Я открыл дверь квартиры и сразу понял — что-то не так.
Тишина.
Обычно Барон встречал в прихожей. Семь лет — каждый раз. Слышал лифт, бежал к двери, скулил, вилял хвостом. Прыгал на грудь — шестьдесят килограммов счастья.
Сейчас — тишина.
– Барон?
Катя зашла следом, потащила чемодан.
– Может, спит?
Я прошёл в комнату. Пусто. На кухню. Пусто. В спальню. Пусто.
Его миски — на месте. Поводок — на крючке. Лежанка — в углу.
Собаки — нет.
– Кать, где Барон?
Она побледнела.
– Мама должна была заходить. Поливать цветы.
Мама. Галина Ивановна. Тёща.
Я достал телефон. Набрал номер.
– Алло, Максим? Как отдохнули?
– Галина Ивановна, где собака?
Пауза. Короткая, но — я услышал.
– А, Барон. Я хотела вам рассказать, когда приедете.
– Рассказать — что?
– Максим, не нервничай. Я его отдала. В хорошие руки. Там ему будет лучше.
Отдала. В хорошие руки.
Я стоял посреди комнаты и не мог вдохнуть.
– Вы... что?
– Отдала. Нашла людей на Авито. Приехали, забрали. Очень приличные, с машиной. Говорили — у них дом за городом, участок большой.
– Вы отдали мою собаку?
– Максим, это было правильное решение. Вам же лучше без него. Шерсть везде, грязь, запах. Катюша жаловалась, что устаёт убирать.
Катя стояла рядом — белая, как стена.
– Мама, что ты сделала?
– Доченька, я для вас старалась! Семь лет вы мучаетесь с этой псиной!
– Мама, это... это...
Катя села на диван. Закрыла лицо руками.
Я смотрел на телефон. На номер тёщи. На экран, который не виноват.
– Галина Ивановна. Контакты этих людей. Сейчас.
– Какие контакты?
– Тех, кому отдали.
– Я... я не сохранила. Зачем? Дело сделано.
– Вы не сохранили контакты людей, которым отдали чужую собаку?
– Максим, это была моя инициатива. Я хотела вам помочь.
Помочь. Отдать моего пса неизвестно кому — помочь.
– Историю звонков покажите. Или переписку на Авито.
– Я удалила. Объявление тоже. Зачем хранить?
Зачем хранить. Конечно.
– Я найду, – сказал я.
– Максим, не глупи. Это просто собака. Найдёшь другую.
Просто собака. Семь лет. Просто.
Я положил трубку.
Катя плакала — тихо, без звука.
Барон. Немецкая овчарка. Чёрно-рыжий, с умными глазами. Взял щенком, когда ему было два месяца. Вырастил, воспитал, научил командам. Он спал у моих ног семь лет. Встречал с работы. Гулял со мной в парке каждое утро.
И теперь — «отдала в хорошие руки».
Барона я взял в две тысячи девятнадцатом. Мне было двадцать девять, я жил один, работал программистом на удалёнке. В квартире — пусто и тихо.
Увидел объявление: «Щенки немецкой овчарки, мальчики и девочки». Поехал посмотреть. Он сидел в углу — маленький, ушастый, смотрел на меня серьёзно. Как будто выбирал.
Я его выбрал тоже.
Назвал Бароном — пафосно, но он соответствовал. Гордый, умный, преданный. Выучил команды за месяц. «Сидеть», «лежать», «ко мне», «рядом». Не лаял без причины. Не грыз мебель. Идеальный пёс.
Мы гуляли каждое утро — час, полтора. Я работал из дома, он лежал рядом, положив морду на лапы. Иногда подходил, тыкался носом — «погладь». Я гладил.
Семь лет. Каждый день.
Потом появилась Катя.
Мы познакомились в две тысячи двадцатом. Общие друзья, вечеринка. Она смеялась — громко, заразительно. Я влюбился сразу.
Первое свидание — ресторан. Второе — прогулка. С Бароном.
– Ой, какой красивый! Можно погладить?
– Можно. Он добрый.
Она гладила его, он вилял хвостом. Одобрил.
На третьем свидании я сказал:
– Кать, я должен предупредить. Барон — это навсегда. Если у нас что-то серьёзное — он часть комплекта.
Она рассмеялась.
– Макс, я люблю собак. Это не проблема.
Не проблема. Для неё — нет.
Для её мамы — да.
Галину Ивановну я встретил через полгода. Катя наконец решилась познакомить.
– Мама, это Максим. Тот самый.
– Здравствуйте.
Она смотрела на меня — оценивающе, как на товар в магазине.
– Программист, значит. Хорошо. А квартира своя?
– Своя.
– Машина?
– Есть.
– А что за собака у тебя? Катя говорила.
– Немецкая овчарка. Барон.
Она скривилась.
– Овчарка? В квартире? Это же грязь, шерсть. Зачем тебе это?
– Я люблю собак.
– Собак любить можно. Держать в квартире — глупость.
Первый звоночек. Я не обратил внимания.
Мы поженились через год. Катя переехала ко мне. С Бароном.
На свадьбе Галина Ивановна подошла ко мне — уже выпившая, раскрасневшаяся.
– Максим, хороший ты парень. Но собаку надо убрать.
– В смысле — убрать?
– Отдать. Продать. Усыпить — не знаю. В семье должен быть порядок.
– Галина Ивановна, Барон — член семьи.
– Член семьи — это люди. А это — животное.
Я не ответил. Ушёл к гостям.
Катя потом сказала:
– Не обращай внимания. Мама такая. Она привыкнет.
Не привыкла. За пять лет — ни разу.
Каждый визит тёщи — война.
Она приезжала раз в месяц. Иногда чаще. Заходила, морщилась.
– Опять шерсть на полу. Катюша, ты разве не убираешь?
– Мам, я убираю каждый день. Собака линяет.
– Нормальные люди не держат таких собак в квартире.
Барона мы запирали в спальне, когда она приходила. Не потому что он мог укусить — он был добрым. Потому что она истерила.
– Уберите его! Я боюсь! Он на меня смотрит!
Он смотрел. Спокойно, с пониманием. Наверное, тоже её не любил.
За пять лет — пятьдесят с лишним скандалов. Я считал первый год, потом бросил.
«Когда вы избавитесь от этой псины?»
«Катюша, выбирай — я или собака».
«Максим, это негигиенично. Вы же детей хотите?»
«Я не буду приезжать, пока он здесь».
Она приезжала. Каждый раз. И каждый раз — одно и то же.
Катя разрывалась.
– Макс, я не могу запретить маме приходить.
– Я не прошу запрещать. Я прошу, чтобы она не трогала Барона.
– Она не трогает. Она просто говорит.
Просто говорит. Пятьдесят раз. Про грязь, шерсть, запах. Про то, что я эгоист. Про то, что собаке «лучше в деревне».
Какой деревне? У нас нет деревни.
В июле мы решили поехать в отпуск. Турция, две недели, всё включено. Первый нормальный отдых за три года.
Проблема — Барон.
– Можно в гостиницу для собак, – предложила Катя.
– Там дорого. И он будет скучать.
– Тогда — к кому-то?
Друзья отказались — у кого аллергия, у кого кошки, у кого маленькие дети. Родители — далеко, в другом городе.
Галина Ивановна позвонила сама.
– Слышала, вы в Турцию собираетесь?
– Да.
– А кто за квартирой присмотрит? Цветы полить, пыль протереть?
– Справимся.
– Максим, не глупи. Две недели — квартира задохнётся. Я приеду, всё сделаю.
Я посмотрел на Катю. Она пожала плечами — «ну мама же, не чужой человек».
– А Барон?
– А что Барон? Я его кормить буду. Гулять выводить не обязательно — у вас же лоток есть?
Лотка не было. Шестьдесят килограммов овчарки — это не кошка.
– Галина Ивановна, Барона нужно выгуливать. Два раза в день. Минимум по часу.
– Ой, ладно. Найму мальчишку из соседнего дома. Разберусь.
Я не хотел. Что-то внутри говорило — не надо. Не оставляй его с ней.
Но Катя уговорила.
– Мама не сделает ничего плохого. Она просто поворчит. Как всегда.
Просто поворчит. Как всегда.
Мы уехали пятого августа. Вернулись девятнадцатого.
Барона не было.
Первые три дня я не спал.
Искал объявления на Авито — «Отдам овчарку», «Найдена собака». Ничего.
Звонил в приюты — четырнадцать штук по Москве и области. Описывал: немецкая овчарка, чёрно-рыжий, семь лет, кличка Барон. Нет, не поступал.
Развесил объявления — сорок семь штук. На столбах, в подъездах, в зоомагазинах. Фотография, описание, телефон. «Вознаграждение».
Звонили — мошенники. «Нашёл вашу собаку, скиньте предоплату». Отсеивал вопросами, которые знал только я.
– Какого цвета ошейник?
– Синий!
Ошейник был коричневый.
– Какая кличка?
– Рекс!
Барон. Не Рекс.
Двадцать три дня. Сорок семь объявлений. Четырнадцать приютов. Двенадцать ложных звонков.
Ноль результата.
Галина Ивановна отвечала одинаково:
– Я не помню кому отдала. Какие-то люди на Авито.
– Покажите переписку.
– Удалила. И объявление удалила.
– Историю звонков.
– Тоже очистила.
– Галина Ивановна, вы понимаете, что вы сделали?
– Максим, хватит драматизировать. Это собака. Просто собака.
Просто собака. Семь лет моей жизни. Каждое утро. Каждый вечер. Мокрый нос в ладонь, когда мне плохо. Тёплое тело рядом, когда холодно.
Просто собака.
– Вы украли моё имущество.
– Какое имущество? Это живое существо!
– Юридически — имущество. Моя собственность.
Она засмеялась.
– Ты что, в суд на меня подашь? За пса? Катя, ты слышишь своего мужа?
Катя сидела между нами. Бледная, измученная.
– Мам, Максим имеет право злиться.
– Злиться — может. Но не на меня. Я для вас старалась. Вы же теперь свободны! Путешествовать можете когда хотите!
Путешествовать. Без Барона. Свобода.
– Галина Ивановна, я найду его. И вы мне поможете.
– Не помогу. Потому что не знаю. И хватит меня терроризировать.
Она положила трубку.
Я сидел в пустой квартире. Смотрел на его лежанку. На миски. На поводок.
Двадцать три дня. Ничего.
На двадцать четвёртый день я перестал искать.
Не потому что сдался. Потому что понял — она не отдала его «в добрые руки». Скорее всего — выгнала на улицу. Или отвезла куда-то и бросила.
«Добрые руки» — это сказка. Чтобы я не поднимал шум.
Барон сейчас — на улице. Голодный, испуганный, потерянный. Или... или уже нет.
Я не мог об этом думать. Но думал.
Катя плакала каждую ночь. Я слышал — она уходила в ванную, включала воду.
– Макс, прости меня. Я не знала, что она...
– Это не твоя вина.
– Я уговорила оставить ей ключи.
– Ты не знала.
Не знала. Но я знал. Чувствовал. И не послушал себя.
На двадцать пятый день Галина Ивановна приехала к нам. Без звонка, как обычно.
Открыла дверь своим ключом — мы забыли забрать.
– Катюша! Я пирог принесла!
Я вышел в прихожую. Она стояла — с сумкой, с пирогом, с улыбкой.
– Добрый день, Максим. Как настроение?
Настроение. После того, что она сделала.
– Верните ключи.
– Что?
– Ключи от нашей квартиры. Верните.
Она нахмурилась.
– Максим, это дом моей дочери.
– Это наша квартира. Моя и Кати. Ключи.
Катя вышла из комнаты.
– Мама, отдай ключи.
– Катюша?
– Отдай. Пожалуйста.
Галина Ивановна посмотрела на дочь — долго, тяжело. Потом достала связку, сняла один ключ, бросила на тумбочку.
– Вот. Довольны? Ты своего мужа выбрала, да? Вместо матери?
– Мама, ты отдала нашу собаку. Не сказав нам.
– Я сделала вам одолжение!
– Ты сделала больно. Мне и Максиму.
Галина Ивановна побледнела. Потом — покраснела.
– Больно? Из-за псины? Катюша, опомнись! Это животное! А я — твоя мать!
– Это был член семьи. Семь лет.
– Семья — это люди! Не шавки!
Она развернулась и вышла. Хлопнула дверью.
Пирог остался на тумбочке. Мы его выбросили.
Три дня я ходил по квартире как зомби.
Работа — не работалось. Еда — не елось. Сон — не спалось.
Барон.
Каждый раз, когда открывал дверь — ждал, что он выбежит. Каждый раз — пусто.
Каждый раз, когда садился на диван — искал его глазами. Каждый раз — нету.
Лежанка стояла в углу. Я не мог её убрать. И смотреть на неё — не мог.
На четвёртый день Галина Ивановна прислала сообщение:
«Максим, хватит дуться. Подумаешь, собака. Купи новую. Я даже деньги дам».
Купи новую. Деньги дам.
Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то закипает. Тихо, медленно, неостановимо.
Она не понимает. Не поймёт никогда. Для неё это — «просто собака». Вещь, которую можно заменить.
Как объяснить? Словами — не получится. Она не слышит.
А если показать?
Идея пришла ночью. Глупая, опасная, незаконная.
Но — единственная.
Галина Ивановна любит свою машину. Kia Sportage, белый, два года. Два миллиона триста тысяч. Она его моет каждую неделю, возит только в один сервис, не даёт никому за руль.
«Моя ласточка», — называет.
Ласточка. Вещь. Которую можно потерять.
Я вспомнил: она оставила запасные ключи у нас. Давно, ещё до свадьбы. «На всякий случай».
Всякий случай наступил.
В три часа ночи я встал. Тихо, чтобы не разбудить Катю.
Нашёл ключи — в ящике прихожей, где всякий хлам.
Вызвал такси. Доехал до её дома — двадцать минут.
Машина стояла во дворе. Белая, чистая, блестящая.
Я сел за руль. Завёл. Отогнал на парковку в трёх кварталах — подземную, платную.
Оставил там. Взял талон.
В пять утра вернулся домой. Катя спала.
В девять — позвонила Галина Ивановна.
– Максим! Мою машину угнали!
– Что?
– Угнали! Вышла утром — нет машины! Только вчера стояла!
Я молчал. Сердце колотилось.
– Ты слышишь?! Угнали! Надо в полицию звонить!
– Звоните.
– Я уже позвонила! Приедут через час! Господи, что делать?!
Она плакала. По-настоящему.
– Галина Ивановна, – сказал я. – Это просто машина.
Пауза.
– Что?
– Машина. Вещь. Купите новую.
Молчание. Долгое.
– Ты... ты что несёшь?
– Ваши слова. Про Барона. «Подумаешь, собака. Купи новую».
– Это другое!
– Почему?
– Потому что машина стоит два миллиона!
– А Барон — семь лет моей жизни. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Это дороже любых миллионов.
Она дышала тяжело, часто.
– Максим, ты знаешь, где моя машина?
– Знаю.
– Где?!
– Скажу. Когда вы вспомните, кому отдали Барона.
– Я не помню!
– Тогда ищите машину сами. Как я ищу собаку.
– Ты... ты шантажист!
– Я человек, у которого украли члена семьи. И который хочет, чтобы вор понял — каково это.
Она бросила трубку.
Через два часа приехала полиция. Ко мне.
Катя открыла дверь — двое в форме.
– Здравствуйте. Поступило заявление об угоне автомобиля.
Я вышел.
– Да, я в курсе.
– Хозяйка — Галина Ивановна Петрова — указала, что запасные ключи были у вас. Вы можете объяснить?
Катя смотрела на меня — широко раскрытыми глазами.
– Макс, ты что сделал?
– То, что должен был.
Полицейский — молодой, с усталыми глазами — вздохнул.
– Гражданин, давайте без драмы. Где машина?
Я сел на диван.
– Машина в безопасности. Подземная парковка, адрес скажу. Но сначала — хочу, чтобы Галина Ивановна вспомнила, кому она отдала мою собаку.
– Какую собаку?
Я рассказал. Коротко: отпуск, тёща, Барон, «добрые руки». Двадцать три дня поисков.
Полицейский слушал молча. Потом — второй, постарше:
– Это семейное дело. Мы не вмешиваемся.
– Это кража. Она украла мою собственность.
– Собака — это... спорный вопрос.
– Юридически — имущество. Моё имущество.
Молодой полицейский посмотрел на старшего.
– Короче так, – сказал старший. – Вы сейчас скажете, где машина. Мы закроем дело об угоне. А с собакой разбирайтесь сами.
– А если не скажу?
– Тогда — ложный донос. Статья 306. До двух лет.
Ложный донос. Я это знал. Знал, когда начинал.
– Я хочу позвонить тёще.
– Звоните.
Набрал номер. Галина Ивановна взяла сразу.
– Максим! Отдай машину!
– Вспомнили, кому отдали Барона?
– Я не помню!
– Тогда — до свидания.
– Подожди! Подожди! Я... я попробую вспомнить.
– Пробуйте.
– Это было... женщина. С мужем. Приехали на чёрной машине.
– Марка?
– Не помню. Джип какой-то.
– Имена?
– Она сказала... Наталья. Или Надежда. На «Н».
– Телефон?
– Не сохранился.
– Откуда они?
– Из области. Говорили — Подольск или Домодедово.
Подольск или Домодедово. Женщина на «Н». Чёрный джип. Хоть что-то.
– Спасибо, Галина Ивановна. Машина на парковке «Авто-Сити», уровень минус два, место 47.
Я положил трубку.
Полицейские переглянулись.
– Заявление отзываете?
– Отзываю. Машина найдена.
– А угон?
– Угона не было. Семейное недоразумение.
Старший хмыкнул.
– Бывает.
Они ушли.
Катя стояла посреди комнаты. Смотрела на меня.
– Макс. Ты реально угнал мамину машину?
– Переставил. На шесть часов.
– Это... это...
– Это единственный способ заставить её вспомнить.
Катя села рядом. Молчала долго.
– Она тебя не простит.
– Знаю.
– И я не знаю, как теперь...
– Кать, она отдала Барона. Без спроса. Неизвестно кому. И даже не попыталась вспомнить. Пока я не забрал её машину.
– Это не оправдание.
– Я не оправдываюсь. Я сделал то, что сделал.
Мы сидели молча. В пустой квартире. Без собаки.
Барона я не нашёл.
Искал ещё месяц — по новым данным. Подольск, Домодедово, женщина на «Н», чёрный джип.
Ничего.
Объявления висят до сих пор. Иногда звонят — «видел похожего», «может быть, ваш». Езжу, проверяю.
Не он.
Может, его уже нет. Может — жив, живёт где-то с новыми людьми. Не узнаю никогда.
С Галиной Ивановной мы не общаемся. Два месяца — тишина.
Она не приезжает. Не звонит. В WhatsApp — ничего.
Катя звонит ей иногда. Разговаривают коротко, сухо.
– Как мама?
– Нормально. Обижена.
– На меня?
– На обоих.
Валерий Петрович — тесть — позвонил неделю назад. Тайком, когда Галины не было дома.
– Максим, не держи на неё зла.
– Я не держу.
– Она плачет. Каждый вечер. Говорит — сын бы так не поступил.
– У неё нет сына.
– Ты понял. Мужчина в семье.
– Валерий Петрович, она отдала мою собаку. Семь лет я её растил.
– Знаю. Это неправильно. Но... машина? Полиция?
– Это единственное, что сработало.
Он вздохнул.
– Может, помиритесь?
– Может. Когда она извинится.
– Галя не умеет извиняться.
– Тогда — не помиримся.
Он положил трубку.
Катя разрывается. Я вижу — ей плохо. Между мужем и матерью — некуда деться.
– Макс, может, позвонишь ей?
– Зачем?
– Первый шаг. Протянуть руку.
– Кать, я протянул руку. Двадцать три дня. Просил вспомнить. Умолял.
– Но машина — это перебор.
– А Барон — не перебор?
Она молчит.
– Кать, я не жалею. Ни секунды. Если бы не машина — она бы так и твердила «не помню, не помню». Теперь — хоть что-то есть.
– Что-то — это мало.
– Мало. Но больше, чем ничего.
Мы сидим на диване. Рядом — пустое место. Там раньше лежал Барон.
– Я скучаю по нему, – говорит Катя.
– Я тоже.
– Каждое утро просыпаюсь — ищу глазами.
– Я тоже.
– Мама не понимает.
– Нет. Не понимает.
Мы молчим.
В квартире — тихо. Слишком тихо.
Раньше был цокот когтей по ламинату. Сопение во сне. Тихий лай, когда кто-то шёл по подъезду.
Теперь — ничего.
Друзья разделились.
Маша — Катина подруга — сказала:
– Макс, ты псих. Машину угнать — это перебор.
Денис — мой друг — сказал:
– Правильно сделал. Тёща заслужила.
Коллеги на работе — те, кто знает — смотрят по-разному. Кто с уважением, кто с опаской.
«Это который машину угнал? За собаку?»
За собаку. Семь лет. Да.
Вчера нашёл его фотографию. Старую, с телефона. Барон на даче у друзей — бежит по траве, уши развеваются, язык набок.
Смотрел полчаса. Потом — убрал.
Не потому что забыл. Потому что больно.
Может, он жив. Может — счастлив. С теми людьми — женщиной на «Н», чёрным джипом.
Или — не счастлив. Или — уже нет.
Я не узнаю.
Мама сказала — правильно.
– Сынок, она животное выбросила. Как вещь. Ты показал — что это значит.
Тётя Лена — мамина сестра — сказала другое:
– Максим, это уголовщина. Ты мог сесть.
Мог. Знаю. Рисковал.
Катина коллега — случайно узнала — спросила:
– И что, помогло?
– Она вспомнила хоть что-то.
– А собаку нашли?
– Нет.
– Значит, не помогло.
Не помогло. Барона нет.
Но — она почувствовала. Шесть часов без машины. Шесть часов думала, что потеряла навсегда.
Как я — двадцать три дня. Теперь — два месяца.
Это справедливо? Не знаю.
Это правильно? Не знаю.
Это — единственное, что я мог сделать.
Сижу вечером у окна. Пью чай.
В квартире — тихо. Катя на работе. Я — один.
Раньше — Барон лежал рядом. Положив голову на лапы. Смотрел на меня преданными глазами.
Теперь — пусто.
Лежанку я убрал. На прошлой неделе. Не мог больше смотреть.
Миски — тоже. Поводок — в шкаф.
Как будто его не было.
Но он был. Семь лет. Каждый день.
И теперь — нет.
Галина Ивановна молчит. Два месяца.
Может, это хорошо. Может — плохо.
Может, она поняла. Может — нет.
Я не знаю.
Знаю только, что Барона — нет. И что я сделал всё, что мог.
Машина — это было слишком? Может быть.
Ложный донос — это преступление? Да.
Но она украла моего пса. Моего друга. Мою семью.
И даже не попыталась вернуть.
Надо было искать другой способ? Разговаривать ещё? Ждать?
Или правильно, что показал — каково это?