А потом он начал привозить сына, укладываться на диван и наблюдать, как она играет, кормит и убирает. — Видишь, как у вас всё хорошо получается, — улыбался он. Когда Настя закрыла дверь перед ними обоими, он написал: — Передумаешь — я вернусь. Она удалила сообщение и впервые за долгое время выдохнула свободно.
Любовь с условием
Настя всегда знала, что дети — это не её история. Не то чтобы она их ненавидела. Просто в её внутренней картине мира не было места для маленьких рук, тянущихся к ней, для детского смеха в квартире по утрам, для вопросов а почему?, повторяющихся по сто раз в день.
Ей нравилось возвращаться домой в тишину, ставить любимую музыку чуть громче, чем принято, пить кофе без спешки, читать до трёх ночи, если захочется. Дети эту картину разрушали. И она честно об этом предупреждала всех, с кем начинала отношения.
С Артёмом они познакомились в баре — случайно, через общих знакомых. Ему было тридцать семь, ей тридцать два. Он показался ей спокойным, с лёгкой иронией в глазах, не лез с признаниями на первой неделе, не бомбил сообщениями каждые полчаса. Говорил негромко, слушал внимательно. На третьем свидании она прямо сказала:
— У меня нет и никогда не будет желания становиться мамой. Ни своим, ни чужим детям. Если у тебя есть ребёнок — это твоя ответственность, не моя. Я не против, чтобы ты был отцом. Но я не хочу быть частью этого процесса.
Артём тогда кивнул. Сказал:
— Понял. У меня есть сын, пять лет. Живём вдвоём на съёмной однушке. Мать ушла, когда ему было два. Я справляюсь.
Настя ждала подвоха, но его не последовало. Следующие три месяца были почти идеальными. Они встречались три-четыре раза в неделю, чаще у неё — у него дома было тесно, игрушки по всему полу, детская кроватка в углу гостиной.
Настя пару раз заезжала к Артёму, чтобы провести вместе выходные, видела, как Артём быстро собирает сына к бабушке, как целует макушку и говорит: — Веди себя хорошо, я скоро заберу тебя.
Ей это даже нравилось — видеть, что он не бросил ребёнка, не сбежал. Значит, ответственный. Значит, можно доверять.
Он действительно ни разу не привёл сына к ней домой. Она даже расслабилась.
А потом начались первые трещины.
Сначала мелкие. Он стал чаще жаловаться.
— Знаешь, как выматывает каждый день придумывать, куда его деть? Мама не всегда может с ним посидеть. То в парк, то на площадку, то в какой-нибудь батутный центр. А там вечно пятьсот рублей с носа, плюс еда, плюс мороженое… Я уже задолбался.
Настя сочувственно кивала. Она понимала, что одному тяжело. Но каждый раз, когда он заводил эту пластинку, у неё внутри что-то напрягалось.
Потом он начал будто заставлять болтать с ним по телефону.
— Поговори с ним пять минут, а? Он скучает, когда я на работе.
Настя разговаривала. Говорила привет, как дела, слушала про машинки и динозавров, отвечала угу, классно, молодец. Кладя трубку, чувствовала лёгкую тошноту. Не от ребёнка. От ощущения, что её втягивают в чужую жизнь.
А потом случился тот вечер.
Артём пришёл с огромными глазами и голосом, полным вины.
— Насть… я понимаю, что ты говорила. Но сегодня бабушка уехала к сестре, садик на ремонте три дня. Мне некуда его деть. Совсем. Можно… хотя бы на пару часов? Я посижу тихо, не буду мешать. Он порисует, посмотрит мультики. Ты даже не заметишь.
Настя молчала долго. Слишком долго.
— Только сегодня, — сказала она наконец. — И только потому, что тебе реально некуда.
Он расцвёл.
— Спасибо. Ты лучшая.
Мальчика звали Миша. Светловолосый, худенький, с огромными серыми глазами — копия отца. Вошёл в квартиру осторожно, держась за руку Артёма. Настя улыбнулась — натянуто, но старалась.
Первые полчаса было терпимо. Миша сидел на ковре с планшетом. Потом Артём сказал:
— Я прилягу, можно? Голова разболелась.
И лёг на диван, закрыв глаза.
А через десять минут Миша подошёл к Насте:
— А можно мне пить?
Она принесла воды.
— А можно печенье?
Она дала печенье.
— А можно поиграть в прятки?
Настя вздохнула.
— Давай лучше порисуем.
Они рисовали. Потом строили башню из конструктора, который Артём предусмотрительно принёс. Потом Миша захотел в туалет. Потом захотел есть. Потом спросил, почему у тёти Насти нет детей. Настя ответила что-то нейтральное. Артём всё это время лежал с закрытыми глазами и улыбался уголком рта.
Когда Миша наконец уснул на ковре с планшетом в руках, Настя тихо сказала:
— Больше никогда.
Артём открыл глаза.
— Что?
— Больше никогда не приводи его сюда. Я предупреждала.
Он помолчал, потом кивнул.
— Ладно. Прости.
Но он не понял.
Через две недели он снова пришёл с сыном. Без предупреждения. Просто позвонил в домофон:
— Насть, открой, мы тут под дождём стоим.
Она открыла. Миша был мокрый, в одной кофте. Артём виновато улыбался.
— Детский сад закрыли на дезинфекцию. Я не знал заранее. Буквально на часик…
Настя стиснула зубы. Промолчала. Снова.
Потом это стало повторяться. Раз в десять дней, потом раз в неделю. Каждый раз — уважительная причина. Каждый раз — на часик, который превращался в четыре-пять. Артём неизменно заваливался на диван с телефоном или просто лежал, наблюдая, как Настя играет с Мишей, кормит, придумывает занятия, читает книжки. И каждый раз говорил одну и ту же фразу:
— Смотри, как вы классно ладите. Ты прирождённая мама, этого нельзя отрицать.
Настя молчала. Копила.
В один из таких вечеров, когда Миша уже спал на её кровати (потому что на ковре холодно), она дождалась, пока Артём выйдет покурить на балкон, и сказала, когда он вернулся:
— Всё. Лимит исчерпан. Больше ни разу. Если тебе некуда деть ребёнка — это твоя проблема. Не моя.
Артём посмотрел на неё долгим взглядом.
— То есть ты серьёзно не любишь моего сына.
— Я не обязана его любить, Артём. Я не его мать. Я не его родственница. Я вообще не подписывалась на роль няни.
Он усмехнулся — коротко, зло.
— Знаешь, я думал, ты другая. Думал, со временем привыкнешь. Поняла бы, что ребёнок — это часть меня. А ты… ты просто эгоистка.
Настя почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Это я эгоистка? Ты три месяца использовал мою квартиру как бесплатный детский сад. Лежал на диване, пока я кормила, развлекала и убирала за твоим сыном. А теперь я эгоистка?
— Он же не чужой тебе уже. Ты с ним общаешься, он к тебе привык. А ты его просто выгоняешь.
— Я не выгоняю. Я не пускаю. Это разные вещи.
Артём встал. Подошёл к кровати, осторожно поднял спящего Мишу на руки.
— Ладно. Я всё понял. Ребёнок мне дороже. Извини, но если ты не можешь принять его как родного — нам не по пути.
Настя смотрела на него и не верила.
— То есть ты сейчас реально ставишь ультиматум? Либо я беру твоего сына на воспитание, либо до свидания?
— Не на воспитание. Просто полюбить. Принять. Перестать видеть в нём обузу.
Она рассмеялась — коротко, нервно.
— Артём. Ты серьёзно считаешь, что я должна полюбить твоего ребёнка по щелчку? Потому что тебе так удобно?
Он уже стоял в дверях.
— Я вернусь, если ты передумаешь. Подумай. Таких мужчин, как я, больше не будет.
Дверь закрылась.
Настя стояла посреди квартиры и чувствовала странную смесь облегчения и злости. В комнате ещё пахло детским шампунем и печеньем. На ковре валялся одинокий синий кубик от конструктора.
Она подошла, подняла его. Подержала в руке. Потом аккуратно положила в пакет вместе с остальными игрушками, которые Миша оставлял у неё за эти месяцы.
Потом открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату, выдувая запах чужой жизни.
Она села на диван — туда, где обычно лежал Артём — и впервые за долгое время почувствовала, что квартира снова принадлежит только ей.
Телефон мигнул. Сообщение от него:
— Если надумаешь — пиши. Я серьёзно. Мише ты нравишься. И мне тоже. Но без него я не могу.
Настя прочитала. Прочитала ещё раз.
Потом добавила номер в чёрный список.
А утром она проснулась от тишины. Настоящей, своей. Сварила кофе. Включила музыку — ту самую, которую нельзя было слушать громко, когда в доме ребёнок. Села на подоконник с кружкой и подумала:
— А ведь и правда — таких мужчин больше не будет. И слава богу.
Она улыбнулась — впервые за последние месяцы искренне.
Потом взяла телефон и написала подруге:
— Приезжай вечером. Будем пить вино и говорить гадости про мужчин с детьми. У меня теперь тихо и чисто. Очень чисто.
И удалила все фотографии, где они втроём.
Кубик от конструктора она всё-таки не выбросила. Положила в коробку на антресоли. Как напоминание.
Что даже самая большая любовь может оказаться просто удобной стратегией.