В тот вечер февральская вьюга особенно неистово билась в окна их уютной квартиры на окраине города. Катерина только успела расставить на столе тарелки с дымящейся картошкой и солеными грибами, которые сама собирала прошлым летом, как в замке повернулся ключ.
Она улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь волос. Катя ждала Андрея с тяжёлым сердцем, но теплилась надежда: может, всё ещё образумится? Может, те слова, сказанные в запале неделю назад, были просто наваждением, усталостью?
Дверь распахнулась, впустив в прихожую облако холодного пара и едкий запах чужих духов. Андрей вошёл не один. За его спиной, словно тень, возникла монументальная фигура Анны Сергеевны. Свекровь не стала снимать тяжелую шубу, лишь стряхнула снег с воротника и окинула комнату таким взглядом, будто оценивала лот на аукционе.
Андрей даже не взглянул на жену. Он прошел к столу, сел, не снимая пальто, и положил перед собой папку с бумагами. Его голос, всегда такой теплый и бархатный, сейчас звучал безжизненно, сухо, словно шелест опавшей листвы:
— За тем, как мы делим имущество, будет наблюдать мать.
Катерина почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она медленно опустилась на стул напротив, не сводя глаз с мужа.
— Андрей, но зачем? Это же наш дом… Мы же строили его вместе, — прошептала она, и её голос дрогнул.
— «Вместе» — понятие растяжимое, — подала голос Анна Сергеевна, проходя вглубь комнаты. Она сняла перчатки и коснулась пальцем серванта. — Половина денег на эту квартиру была получена от продажи наследства моего покойного мужа. Андрей слишком мягок, чтобы заявить о своих правах, поэтому я здесь. Мы не позволим разбазаривать семейное достояние.
Катя смотрела на мужа, ища в его глазах хоть каплю прежнего света. Десять лет жизни. Десять лет она пекла ему пироги, лечила его простуды, ждала с работы, верила каждому слову. Где теперь тот человек, который обещал беречь её от всех невзгод? Перед ней сидел чужак с застывшим лицом.
— Ты серьезно, Андрей? — Катя сжала край скатерти. — Ты привел маму, чтобы она помогла тебе забрать у меня даже эти стены?
— Мама права, — всё так же бесцветно ответил он. — Нам нужно всё оформить по справедливости. Чтобы потом не было обид и лишних встреч. Давай начнем с описи.
Анна Сергеевна уже открыла блокнот. Она начала обходить квартиру, словно ревизор.
— Так, телевизор покупали на премию Андрея. Холодильник — подарок на пятилетие свадьбы от моих родственников. Ковер… Ну, этот старый хлам можешь оставить себе, Катерина. А вот гарнитур в спальне — это массив, вещь дорогая.
Каждое слово свекрови кололо, как ледяная игла. Катя чувствовала, как внутри закипает не обида, а какая-то горькая, опустошающая ясность. Она смотрела, как эти двое — самый близкий человек и его мать — кромсают её жизнь на части, переводя воспоминания в рубли и копейки.
— Андрей, вспомни, — тихо сказала Катя, игнорируя причитания свекрови. — Вспомни, как мы клеили эти обои. Мы смеялись, ты измазал лоб клеем, а потом мы полночи отмывали пол… Неужели это всё стоит того, чтобы сейчас считать, чей здесь холодильник?
Андрей на мгновение поднял глаза. В глубине его зрачков что-то дрогнуло, какая-то тень прежней нежности мелькнула и тут же погасла под строгим взглядом матери.
— Хватит лирики, — отрезала Анна Сергеевна. — Обои остаются на стенах, их в чемодан не положишь. А вот сервиз из чешского стекла я забираю. Это память о моей прабабке, Андрей не имел права тебе его дарить.
В этот момент Катя поняла: борьбы не будет. Не потому, что она слабая, а потому, что здесь больше не за что бороться. Любовь не делят пополам — она либо есть, либо её вытравили до самого основания.
Она встала, подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. Там, внизу, город жил своей жизнью, горели фонари, люди спешили домой, к теплу. А здесь, за её спиной, шёл холодный расчёт.
— Забирайте всё, — не оборачиваясь, произнесла она.
В комнате повисла тишина. Даже Анна Сергеевна замерла с поднятым для описи карандашом.
— Что ты сказала? — переспросил Андрей.
— Забирайте. Всё. Холодильник, спальню, чешское стекло… Даже те ложки, что мы покупали в наш первый отпуск. Мне ничего не нужно из дома, где поселилась такая стужа.
— Ты не строй из себя мученицу, — фыркнула свекровь, но в голосе проскользнула неуверенность. — Мы берем только свое.
— Свое? — Катя резко повернулась. В её глазах не было слез, только обжигающая гордость. — Своим здесь была я. Моя забота, моё терпение, моё прощение. Но это имущество вы не сможете забрать, Анна Сергеевна. Оно не поместится в ваш блокнот.
Она подошла к вешалке, сняла свое пальто и накинула на плечи.
— Андрей, ключи оставлю на тумбочке, когда заберу свои личные вещи. Но сделаю я это завтра, когда вас здесь не будет. А сейчас — уходите. Оба.
— Это моя квартира! — вскрикнул Андрей, вскакивая с места. Его маска безразличия наконец треснула.
— Юридически — да. А по совести — здесь больше нет дома. Раз вы пришли делить, значит, уже всё разделили.
Катя вышла на балкон, чтобы глотнуть морозного воздуха. Она слышала, как свекровь что-то яростно шептала сыну, как хлопали дверцы шкафов. А потом наступила тишина. Хлопнула входная дверь.
Она осталась одна в квартире, которая еще час назад казалась крепостью, а теперь стала просто набором мебели и стен. Катя знала: впереди длинная, тяжелая ночь и еще более тяжелое утро. Но она также знала, что первый шаг к свободе — это умение оставить всё, что тянет на дно, даже если это «всё» кажется целым миром.
Утро встретило Катерину серым, выцветшим небом. В пустой квартире тишина стала осязаемой — она давила на плечи, мешала дышать. Катя не спала всю ночь. Она сидела в кресле, завернувшись в старую шаль, и смотрела, как тени от оконных рам медленно ползут по паркету. Вчерашний гнев уступил место гулкой пустоте.
Она поднялась, чувствуя тяжесть в каждом суставе. Нужно было действовать. Жизнь не останавливается, даже если твой мир превратился в пепелище, старательно описанное свекровью в тетрадку.
Катя достала из кладовки два старых чемодана. Она принципиально не касалась вещей, которые Анна Сергеевна пометила своим «хозяйским» глазом. Складывала только свое: книги, зачитанные до дыр, несколько платьев, старый фотоальбом, где еще были живы родители, и ту самую глиняную кружку, которую когда-то слепила сама на мастер-классе.
Когда чемоданы были собраны, Катя присела «на дорожку». Взгляд упал на кухонный стол. Там, среди чисто вымытой посуды, стояла та самая вазочка из чешского стекла. Видимо, свекровь побоялась забирать её в темноте, решив вернуться позже. Катя подошла, взяла вазочку в руки. Тонкое стекло холодил кожу. Это был подарок Андрея на их первую годовщину. Он тогда так искренне улыбался, говорил, что эта ваза — символ их прозрачных и чистых отношений.
Рука Кати дрогнула. Она вспомнила, как Андрей прятал глаза вчера вечером. Неужели человек может так измениться? Или он всегда был таким, просто она, ослепленная своей любовью, рисовала поверх серого холста яркую картину?
Раздался резкий звонок в дверь. Катя вздрогнула. Сердце забилось где-то в горле. «Неужели вернулся? Один? Извиниться?» — предательская надежда всё еще жила в потаенных уголках души.
Она открыла дверь. На пороге стоял не Андрей. Это был Павел, их сосед снизу. Высокий, вечно хмурый мужчина, о котором в доме ходили разные слухи: мол, и бирюк он, и жену потерял в аварии, и вообще ни с кем не знается.
— Катерина, доброе утро, — голос Павла был низким и немного хриплым. — Простите за беспокойство. Я вчера… слышал шум. И видел, как Анна Сергеевна выходила с охапкой коробок. У вас всё в порядке?
Катя почувствовала, как к горлу подступил ком. Жалость постороннего человека порой бьет больнее, чем жестокость близких.
— Всё хорошо, Павел. Просто… ремонт в жизни, — попыталась пошутить она, но голос сорвался.
Павел посмотрел на чемоданы в прихожей, потом на бледное лицо Катерины. Он не стал задавать лишних вопросов. Просто зашел, отодвинул её плечом и взял самые тяжелые сумки.
— Куда везти? — коротко спросил он.
— Я… я еще не знаю. Наверное, в гостиницу на окраине. Или сниму комнату.
— В гостиницу нельзя, — отрезал сосед. — Там сейчас одни командировочные и шум. У меня сестра уехала на полгода в деревню к тетке, квартира пустует в соседнем подъезде. Ключи у меня. Пойдете туда. Пока не решите, что делать дальше.
— Павел, я не могу… это неудобно.
— Неудобно на потолке спать, — угрюмо ответил он, уже выходя на лестничную клетку. — Пойдемте, Катерина. Здесь вам оставаться нельзя. Стены будут давить.
В новой квартире пахло лавандой и старыми книгами. Она была меньше их прежнего жилья, но здесь было как-то удивительно спокойно. Павел поставил чемоданы у порога, положил ключи на тумбочку и, прежде чем уйти, задержался в дверях.
— Вы не думайте, что мир закончился. Иногда, чтобы построить что-то прочное, нужно сначала расчистить площадку от гнилого мусора.
Слова Павла заставили Катю задуматься. Она провела в этой квартире весь день, разбирая вещи. К вечеру позвонил Андрей. Катя долго смотрела на экран телефона, прежде чем ответить.
— Да?
— Катя, ты где? Я пришел за вещами мамы, а тебя нет. Ключи на тумбочке, но… — он замялся. — Мама спрашивает, где сервиз.
Катерина горько усмехнулась.
— Андрей, ты звонишь мне, чтобы спросить про посуду? После десяти лет?
— Ну, ты же сама сказала — забирайте всё. Вот мама и переживает. Она говорит, что ты могла его специально спрятать или разбить из вредности.
— Твоя мама очень высокого мнения о моей «вредности». Сервиз на кухне. Забирайте и забудьте этот адрес.
— Кать, ну не сердись. Ты же понимаешь, обстоятельства… Мама старая, ей нужна опора. А ты молодая, еще встретишь кого-нибудь.
— Я уже встретила, Андрей.
— Кого? — в голосе мужа проснулось подобие ревности.
— Себя. Ту Катю, которую ты и твоя мать пытались стереть все эти годы. Прощай.
Она нажала отбой и заблокировала номер. Впервые за долгое время ей стало легко.
На следующее утро Катерина отправилась на работу. Она работала архивариусом в городской библиотеке — тихая гавань, которую Андрей всегда презирал, называя «пыльным склепом». Но именно здесь, среди старых фолиантов и запаха бумаги, Катя чувствовала себя в безопасности.
В обеденный перерыв к ней заглянула подруга, Люся — полная противоположность Кати, громкая, яркая и решительная.
— Так, подруга, я всё знаю! — Люся с грохотом поставила на стол пакет с пирожками. — Этот твой «маменькин сынок» совсем совесть потерял. Мне соседки донесли, что Анна Сергеевна уже мебель вывозит на грузовике. Ты чего сидишь? Надо в суд подавать!
— Не хочу, Люся. Пусть забирают. Вместе с пылью и старыми обидами.
— Дура ты, Катька! Добрая дура. Оставишь их с победой?
— Это не победа. Это выкуп. Я выкупила свою жизнь ценой холодильника и дивана. По-моему, выгодная сделка.
Люся посмотрела на неё с уважением.
— А ты изменилась. Раньше бы в слезы, а сейчас… глаза другие. Кстати, про «глаза». Видела я, кто тебя из дома выводил. Павел-то наш, молчун? Ишь ты, присмотрел-таки красу!
Катя покраснела, сама не зная почему.
— Он просто помог с жильем.
— Ну-ну. Помощники разные бывают. Ты главное, Катюш, назад не оборачивайся. У них там, у Андрюши с мамашей, уже начались «веселые» будни. Говорят, Анна Сергеевна уже нашла ему «приличную» невесту, дочку своей подруги. Только та девица с характером, она свекровке быстро хвост прижмет.
Вечером, возвращаясь домой, Катя увидела Павла. Он стоял у подъезда и чистил снег с машины. Увидев её, он остановился.
— Как первый день на новом месте? — спросил он.
— Знаете, Павел… я впервые за много лет спала без снотворного. Спасибо вам.
— Не за что. Хотел спросить… У меня завтра выходной. Собираюсь в заброшенную усадьбу в тридцати верстах отсюда, хочу пофотографировать старую кладку. Не хотите составить компанию? Воздух там чистый, и мысли в порядок приходят.
Катя посмотрела на него. Хмурый, немного нелюдимый, но в его глазах не было той фальши и слабости, которую она видела в Андрее.
— Хочу, — неожиданно для самой себя ответила она.
В ту ночь ей снился сон: она идет по огромному полю, и за ней не тянется никакая тень. А впереди, на горизонте, медленно встает солнце, окрашивая снег в розовый цвет.
Но Катя еще не знала, что Андрей так просто её не отпустит. И что Анна Сергеевна, обнаружив, что без «безответной» Кати жизнь в доме стала невыносимой, решит вернуть «своё имущество» обратно. Причем самым коварным способом.
Поездка в усадьбу стала для Катерины глотком ключевой воды. Среди обветшалых колонн и вековых лип, укрытых тяжелыми снежными шапками, она впервые за долгое время почувствовала масштаб мира. Её личная трагедия, казавшаяся вселенской катастрофой, здесь, на фоне вечности, выглядела лишь маленьким эпизодом. Павел почти не говорил. Он ловил в объектив фотоаппарата игру света на инее, но Катя кожей чувствовала его негласную поддержку — спокойную, мужскую, не требующую ответных излияний.
Однако по возвращении в город тишина закончилась. У дверей временного жилья её ждал сюрприз, от которого сердце тоскливо сжалось. На скамейке, зябко кутаясь в тонкое пальто, сидел Андрей. Без матери. Один.
Вид у него был помятый: щетина, красные от бессонницы глаза, в руках — нелепый букет подвядших мимоз, которые на февральском ветру казались комочками грязной ваты.
— Катя… наконец-то. Я три часа тебя жду, — он вскочил, преграждая ей путь.
Павел, шедший рядом, напрягся. Его тяжелая ладонь легла на плечо Катерины — не собственнически, а оберегающе.
— Тебе что-то нужно, Андрей? — голос Кати был ровным, к её собственному удивлению.
— Нам нужно поговорить. Без свидетелей, — он кинул неприязненный взгляд на Павла. — Катя, я совершил ошибку. Мать… она перегнула палку. В доме пусто, неуютно. Она всё переставила по-своему, дышать нечем. Я не могу без тебя.
Павел вопросительно посмотрел на Катерину. Она едва заметно кивнула: «Иди, я справлюсь». Как только сосед скрылся в подъезде, Андрей шагнул ближе, пытаясь взять её за руку.
— Катюш, ну прости меня. Ты же знаешь, какая она. Надавила на меня, наследством пригрозила, долгами отца… Я испугался. Но теперь я понял: никакие шкафы и сервизы не заменят тебя. Я всё верну! Я заставлю её привезти вещи обратно. Давай начнем сначала?
Катя смотрела на него и чувствовала… ничего. Гулкая пустота в груди была ответом на его стенания. Она вдруг поняла, что Андрей не просит прощения. Он просит вернуть ему его комфорт. Ему просто стало неудобно жить под гнетом материнской опеки, и он решил вернуть себе «буферную зону» в лице жены.
— А как же «справедливый дележ», Андрей? Как же опись имущества? — тихо спросила она.
— Это был морок! Бес попутал. Пойдем домой, Кать. Я машину поймаю.
— Мой дом больше не там, где ты, — отрезала она. — И дело не в вещах. Ты привел ее, чтобы она смотрела, как ты меня уничтожаешь. Это нельзя «отвезти обратно» на грузовике.
Она развернулась, чтобы уйти, но Андрей вдруг выкрикнул ей в спину:
— А, я понял! Ты уже нашла себе защитника? Этот угрюмый из третьего подъезда? Быстро же ты, Катенька! А я-то думал, ты святая…
Катя остановилась. Горькая усмешка искривила её губы. Она не стала оправдываться.
— Знаешь, в чем разница между тобой и им, Андрей? Он помог мне подняться, когда я падала. А ты был тем, кто меня толкнул.
Прошла неделя. Катерина начала оформлять документы на развод. Она думала, что самое страшное позади, но русская мелодрама редко обходится без последнего, самого болезненного аккорда.
В четверг её вызвали к главному входу библиотеки. Там стояла Анна Сергеевна. Но от прежнего величия не осталось и следа. Свекровь выглядела постаревшей, её руки в дорогих перчатках заметно дрожали.
— Нам нужно поговорить, Катерина. По-женски, — без тени былого высокомерия произнесла она.
Они сели в маленьком сквере неподалеку. Анна Сергеевна долго молчала, глядя на голые ветви деревьев.
— Андрей в больнице, — наконец выдавила она. — Сердце. Не выдержал он всей этой свистопляски. Лежит, в стену смотрит, ни есть, ни пить не хочет. Врач говорит — депрессия на фоне острого стресса.
Катя почувствовала, как внутри что-то екнуло. Старая привычка сопереживать, спасать, лечить дала о себе знать. Но она сдержалась.
— Мне жаль, Анна Сергеевна. Надеюсь, он поправится.
— Он только тебя зовет, — свекровь вдруг схватила её за руку. — Катя, вернись. Я всё отдам. Всю мебель, все деньги, квартиру на тебя перепишу, только не губи сына! Я признаю, я была неправа. Я думала, ты за деньги держишься, хотела проверить… А вышло вот как.
— Проверить? — Катя медленно высвободила руку. — Вы устроили это судилище, чтобы меня «проверить»? Вы вырывали у меня из рук мои воспоминания, чтобы посмотреть, насколько сильно я буду за них цепляться?
— Я мать! Я должна была знать, кто будет досматривать меня в старости и кому достанется состояние! — в голосе Анны Сергеевны на миг прорезались прежние властные нотки. — Но теперь я вижу… Андрей без тебя никчемен. Он пропадет. Ты — его стержень.
Катерина встала. В голове была удивительная ясность.
— Знаете, Анна Сергеевна, вы совершили одну ошибку. Вы думали, что я стержень его жизни. Но на самом деле я была его костылем. Вы сами сломали этот костыль об колено, а теперь удивляетесь, почему он не может ходить.
— Ты не придешь? — в глазах свекрови заблестели настоящие, не театральные слезы.
— В больницу приду. Как человек к человеку. Принесу бульон и книги. Но в вашу квартиру — никогда. И женой вашего сына я больше не буду. Вы хотели справедливости — вы её получили. Теперь вы двое есть друг у друга. Это то имущество, которое вы не сможете разделить.
Весна в том году пришла рано. В начале марта уже вовсю пели птицы, и талый снег весело бежал по тротуарам.
Катерина стояла на перроне. Она не уезжала насовсем — просто взяла отпуск, чтобы съездить к тетке в деревню, подышать настоящим, не городским воздухом. Рядом стоял Павел.
— Значит, решила всё-таки? — спросил он, поправляя на её плече лямку тяжелой сумки.
— Нужно время, Павел. Чтобы окончательно стряхнуть эту пыль. Андрей выписался, они с матерью теперь живут вместе. Говорят, она даже наняла ему сиделку, хотя он вполне здоров. Они заперты в своей «справедливости», как в золотой клетке.
Павел кивнул. Он достал из кармана небольшой сверток.
— Вот. Это тебе в дорогу. Чтобы не забывала, что свет всегда возвращается.
В свертке была та самая вазочка из чешского стекла. Она была склеена. Тонкие, почти незаметные швы золотились на солнце — Павел использовал японскую технику починки, где трещины заливаются золотом, делая вещь еще ценнее, чем она была до поломки.
— Красота в шрамах, Катя, — тихо сказал он.
— Спасибо, Павел. Я… я скоро вернусь.
— Я знаю. Я буду ждать на этом самом месте.
Поезд тронулся. Катерина смотрела в окно, как удаляется фигура человека, ставшего ей за эти месяцы дороже всех сокровищ мира. Она знала, что впереди еще будут трудности, суды по разводу и косые взгляды бывшей свекрови. Но она также знала главное: её жизнь больше не предмет для описи. Она принадлежит только ей.
Вазочка с золотыми швами стояла на столике в купе, и в каждом её изгибе отражалось яркое, многообещающее весеннее солнце.
