Машина появилась в понедельник. Серая Тойота Камри, не новая — лет семь-восемь. Стояла ровно напротив нашего подъезда, на гостевой парковке. Номера заклеены скотчем — и передний, и задний.
Я заметил её утром, когда выходил на работу. Подумал — ну, мало ли. Может, перегоняют.
Вечером машина стояла на том же месте. Утром во вторник — снова.
В среду я обратил внимание: машина стоит только днём. К ночи исчезает. Утром — опять на месте. Как будто кто-то приезжает каждый день к восьми и уезжает к десяти вечера.
Скотч на номерах аккуратный. Не рваный, не кустарный. Три полоски, ровненько. Кто-то не хочет, чтобы машину пробили по базе.
---
В четверг вышел Палыч из второго подъезда. Он у нас — неформальный старший по дому. Знает всех, видит всё, сидит на лавочке с девяти до обеда.
— Палыч, видел серую Камри?
— Каждый день. С прошлой недели. Стоит, никто не выходит. Странная тачка.
— Как «никто не выходит»? Кто-то же её ставит.
— А вот в том и дело. Я тут с утра сижу. Она уже стоит, когда я выхожу. Ставят до восьми. Я в девять выхожу.
— А вечером?
— Вечером я не слежу, у меня сериал.
---
В пятницу я встал в шесть. Сел у окна с кофе. Двор пустой.
В 7:15 Камри заехала во двор. Тихо, медленно, фары выключены. Встала на то же место. Из машины вышел человек. Среднего роста, в тёмной куртке, капюшон. Лица не видно. Постоял, огляделся. Потом пошёл — не к подъезду. В сторону детской площадки. Сел на лавочку. Достал телефон.
Сидел час. Потом встал. Пошёл обратно к машине. Сел внутрь. Не завёл — просто сел.
И сидел в машине до вечера.
---
Я рассказал жене. Ирка сразу напряглась:
— Может, слежка?
— За кем?
— За нами! Может, коллекторы? У тебя же был микрозайм.
— Два года назад. Давно закрыт.
— Может, не закрыт. Или перепродали долг.
— Ир, там было двенадцать тысяч. На Камри не приезжают за двенадцатью тысячами.
— Тогда позвони участковому.
---
Участковому звонить не стал. Вместо этого в субботу вышел, когда он сидел на лавочке. С собакой — чтобы не палиться. Прошёл мимо. Краем глаза — мужик лет сорока пяти. Обычное лицо. Уставшее. Смотрит на наш дом. Конкретно — на третий этаж. Второй подъезд.
Третий этаж, второй подъезд — это Нелли Аркадьевна. Учительница на пенсии. Живёт одна.
---
Вечером я постучал к Нелли Аркадьевне. Она открыла — маленькая, сухая, с очками на цепочке.
— Андрюша, что случилось?
— Нелли Аркадьевна, у вас всё в порядке? Вас никто не беспокоит?
— Нет. А в чём дело?
— Тут каждый день стоит машина. Человек сидит и смотрит на ваши окна.
Она побледнела. Одной рукой схватилась за косяк.
— Какая машина?
— Серая Камри. Номера заклеены. Мужчина лет сорока пяти. Знаете такого?
Она молчала секунд десять. Потом тихо:
— Зайди.
---
В квартире — чисто, скромно. На стене — фотографии. Много фотографий. Всё — один и тот же мальчик. Маленький, потом школьник, потом подросток. Последнее фото — лет шестнадцать, в форме кадетского корпуса.
— Это Костя, — сказала Нелли Аркадьевна. — Мой сын.
— Вы раньше не рассказывали. Я думал, вы...
— Одна? Да. Уже двадцать восемь лет одна. Костя... ушёл из дома в восемнадцать. Мы поругались. Из-за глупости — из-за девочки. Я не одобряла. Он сказал: «Тогда мы уходим». И ушёл. Я ждала неделю. Месяц. Год. Он не вернулся.
— Вы искали?
— Искала. Первые годы — через знакомых. Потом через интернет. Нашла — он живёт в Воронеже. Женат. Двое детей. Я написала ему письмо. Обычное, бумажное.
— Он ответил?
— Вернулось. «Адресат отказался от получения».
Она сняла очки. Протёрла их краем кофты.
— Второе письмо я отправила через пять лет. Тоже вернулось. Потом перестала.
Я посмотрел на фотографию шестнадцатилетнего Кости. Потом вспомнил лицо мужика на лавочке.
— Нелли Аркадьевна. Ему сейчас примерно сорок шесть?
— Сорок семь в марте.
— Кажется, он приехал.
---
На следующее утро я вышел в семь. Камри уже стояла. Мужик сидел на лавочке, смотрел на окна третьего этажа.
Я подошёл. Сел рядом.
— Костя?
Он вздрогнул. Посмотрел на меня — глаза красные, то ли от недосна, то ли от чего другого.
— Вы кто?
— Сосед. Живу в первом подъезде. Вы тут неделю сидите. Ваша мама — Нелли Аркадьевна?
Он не ответил. Сжал телефон.
— Она знает, что вы здесь?
— Нет, — тихо.
— Почему не зайдёте?
— Не могу.
— Дверь закрыта?
— Нет. Я... — он сглотнул. — Я не знаю, что сказать. Двадцать восемь лет. Что ты скажешь через двадцать восемь лет?
— «Привет, мам».
Он молча сидел. По щеке — полоска. Он её не вытирал.
— Она вас ищет, — сказал я. — Два письма отправляла. Вы вернули.
— Я знаю. Я дурак. Я приехал три раза за эти годы. Сидел вот так же. И уезжал.
— Она одна, Кость. Двадцать восемь лет одна. Фотографии ваши на стене — штук тридцать.
Он закрыл лицо руками.
---
Я встал. Пошёл к подъезду. Позвонил Нелли Аркадьевне:
— Нелли Аркадьевна, выйдите на балкон. Пожалуйста.
— Зачем?
— Просто выйдите.
Через минуту она вышла. Маленькая фигура на третьем этаже. Посмотрела вниз. Увидела мужика на лавочке, который уже стоял и смотрел вверх.
Тишина. Длинная, как эти двадцать восемь лет.
Потом Нелли Аркадьевна сказала одно слово. Тихо, но во дворе было слышно, потому что утром двор молчит:
— Костенька.
Он рванул к подъезду. Не по-взрослому — бегом, как мальчишка, перепрыгивая через бордюр.
Я ушёл домой. Сел на кухню. Ирка налила мне кофе.
— Что там?
— Ничего. Сын к матери приехал.
---
Камри больше не появлялась. Вместо неё у подъезда теперь стоит тот же кроссовер — но чистый, без скотча на номерах. Номера воронежские.
Нелли Аркадьевна больше не ходит с потухшими глазами. На прошлой неделе я встретил её в подъезде — она несла два пакета из «Ленты».
— Андрюша, у Кости диабет. Мне нужно научиться готовить без сахара. Ты не знаешь рецепты?
— Нет, Нелли Аркадьевна. Но в интернете полно.
— Ну и ладно. Разберусь.
Она пошла вверх по лестнице. Бодро. Как будто ей не семьдесят шесть, а пятьдесят.
Номера на Камри я так и не пробил. Уже незачем.