаете, что с блузкой? – спросила она, выходя на кухню.
Свекровь обернулась от плиты, на лице удивление.
– С какой блузкой?
– С белой. Она была чистая, а теперь...
– Аннушка, я твои вещи не трогаю. Может, сама пролила что-то и забыла?
Анна посмотрела на нее, на это круглое лицо с невинными глазами, и вдруг отчетливо поняла, что свекровь врет. Она знает. Она сделала это.
Но доказательств не было, и Анна снова промолчала. Надела другую кофту и ушла на работу с тяжелым камнем в груди.
Дальше странности продолжились. Пропала ее любимая кружка, большая, керамическая, которую Алексей подарил ей на день рождения. Исчезла и не нашлась. Валентина Степановна пожимала плечами, когда Анна спрашивала.
– Может, разбилась, и ты выбросила? Я не видела.
Потом в ванной вдруг закончился Анин шампунь. Почти полная бутылка просто опустела за ночь. Валентина Степановна развела руками.
– Странно, конечно. Может, протекла? Бывает с этими крышками.
Анна перестала задавать вопросы. Она чувствовала, как с каждым днем погружается в какое-то вязкое, нереальное состояние. Днем она работала на автомате, вечерами сидела на кухне с ноутбуком, потому что в комнату, где обосновалась свекровь, заходить не хотелось. Алексей стал замкнутым, раздраженным. Несколько раз они едва не поссорились.
– Ань, ты последнее время такая нервная, – сказал он однажды. – Из-за работы?
– Нет. Не из-за работы.
– Тогда из-за чего?
Она посмотрела на него, и ей захотелось сказать правду. Сказать, что ей невыносимо постоянное присутствие его матери, что она задыхается, что чувствует себя чужой в собственном доме. Но слова застряли в горле, как всегда.
– Просто устала. Извини.
Он обнял ее, поцеловал в висок.
– Потерпи еще немного. Мама скоро уедет, я с ней говорил. Ремонт почти закончен.
Но ремонт не заканчивался. Каждую неделю Валентина Степановна звонила строителям и возвращалась с озабоченным лицом.
– Говорят, еще чуть-чуть осталось. Обои клеят, плинтусы прибивают. Недельку еще, и все будет готово.
Недельки складывались в месяцы.
***
В конце октября Анна почувствовала, что больше не может спать. Точнее, спать-то она могла, но сон был таким тревожным, поверхностным, что просыпалась разбитой. Под глазами залегли темные круги, руки дрожали.
Однажды ночью она проснулась от странного звука. Тихое шарканье, шорох. Доносилось из комнаты, где спала Валентина Степановна. Анна приподнялась на локте, прислушалась. Шорох повторился, потом стало тихо.
Утром она спросила свекровь, не слышала ли та что-то ночью.
– Нет, доченька, я сплю как убитая. А что?
– Мне показалось, будто кто-то ходил.
– Наверное, это тебе приснилось. Нервы шалят, я же говорю, надо к врачу сходить.
Через несколько дней Анна почувствовала в квартире странный запах. Сладковатый, воскообразный. Как в церкви. Она обошла все комнаты, принюхиваясь, и поняла, что запах сильнее всего у двери в комнату свекрови.
– Валентина Степановна, вы свечи жжете? – спросила она вечером.
– Свечи? Нет, зачем. Почему ты спрашиваешь?
– Пахнет воском.
– Не знаю, Аннушка. Может, от соседей через вентиляцию.
Но запах появлялся снова и снова. Всегда ночью, всегда едва уловимый, но отчетливый. Анна начала просыпаться от него, лежала в темноте и чувствовала, как страх медленно наползает, сжимает горло.
Как-то днем, когда Валентины Степановны не было дома, она зашла в ту комнату. Осмотрелась. Все выглядело обычно. Диван аккуратно заправлен, на столе стопка журналов, на подоконнике фиалки в горшках, которые свекровь привезла с собой. Анна открыла шкаф. Вещи Валентины Степановны висели ровными рядами. Внизу стояли чемоданы и та самая коробка, перевязанная веревкой.
Анна присела на корточки, потянулась к коробке, но тут услышала звук открывающейся входной двери. Вскочила, выбежала из комнаты. Валентина Степановна вошла с сумками из магазина, улыбнулась.
– Аннушка, ты дома? Я думала, ты на работе.
– Плохо себя чувствую, отпросилась.
– Ой, бедненькая. Ложись, я сейчас чайку заварю.
Вечером того же дня Анна снова почувствовала запах воска. И еще, когда шла в ванную, краем глаза заметила, что на полке в коридоре лежит их общая с Алексеем фотография, та самая, в рамке, которая всегда стояла в спальне на комоде. Анна подняла рамку, пригляделась. Стекло было целым, но лицо Ани на снимке было исцарапано. Тонкими, едва заметными царапинами, будто кто-то прошелся по нему иголкой.
Сердце забилось так, что в ушах зашумело. Она стояла, держа рамку в дрожащих руках, и не могла оторвать взгляд от изуродованного изображения.
– Аня, ты чего застыла? – Алексей вышел из спальни, зевая.
– Леш... посмотри.
Он подошел, взял рамку, нахмурился.
– Что это?
– Не знаю. Я только что нашла. На полке.
– Странно. Может, уронили, и стекло треснуло?
– Стекло целое. Это фото поцарапано.
– Как поцарапано?
Анна показала ему. Алексей рассматривал снимок, потом пожал плечами.
– Может, при печати брак был, мы раньше не замечали?
– Алексей, это не брак печати! Это специально! Кто-то взял иголку и...
– Кто? – он посмотрел на нее с недоумением. – Кто бы стал это делать?
Анна замолчала. Они оба знали, кто еще живет в квартире. Но сказать вслух было невозможно. Безумно.
– Наверное, я ошиблась, – пробормотала она. – Извини.
Той ночью она не спала совсем. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как Алексей тихонько похрапывает, как шуршит что-то за стеной.
***
Ноябрь начался с холодов. Анне было зябко постоянно. Она кутала в шерстяной кардиган даже дома, но холод шел откуда-то изнутри. Тошнота по утрам усилилась. Она почти ничего не ела, пила только чай и перекусывала сухариками, когда Валентина Степановна не видела.
– Аннушка, ты совсем больная какая-то, – говорила свекровь с нескрываемым беспокойством, но в глазах у нее мелькало что-то другое. Удовлетворение? Анне казалось, что да.
На работе начальница вызвала ее к себе и мягко поинтересовалась, все ли в порядке.
– Анна Игоревна, вы в последнее время делаете ошибки. Вчера в отчете перепутали суммы, позавчера не та дата стояла. Это на вас не похоже.
– Извините, Ольга Викторовна. Больше не повторится.
– Вы уверены, что со здоровьем все в порядке? Может, отпуск взять?
Отпуск. Анна представила себе отпуск дома, в квартире, где каждый угол занят присутствием Валентины Степановны, и внутри все сжалось.
– Нет, спасибо. Я в порядке.
Но порядке она не была. Она проваливалась в какое-то странное, сумеречное состояние. Днем работала, автоматически перебирая цифры, вечером сидела на кухне, глядя в пустоту. Алексей пытался разговаривать с ней, но она отвечала односложно. Он злился, обижался, замыкался сам.
– Анна, я не понимаю, что происходит. Ты от меня отдаляешься, ты вообще здесь?
– Прости. Устала очень.
– Может, правда к врачу? Мама говорит, ты вообще не ешь.
Мама говорит. Анна подняла на него глаза.
– Твоя мама много говорит.
– Что? – он нахмурился.
– Ничего. Неважно.
Она встала и ушла в спальню. Алексей не последовал за ней.
Через несколько дней случилось то, что окончательно сломало хрупкое равновесие.
Анна вернулась с работы пораньше, около шести. Валентина Степановна обычно в это время смотрела сериалы на кухне или разговаривала по телефону с подругами. Но в квартире было тихо. Слишком тихо.
Анна разделась, прошла в ванную умыться. Когда вытиралась полотенцем, услышала тихий звук. Голос. Монотонный, шепчущий. Шел из комнаты свекрови.
Она замерла. Прислушалась. Голос продолжал, слова неразборчивые, интонация странная, как будто... как молитва. Но не молитва.
Анна медленно подошла к двери. Она была приоткрыта. Свет внутри горел, и в щель было видно край стола. На столе стояли свечи. Две церковные свечи, толстые, горели ровным желтым пламенем.
Сердце забилось так сильно, что Анна услышала его стук в ушах. Она толкнула дверь.
Валентина Степановна стояла спиной к ней, склонившись над столом. Перед ней лежала фотография Алексея, большая, та самая, с выпускного в университете. А рядом лежала фотография Анны. Лицо на ней было перечеркнуто крест-накрест черным маркером.
Анна увидела, как свекровь водит рукой над снимками, что-то бормочет, и у нее в пальцах блеснула игла. Длинная, швейная. Валентина Степановна наклонилась, поднесла иглу к фотографии Анны.
– Валентина Степановна, – голос Анны прозвучал хрипло, чужое.
Свекровь резко обернулась. Лицо ее было бледным, глаза расширены.
– Аннушка... ты... я не ожидала...
– Что вы делаете?
Валентина Степановна быстро опустила руку, спрятала иглу. На лице появилась растерянность, потом стремительно сменившаяся раздражением.
– Ничего я не делаю. Это не твое дело.
– Свечи. Фотографии. Что это?
– Я сказала, не твое дело! – голос свекрови стал громче, резче. – Выйди из моей комнаты!
Что-то внутри Анны оборвалось. Все, что копилось месяцами, вся усталость, обида, страх, все вырвалось наружу одной волной.
– Из вашей комнаты?! – она шагнула вперед, и руки ее тряслись. – Это МОЯ квартира! МОЯ! И это МОЯ комната, в которой вы уже три месяца живете! Три месяца!
– Анна, не кричи...
– Я буду кричать! Вы... вы сидите тут с этими свечами, с иголками, царапаете мои фотографии, портите мои вещи, отравляете мне жизнь!
– Я ничего не портила! – Валентина Степановна выпрямилась, и на лице ее появилось выражение холодной ярости. – Это ты сама все разрушаешь! Ты сделала моего сына несчастным! Он бы с другой женщиной давно детей имел, семью настоящую, а ты... ты только работа да работа! Ты ему не жена, ты обуза!
Слова ударили, как пощечина. Анна стояла, тяжело дыша, чувствуя, как слезы жгут глаза.
– Вы... как вы смеете...
– Я смею, потому что я его мать! Я его родила, вырастила, одна, без мужа! Я отдала ему всю жизнь! А ты кто? Первая встречная, которая его увела!
– Увела? – Анна почти задохнулась от возмущения. – Мы любим друг друга! Мы семья!
– Семья? – свекровь усмехнулась, и усмешка эта была полна презрения. – Какая семья? Ты даже ребенка ему родить не можешь. Смотри на себя, высохшая, больная. Ты ему не пара.
Что-то оборвалось окончательно. Анна шагнула к столу, смахнула свечи на пол. Они покатились, одна погасла, вторая продолжала гореть, лежа на боку. Подняла свою фотографию, ту, что была перечеркнута, и порвала ее пополам.
– Убирайтесь, – сказала она тихо, но голос был твердым, как никогда. – Убирайтесь из моей квартиры. Сейчас же.
– Что? – Валентина Степановна побледнела. – Ты не смеешь...
– Я смею! Я хозяйка в своем доме, и я говорю вам, убирайтесь! Собирайте вещи и уезжайте!
– Алексей тебе этого не простит!
– Это я решу с Алексеем! А вы... вы здесь больше не останетесь ни на день, ни на час!
Дверь в квартиру хлопнула. Алексей вернулся с работы. Услышав крики, он бросился в комнату.
– Что здесь происходит?!
Валентина Степановна бросилась к сыну, схватила его за руку.
– Леша, она меня выгоняет! Твоя жена меня оскорбляет, выгоняет на улицу!
Алексей посмотрел на мать, потом на Анну. Анна стояла, трясясь, с разорванной фотографией в руках, по щекам катились слезы.
– Леш, – сказала она, и голос ее дрожал. – Посмотри. Посмотри, что она делала.
Она показала ему стол, свечи на полу, фотографии, иглу. Алексей молчал, глядя на все это, и лицо его медленно менялось. Недоумение, потом понимание, потом ужас.
– Мам... что это?
– Ничего, сынок, просто... я за тебя молилась...
– С иглой? С перечеркнутыми фотографиями? – голос его стал жестким. – Мам, какого черта?
– Я хотела помочь! Она тебе не подходит, я же вижу!
– Заткнись! – рявкнул Алексей, и Валентина Степановна вздрогнула. Анна тоже. Она никогда не слышала, чтобы он так кричал на мать. – Просто заткнись!
Он подошел к шкафу, достал чемодан, бросил его на диван.
– Собирайся. Я отвезу тебя на вокзал. Сейчас же.
– Леша...
– Сейчас же, я сказал!
***
Через час Валентина Степановна уезжала. Она собирала вещи молча, с окаменевшим лицом. Алексей помогал ей, тоже молча. Анна стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как из нее уходят последние силы.
Когда чемоданы были готовы, Валентина Степановна остановилась у двери. Посмотрела на Анну долгим, тяжелым взглядом.
– Ты пожалеешь об этом.
Анна не ответила. Алексей взял чемоданы и вышел. Валентина Степановна последовала за ним. Дверь закрылась.
Анна осталась одна.
Тишина в квартире была оглушающей. Она прошла в ту комнату, где жила свекровь, и посмотрела вокруг. Стол с остатками воска, фотографии, перевернутые свечи. Она собрала все это, вынесла на балкон, положила в мусорное ведро.
Потом открыла окно настежь, впуская холодный ноябрьский воздух. Стояла, глядя на темное небо, на мокрые крыши домов, и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью.
Алексей вернулся поздно, уже за полночь. Выглядел измученным. Прошел в спальню, рухнул на кровать.
– Отвез. Посадил на поезд до Тулы.
Анна села рядом с ним, взяла его за руку.
– Прости.
– За что?
– За все. За то, что так вышло.
– Аня, не надо. Это я должен просить прощения. Я... я не видел. Не хотел видеть. Думал, просто устаешь, просто нервничаешь из-за работы. А оказалось...
Он замолчал, потер лицо руками.
– Она сошла с ума. Я не знал, что она способна на такое.
– Леш, ей одиноко. Она потеряла твоего отца, осталась одна. Ты для нее все.
– Это не оправдание. То, что она делала... это больно. Это ненормально.
Они сидели в тишине. Потом Алексей обнял Анну, крепко, и она почувствовала, как он дрожит.
– Я боялся, что потеряю тебя. Последние недели ты была такой далекой, такой... чужой. Я думал, разлюбила.
– Нет. Я просто... задыхалась.
– Больше не задохнешься. Обещаю.
Утро следующего дня было странным. Анна проснулась от солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Села на кровати, прислушалась. Тишина. Никаких шагов на кухне, никаких звуков кастрюль, никакого голоса Валентины Степановны.
Она встала, прошла по квартире. Открыла дверь в ту комнату. Пусто. Только диван-книжка, стол, пустые полки. Ее комната. Снова ее.
На кухне Алексей варил кофе. Обернулся, когда она вошла.
– Доброе утро.
– Доброе.
Они позавтракали вдвоем, и это было непривычно тихо, но спокойно. Анна съела тост с маслом и не почувствовала тошноты. Первый раз за много дней.
– Ань, тебе точно надо к врачу сходить, – сказал Алексей. – Ты так плохо выглядишь. Давай сегодня запишу тебя?
– Хорошо.
Он записал ее на следующий день к терапевту в поликлинику. Анна пошла на работу, и впервые за долгое время чувствовала себя... не совсем хорошо, но легче. Как будто с плеч сняли тяжелый груз.
Вечером, когда они сидели на диване, Алексей обнял ее.
– Знаешь, я думал. О маме. Она не звонила с тех пор.
– Ты думаешь, она обиделась?
– Наверняка. Но... Аня, я не могу совсем порвать с ней отношения. Она моя мать. Но и тебя я не потеряю. Никогда.
– Я понимаю.
– Может, когда все успокоится, она приедет в гости. Не жить, а именно в гости. На день. Мы поговорим, все обсудим.
Анна кивнула. Внутри еще жил страх, тяжелый и холодный, но она понимала, что нельзя требовать от Алексея полного разрыва. Это его мать.
***
На следующий день Анна пошла к врачу. Терапевт, пожилая женщина с добрым лицом, выслушала ее жалобы на тошноту, слабость, отсутствие аппетита. Задала несколько вопросов.
– Когда последний раз были месячные?
Анна задумалась. И вдруг поняла, что не помнит. Столько всего происходило, что она совершенно не следила за циклом.
– Давно. Наверное, больше месяца.
– Понятно. Давайте сделаем тест на беременность.
Анна замерла. Беременность? Она не думала об этом. Не могла думать, когда все рушилось вокруг. Но ведь они с Алексеем не предохранялись, хотели ребенка... когда-нибудь. Потом. В будущем.
Тест оказался положительным.
– Поздравляю, – улыбнулась врач. – Примерно шесть недель. Тошнота, слабость, это все классические симптомы токсикоза. Сейчас направлю вас к гинекологу, нужно встать на учет.
Анна вышла из кабинета в каком-то оглушении. Беременна. Она беременна. Ребенок. Их с Алексеем ребенок.
Она села на лавочку в коридоре поликлиники и заплакала. Тихо, уткнувшись в ладони. Плакала от облегчения, от радости, от страха, от всего сразу.
Вечером она рассказала Алексею. Он сначала не поверил, потом схватил ее в охапку, закружил, расцеловал.
– Правда? Правда?
– Правда. Шесть недель.
– Я... я даже не знаю, что сказать. Аня, это же... это невероятно!
Они сидели на кухне, держась за руки, и Алексей без конца повторял, что любит ее, что все будет хорошо, что он сделает все, чтобы ей и ребенку было хорошо.
***
Прошло три недели. Валентина Степановна так и не позвонила. Алексей пытался дозвониться до нее пару раз, но она не брала трубку. Потом прислала короткое сообщение: «Живу, здорова. Не волнуйся». Больше ничего.
Анна постепенно приходила в себя. Токсикоз был, но терпимый. Она стала больше есть, появились силы. Вечерами они с Алексеем приводили в порядок комнату, которая теперь снова стала ее кабинетом. Убрали следы пребывания свекрови, переставили мебель, купили новые шторы.
Квартира преобразилась. Стала легче, светлее. Анна снова готовила, те блюда, что любила сама. Алексей помогал, и они смеялись на кухне, как раньше, до приезда Валентины Степановны.
Однажды вечером, когда они лежали на диване, Алексей обнял Анну за плечи.
– Ань, я тут думал. О маме. Когда ребенок родится, она наверняка захочет приехать.
– Наверное.
– Ты... ты будешь против?
Анна помолчала. Потом повернулась к нему.
– Пусть приезжает. В гости. На день. Ночевать она здесь больше никогда не будет. Это мое условие.
– Хорошо.
– И с ребенком я одна ее оставлять не буду. Поначалу. Может, потом, когда пройдет время, когда я увижу, что она изменилась... но сейчас нет.
– Я понимаю. И согласен. Полностью.
– Леш, я не хочу быть злой. Не хочу вообще ссориться с ней. Но я не могу снова позволить ей разрушить нашу жизнь. Я не хочу, чтобы наш ребенок рос в атмосфере постоянного напряжения.
– Не будет напряжения. Будут границы. Четкие, понятные. Мама их либо примет, либо нет. Но мы не поступимся нашим спокойствием.
Анна прижалась к нему, закрыла глаза. За окном шел дождь, стучал по подоконнику, но в квартире было тепло и тихо.
– Ты думаешь, у нас получится? – тихо спросила она.
– Что именно?
– Все. Ребенок, семья, отношения с твоей мамой.
– Получится. Обязательно получится. Потому что мы вместе. И мы знаем теперь, чего не хотим повторять.
Анна кивнула. Внутри еще жил страх, неуверенность. Она не знала, как сложатся отношения с Валентиной Степановной дальше. Не знала, сможет ли свекровь принять границы, или будет снова пытаться вторгнуться, манипулировать, давить.
Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя сильной. Сильнее, чем когда-либо. Она сумела сказать «нет». Сумела отстоять свой дом, свою жизнь, свое право быть собой.
– Леш, – сказала она, положив руку на живот, где под сердцем рос их ребенок. – Обещай мне, что если станет снова тяжело, ты меня услышишь. Не будешь делать вид, что все нормально.
– Обещаю. Я услышу. Всегда.