Устойчивость обеспечивается не органическим ростом частного сектора и доходов граждан, а способностью правительства перераспределять финансовые потоки на узкий круг стратегических задач и поддерживать социальную стабильность через контроль над базовыми секторами и инфляционно-компенсаторное потребление.
Такой вывод делают эксперты из доклада Росстата «Социально-экономическое положение России за январь-декабрь 2025», рисующего картину не просто замедления, а окончательного оформления новой, устойчивой экономической модели.
У этой модели пять фундаментальных черт.
Во-первых, это оформившаяся полная зависимость экономического роста от госзаказа и государственного же долга. А то, что экономисты стали называть «экономическим (бюджетным) импульсом», под давлением санкций сместился от экспорта сырья и широкого потребительского спроса к узкому набору отраслей, напрямую финансируемых государством. Сюда входят ВПК, инфраструктурное строительство, импортозамещающие производства в рамках госпрограмм. Опосредовано импульс доходит и до других отраслей – например, металлургии. Но государственные заказы в оборонке и инфраструктурном развитии не в состоянии компенсировать российским меткомбинатам, с их избыточными мощностями и обострившейся конкуренцией, потерю других рынков (в том числе – международных), о чём наглядно свидетельствуют прошлогодние показатели череповецкой «Северстали», которую уже не спасает даже традиционно высокая рентабельность…
Тем более, что металлургия, как и другие экспортные, а также потребительские секторы сейчас всё заметнее теряют денежные потоки, трудовые ресурсы и административное внимание. Всё это в рамках концентрации ресурсов и управляемого сжатия целенаправленно перебрасывается в приоритетные сектора. И это второй важнейший фактор, определяющий состояние экономики страны. Он отражает не рыночный, а административно-инвестиционный процесс, где успех в одних отраслях (рост на 10-20%) прямо оплачивается сжатием других (падение до 23%).
Третья важнейшая черта национального экономического процесса - стагнация реальных доходов и инфляция, превратившаяся в регулятор. Сегодня высокая инфляция (8.7%) стала системным фактором, перераспределяющим реальные доходы и выступающим в роли «скрытого налога». Рост номинальных зарплат в ряде секторов не успевает за ценами, что приводит к стагнации покупательной способности большинства населения.
В этой логике четвёртый экономический фактор – потребление – теряет свою роль драйвера роста и развития. Теперь это нечто вроде «костыля», социального амортизатора, которым стал, по сути, весь потребительский рынок. В условиях, когда масштабные приобретения недоступны, граждане направляют свои ресурсы на текущие, замещающие нужды (посещение ресторанов, покупка мелких товаров), что создаёт иллюзию активности, но на деле ухудшает качество жизни и откладывает удовлетворение более значительных потребностей.
Наконец, пятая фундаментальная экономическая черта России – рынок труда, претерпевший кардинальные изменения. Тотальная занятость, которой так гордятся власти всех уровней, становится всё более тревожным признаком дисбаланса. Рекордно низкая безработица является не индикатором здоровой экономики, а следствием демографического кризиса, оттока рабочей силы и мобилизационного спроса в ВПК. Создавая дефицит кадров и давление на издержки предприятий, она не приводит к адекватному росту производительности.
«Можно сказать, что экономика перешла в режим «ручного управления» и мобилизационной концентрации, - резюмирует экономист Дмитрий Прокофьев. - Её устойчивость обеспечивается не органическим ростом частного сектора и доходов граждан, а способностью правительства перераспределять финансовые потоки на узкий круг стратегических задач и поддерживать социальную стабильность через контроль над базовыми секторами (АПК, стройка) и инфляционно-компенсаторное потребление. Это модель управляемой стагнации, где общий слабый рост является платой за структурную трансформацию и социальную устойчивость».