Серебряный иней густо лег на ветки старой яблони, превращая сад в декорацию к печальной сказке. Вера Павловна стояла у окна своей городской квартиры — той самой, где каждый скрип половицы был родным, где на обоях за шкафом еще сохранились карандашные пометки, отмечавшие рост маленького Антошки. Теперь Антошка вырос. Антон Игоревич, статный мужчина с колючим взглядом, сидел за кухонным столом, нервно постукивая ложечкой по краю чашки.
— Мам, ну ты же сама понимаешь, — голос сына звучал сухо, как шелест опавшей листвы. — У Олечки скоро срок. Ребенку нужна детская. А в нашей нынешней комнате даже кроватку поставить некуда. Мы же не чужие люди, зачем нам ютиться в тесноте, когда здесь — хоромы?
Вера Павловна молчала. «Хоромы» — это обычная двухкомнатная квартира в сталинском доме, которую они с покойным мужем обживали тридцать лет. Она помнила, как они радовались этим высоким потолкам, как вместе клеили тяжелые бумажные обои с вензелями. Полгода назад, когда Антон женился на тонкой, звонкой и удивительно требовательной Олечке, мать совершила то, что подруги называли безумием: оформила дарственную. «Чтобы сыночку было спокойнее, чтобы была опора под ногами», — думала она тогда.
Оля вышла из ванной, кутаясь в пушистый халат, который купила на деньги из «свадебных». Она даже не взглянула на свекровь, сразу обратившись к мужу:
— Тош, я уже присмотрела обои для детской. Нежно-голубые. Только надо старую мебель вывезти. Шкафы эти громоздкие, комоды… они пыль собирают, мне дышать трудно.
Вера Павловна вздрогнула. В комоде лежали письма мужа из экспедиций и первая распашонка самого Антона.
— Оленька, — тихо произнесла она, — но куда же я все это дену? И куда я сама…
Антон наконец поднял глаза. В них не было раскаяния, лишь глухое раздражение человека, который хочет побыстрее закончить неприятный разговор.
— Вот об этом я и хотел поговорить. Мам, на даче сейчас красота. Свежий воздух, тишина. Ты же всегда жаловалась на шум от проспекта. Поживи там до весны, а? Мы тебе и продуктов завезем, и дров закупим. Это же полезно для здоровья — подальше от городской копоти.
— На даче? — Вера Павловна почувствовала, как к горлу подкатил комок. — Антоша, но там же домик летний. Там из отопления только старая печка-голландка, да и та дымит. Стены в одну доску. Сейчас февраль, сынок. Морозы под двадцать ударят.
— Не утрируй, мама, — перебила Оля, прихорашиваясь перед зеркалом в прихожей. — Люди веками в деревнях жили и не мерзли. Зато выспишься. А то ты всё ходишь по ночам, полы скрипят, я просыпаюсь. Мне сейчас покой нужен, врач так и сказал: «Никаких стрессов».
— А мой покой? — чуть слышно спросила Вера Павловна, но ее уже не слушали.
Антон встал, подошел к матери и неловко похлопал ее по плечу. Этот жест, когда-то полный нежности, теперь казался формальным, как печать на казенном документе.
— Завтра суббота, я вещи соберу и отвезу тебя. Чего тянуть? Оля уже и рабочих вызвала — стены ровнять. Мам, не делай из этого трагедию. Это же временно.
«Временно» — это слово обожгло сильнее холода. Вера Павловна посмотрела на сына и вдруг увидела в нем чужого человека. Куда делся тот мальчик, который плакал, когда у мамы болела голова? Перед ней стоял взрослый, расчетливый мужчина, для которого родная мать стала «стесненным обстоятельством».
Она не стала спорить. Не стала плакать и умолять. Гордость, дремавшая в ней годами под слоем материнской жертвенности, вдруг расправила плечи. Она вспомнила слова своего отца, старого профессора: «Верочка, никогда не показывай врагу свою слабость, даже если этот враг носит твою фамилию».
Весь вечер она собирала чемодан. Оля брезгливо поглядывала на старые книги и вязаные шали.
— Это всё на помойку бы, — бросила она, проходя мимо. — В новой квартире будет минимализм.
Вера Павловна лишь плотнее сжала губы. Она укладывала не просто вещи, она собирала осколки своей жизни. В самом низу, под тяжелым шерстяным свитером, спряталась небольшая лакированная шкатулка с двойным дном и связка ключей, о которых Антон давно забыл. Он думал, что дача в сорока километрах от города — это единственный приют, который остался у его матери после «царского подарка» в виде квартиры.
Ночь перед отъездом Вера Павловна не спала. Она сидела на кухне, пила пустой чай и смотрела, как за окном кружится снег. Она вспоминала, как три года назад, еще до знакомства Антона с Олей, она продала участок земли, оставшийся ей от тетки из-под Петербурга. Антон тогда был занят очередной интрижкой и даже не поинтересовался, на что мать потратила деньги. А она… она просто хотела иметь тихую гавань.
Утром Антон был подчеркнуто бодр. Он быстро грузил сумки в машину, стараясь не смотреть матери в глаза.
— Всё, мам, поехали. Пробки будут.
Дорога до дачного поселка пролетела быстро. Пейзаж за окном становился всё более суровым: серые поля, заваленные снегом леса и редкие дымки над крышами. Когда машина остановилась у покосившейся калитки их летнего домика, Вере Павловне стало по-настоящему страшно. Домик выглядел сиротой среди сугробов. Замки замерзли, и Антону пришлось долго дышать на ключ, прежде чем дверь со скрипом поддалась.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Воздух был такой холодный, что при каждом вздохе вырывался пар.
— Вот, — Антон поставил сумки на неструганый пол. — Печку затопишь, и будет теплынь. Я дров привез, в багажнике еще охапка. Ты, главное, не скучай. Телефон заряжай, звони, если что.
Он поцеловал ее в холодную щеку и быстро, почти бегом, направился к машине. Он боялся, что она начнет плакать. Боялся, что совесть, которая еще теплилась где-то глубоко, заставит его развернуться.
— До весны, мам! — крикнул он из окна автомобиля, и колеса зашуршали по укатанному снегу.
Вера Павловна осталась одна. Тишина дачного поселка оглушала. Она подошла к печке, открыла заслонку — оттуда пахнуло вековой пылью. Дрова были сырыми, они лишь чадили, не давая тепла. Старая куртка не спасала от пронизывающего сквозняка, гуляющего между щелями в стенах.
Она присела на край кровати, не снимая пальто. Руки дрожали, но не только от холода. Она достала из кармана мобильный телефон. В списке контактов был номер, который она не набирала уже очень давно.
— Алло, Степан Ильич? — голос ее окреп. — Да, это Вера Павловна. Помните, вы говорили, что в вашем новом доме в «Лесном ключе» закончилась отделка? Мое предложение по аренде с последующим выкупом еще в силе? Да… Сын? Сын решил, что мне полезен свежий воздух.
Она положила трубку и посмотрела на замерзшее окно. Антон и Оля думали, что выставили ее на мороз, лишив всего. Они не знали, что «двушка» была лишь малой частью того, чем владела эта тихая женщина. И уж точно они не знали, что дарственную можно оспорить, если доказать факт недостойного обращения. Но Вера Павловна не хотела судиться. Она хотела другого — чтобы они сами поняли цену своей «тесноты».
В шкатулке на дне чемодана лежал договор на покупку коттеджа в элитном поселке, о котором Антон мог только мечтать. Но сначала ей нужно было пережить эту ночь. Ночь, которая станет водоразделом между ее прошлой жизнью «ради сына» и новой жизнью «ради себя».
Зуб на зуб не попадал. Вера Павловна куталась в старую пуховую шаль, но ледяной воздух летнего домика пробирался под одежду, словно острые иголки. Печка, которую так хвалил Антон, лишь капризно выплевывала клубы едкого серого дыма, отказываясь согревать помещение. В углу на столе сиротливо стояла початая пачка чая и черствый калач — «заботливый» паек от сына.
Она посмотрела на свои руки — натруженные, с тонкими венами. Этими руками она качала Антона, когда у него резались зубки, этими же руками она подписывала те злосчастные бумаги у нотариуса. Тогда, в светлом кабинете, ей казалось, что она дарит сыну крылья. А оказалось — отдала собственную кожу.
— Свежий воздух, говоришь… — прошептала она, и пар вырвался изо рта густым облаком.
Вера Павловна не была мстительной. Она была из того поколения женщин, которые привыкли терпеть и оправдывать. «Ему нужнее», «он еще молодой», «Оля просто городская девочка, капризная». Но когда в сумерках к забору подъехала черная машина Степана Ильича, старого друга ее покойного мужа, в душе Веры что-то окончательно перегорело. Жалость к себе сменилась холодной, как этот февральский вечер, решимостью.
Степан Ильич, грузный мужчина с пышными усами, тяжело вошел в домик и тут же выругался:
— Вера! Ты с ума сошла? Здесь же холодильник, а не жилье! Твой Антон совсем голову потерял?
— Он не потерял, Степан. Он просто нашел себе новую правду, в которой матери нет места, — ответила она, спокойно закрывая чемодан. — Помоги мне с вещами. Я не хочу оставаться здесь ни минуты лишней.
Пока они ехали в «Лесной ключ», элитный поселок, скрытый за вековыми соснами, Вера Павловна смотрела на пролетающие мимо огни. Она вспоминала, как три года назад удачно продала наследство и, по совету того же Степана, вложилась в строящуюся недвижимость. Она хотела сделать это сюрпризом для Антона на тридцатилетие. Хотела сказать: «Сынок, вот твой настоящий дом». Хорошо, что промолчала.
Коттедж встретил ее мягким светом автоматических фонарей и глубокой, благородной тишиной. Здесь было всё, о чем только могла мечтать женщина на склоне лет: теплые полы, панорамные окна с видом на заснеженный лес и камин, который зажигался одним нажатием кнопки. Степан помог занести сумки.
— Отдыхай, Вера. Документы на право собственности у меня в сейфе, завтра привезу. И помни: никто, кроме нас двоих, об этом месте не знает.
— Спасибо, Степа. Пусть думают, что я замерзаю в летнем домике. Мне нужно время, чтобы посмотреть, как далеко они зайдут.
А в это время в городской квартире кипела жизнь. Оля, вооружившись рулеткой, по-хозяйски расхаживала по комнатам. Рабочие уже содрали старые обои в большой комнате, обнажив серый, неуютный бетон. Те самые вензеля, которые Вера Павловна берегла годами, теперь валялись в мусорных мешках в коридоре.
— Тош, ну ты посмотри! — капризно воскликнула Оля. — Тут под полом всё гнилое. Придется лаги менять. И этот шкаф… Зачем ты его оставил? Он воняет старостью!
Антон сидел на табурете, глядя на пустую стену. Ему было не по себе. Телефон матери был выключен — видимо, батарейка на морозе села. Он пытался убедить себя, что всё правильно. В конце концов, мать сама всегда говорила, что живет ради него. Разве это не высшее проявление любви — уступить место новому поколению?
— Завтра вывезу шкаф на свалку, — глухо ответил он. — Оля, может, позвоним ей на соседскую дачу? Вдруг она не справилась с печкой?
— Антон, не будь маменькиным сынком! — Оля резко развернулась, ее глаза сверкнули. — Ей шестьдесят, а не девяносто. Она крепкая женщина. Подышит воздухом, поздоровеет. Ты лучше подумай, где нам взять еще пятьсот тысяч на ремонт. Мать же все свои накопления тебе на свадьбу отдала, так?
— Ну да… почти всё, — Антон замялся. Он знал, что у Веры Павловны была какая-то «заначка» на черный день, но спрашивать о ней сейчас, после того как он фактически выставил ее из дома, было неловко даже ему.
— Вот именно! — Оля подошла к нему и положила руки на плечи. — Мы теперь хозяева. Мы должны обустроить гнездышко. А мама… она привыкнет. Может, весной вообще решим ту дачу продать и купим ей домик поменьше в деревне, подальше. Всё равно она там целыми днями в земле копается.
Антон промолчал. В ту ночь ему приснился странный сон: он стоит посреди ледяного поля и зовет мать, а она смотрит на него из окна роскошного дворца и не узнает.
Прошла неделя. Вера Павловна в своем новом доме жила тихой, размеренной жизнью. Она сменила старый халат на качественный кашемировый костюм, записалась в местный оздоровительный центр с бассейном и впервые за много лет начала завтракать не торопясь, наслаждаясь вкусом кофе, а не доедая остатки вчерашней каши за сыном.
Ее телефон по-прежнему был выключен. Она включила его лишь раз, чтобы увидеть десять пропущенных от Антона и гневное сообщение от Оли: «Вера Павловна, Антон забыл ключи от гаража, где вы их спрятали? Срочно ответьте!».
Ни «как вы там?», ни «не замерзли ли вы?». Только про ключи.
Вера Павловна усмехнулась. Она знала, что сейчас в ее старой квартире начинается «веселье». Сталинские дома коварны: стоит тронуть одну стену, как начинает сыпаться всё. Ремонт, затеянный Олей, обещал превратиться в бездонную бочку для денег.
В четверг она решила, что пора «проявиться». Но не лично.
Она позвонила своей давней подруге и по совместительству риелтору, Наталье.
— Наташа, здравствуй. Помнишь ту мою квартиру на набережной? Да, ту самую, которую я сыну подарила. Скажи, а возможно ли выставить ее на оценку? Нет, продавать я ее не могу, собственник — Антон. Но мне нужно, чтобы к ним пришел оценщик. Скажем так… для встречного предложения.
— Верочка, ты что-то задумала? — оживилась подруга.
— Я просто хочу показать детям, что у «тесноты» есть своя рыночная стоимость. И что воздух на даче может стать очень дорогим.
Вера Павловна положила трубку и подошла к камину. В ее планах не было задачи разорить сына. Она хотела другого — чтобы он почувствовал, каково это, когда у тебя забирают фундамент под ногами.
Вечером того же дня Антон вернулся домой чернее тучи.
— Оля, представляешь, какая-то женщина приходила. Сказала, из службы оценки. Говорит, поступил запрос на проверку состояния объекта перед возможным отчуждением доли.
— Какой доли?! — взвизгнула Оля. — Ты же сказал, она дарственную подписала! Квартира наша целиком!
— Целиком, — кивнул Антон, потирая виски. — Но там в договоре был пункт… Маленький такой, про «пожизненное проживание». Если она не живет здесь по своей воле — это одно. А если мы ее выселили… Оля, если она подаст в суд, дарственную аннулируют из-за введения в заблуждение или создания невыносимых условий.
— Да кто ей поможет? Она же там одна, в лесу! Без денег и связи! — Оля нервно зашагала по комнате.
В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял почтальон с официальным уведомлением. Антон вскрыл конверт, и его лицо побелело. Это было приглашение к нотариусу для обсуждения вопроса о «добровольном расторжении договора дарения в связи с невыполнением устных договоренностей о содержании жилого помещения».
— Это она… — прошептал Антон. — Мама. Она не на даче.
— А где же она тогда? — Оля выхватила листок. — «Представитель интересов — адвокатская контора «Берестов и партнеры»». Антон, это же самая дорогая контора в городе! Откуда у этой старухи такие связи?
А Вера Павловна в это время сидела на своей террасе в «Лесном ключе», укрыв ноги пледом. Перед ней на столике лежал старый фотоальбом. Она смотрела на фотографию, где маленький Антон держит ее за руку на фоне той самой дачи.
— Ты хотел свежего воздуха, сынок? — тихо произнесла она в пустоту леса. — Скоро ты его получишь. Столько, сколько сможешь унести.
Она знала: завтра Антон примчится на дачу. Он будет ломать двери, искать ее в сугробах, кричать в холодную пустоту. Он найдет там только пустой чемодан и записку, которую она оставила на столе в первый же день.
Записка была короткой: «Дышится здесь действительно легко. Но сердце почему-то леденеет. Ключи от квартиры на гвоздике у двери. Возвращаю тебе твою тесноту».
Февральский рассвет был тусклым и тяжелым, словно непропеченный хлеб. Антон гнал машину по обледенелой трассе, вцепляясь в руль до белизны в костяшках. Рядом, надувшись и уставившись в боковое стекло, сидела Оля. Всю дорогу она ворчала, что эта поездка — пустая трата бензина и нервов, что «старуха просто набивает себе цену» и «строит из себя мученицу».
— Пойми ты, — сорвался наконец Антон, — если она реально подала заявление через адвокатов, нам не видать этой квартиры как своих ушей! Ремонт встанет, долги за стройматериалы задушат. На что мы будем жить, когда ребенок родится?
Оля лишь фыркнула, поглаживая свой уже заметный живот. Для нее Вера Павловна была не человеком, а досадным препятствием на пути к идеальной жизни с дизайнерскими обоями и статусом хозяйки большой квартиры.
Когда они подкатили к дачному поселку, Антон даже не заглушил мотор. Он выскочил из машины и бросился к калитке. Снег во дворе был девственно чист — ни одного человеческого следа, только росчерки птичьих лап да глубокая колея от какой-то тяжелой машины, которая заезжала сюда несколько дней назад и уже успела припорошиться инеем.
— Мама! — крикнул Антон, распахивая незапертую дверь домика. — Мам, выходи, разговор есть!
Ответом была тишина. Ледяная, гулкая пустота, которая бывает только в нежилых помещениях. Воздух внутри был еще холоднее, чем снаружи. На кухонном столе лежала та самая початая пачка чая, покрытая тонким слоем пыли. Рядом — пустой чемодан, раскрытый, как пасть голодного зверя. И листок бумаги.
Антон схватил записку. Его глаза пробежали по коротким строчкам: «Возвращаю тебе твою тесноту».
— Ее здесь нет, — глухо сказал он вошедшей Оле.
— В смысле — нет? — Оля брезгливо огляделась, стараясь не касаться стен. — Сбежала, что ли? К подружкам своим поехала жаловаться? Ну и скатертью дорога. Меньше проблем.
— Оля, ты не понимаешь! — Антон швырнул записку на стол. — Она не забрала вещи. Смотри, ее зимнее пальто, в котором она приехала, висит здесь. И сапоги старые… Она что, в тапочках по снегу ушла?
Оля прикусила губу. Одно дело — выселить свекровь на дачу, и совсем другое — стать фигурантами дела об исчезновении человека. В голове у Антона застучал молоточек: «Мороз под двадцать градусов… пальто здесь… следов нет». Ему вдруг стало по-настоящему страшно. Не за квартиру, не за ремонт — за себя. Если с матерью что-то случилось, он до конца дней не отмоется от клейма сыноубийцы.
— Надо звонить в полицию, — прошептал он.
— Ты с ума сошел? — шикнула Оля. — Нас же первых и затаскают! Скажут, вывезли пожилую женщину в лес и бросили. Давай сначала по соседям пройдемся.
Они провели в поселке три часа, стучась в закрытые на зиму ставни. Лишь в одном доме, на самом краю просеки, им ответил дед Макар, местный сторож.
— Вера-то? — он долго щурился, глядя на Антона. — Так уехала она. Еще в тот же день, как ты ее привез. Прикатила за ней машина черная, справная такая. Вышел мужик видный, вещи покидал в багажник, ее под локоток — и поминай как звали. Она мне еще ключи от ворот оставила, просила присмотреть, чтоб мародеры не залезли.
— Какой мужик? Куда уехала? — Антон схватил деда за фуфайку.
— А я почем знаю? Я ей не сват. Сказала только: «Достаточно я, Макарыч, на свежем воздухе побыла. Пора и честь знать». Веселая была, даже как будто помолодела.
Антон вернулся к машине совершенно разбитым. Оля, напротив, приободрилась:
— Ну вот, видишь! Нашла себе какого-то хахаля старого и укатила. А мы тут переживаем. Значит, адвокаты — это его рук дело. Наверняка хочет у тебя квартиру оттяпать через нее. Поехали отсюда, мне холодно.
Весь обратный путь Антон молчал. В его памяти всплывали обрывки разговоров, на которые он раньше не обращал внимания. Мама часто звонила кому-то, уходила в другую комнату. Иногда у нее появлялись новые вещи — неброские, но качественные, явно не на ее крошечную пенсию купленные. Он думал — экономит, откладывает с тех денег, что он ей «давал» (а давал он ей крохи, считая, что у матери потребностей нет).
Приехав в город, он первым делом направился к Наталье, маминой подруге-риелтору. Он знал, что если кто и в курсе маминых дел, то только она.
Наталья встретила его в своем офисе, подчеркнуто официально. На столе перед ней стояла чашка дорогого фарфора — точно такого же, какой Вера Павловна когда-то хранила в серванте «для особых случаев».
— Наташа, где мама? — с порога спросил Антон. — В полицию пойду, если не скажешь.
Наталья медленно отпила чай, внимательно разглядывая холеные руки Антона.
— В полицию? На каком основании, Антоша? Вера Павловна — взрослый, дееспособный человек. Она имеет право менять место жительства, не уведомляя об этом детей, которые выставили ее на мороз.
— Мы не выставляли! Мы просто попросили… на время… — начал оправдываться Антон, но под холодным взглядом Натальи осекся.
— На время? — она усмехнулась. — Ты хоть знаешь, что в ту ночь на даче было минус двадцать два? В домике из досок. Ты ее не «попросил», ты ее похоронил в своих мыслях, Антон. Но твоя мать оказалась сильнее, чем ты думал. И, что немаловажно, богаче.
— В каком смысле — богаче? — подала голос Оля, до этого стоявшая у двери.
Наталья перевела взгляд на нее, и в этом взгляде было столько неприкрытого презрения, что Оля невольно отступила.
— В прямом. Вера Павловна никогда не была бедной женщиной. Просто она очень любила своего сына и хотела, чтобы он сам чего-то добился. Она отдала тебе квартиру, потому что верила — это станет твоим фундаментом, а не твоим единственным достижением. Но когда ты решил, что можешь распоряжаться ее жизнью, она просто… закрыла этот проект.
— Какой проект? Где она?! — Антон сорвался на крик.
Наталья достала из папки документ и пододвинула его через стол.
— Это уведомление о расторжении сделки дарения. Поскольку в акте было указано условие сохранения права пользования жилым помещением, а вы фактически создали условия, препятствующие этому проживанию, суд вернет квартиру Вере Павловне в течение месяца. Адвокаты уже работают.
— Но мы же ремонт начали! — взвизгнула Оля. — Мы стены снесли! Мы всё там переделали!
— А вот за это, дорогая моя, — Наталья улыбнулась почти ласково, — вам придется заплатить отдельно. За порчу чужого имущества и незаконную перепланировку без согласия собственника. Вера Павловна требует вернуть квартиру в первозданный вид. Или выплатить компенсацию, равную рыночной стоимости этих «улучшений».
У Антона подкосились ноги. Он сел на краешек стула, чувствуя, как мир, который он так старательно выстраивал на материнских костях, рушится с грохотом.
— Наташа, скажи мне только одно… Она меня простит?
Наталья вздохнула и посмотрела в окно, где сумерки уже накрывали город.
— Знаешь, Антон, мать может простить всё. Но забыть — вряд ли. Она сейчас там, где ей хорошо. Где тепло, где пахнет хвоей и где никто не называет ее присутствие «теснотой». И нет, я не скажу тебе адрес. Она просила передать, что «свежий воздух» ей действительно пошел на пользу. Теперь твоя очередь дышать полной грудью. В съемной квартире.
Оля начала что-то кричать про суды и права ребенка, но Антон ее уже не слышал. Он смотрел на свои руки и видел в них ту самую записку: «Возвращаю тебе твою тесноту». Он понял, что теперь эта «теснота» — не стены квартиры, а та пустота в его душе, которую он сам же и создал.
Выйдя из офиса, он долго стоял на ветру. Ему казалось, что из каждой проезжающей черной машины на него смотрит мать — спокойная, чужая и бесконечно далекая.
А в сорока километрах от города, в светлой гостиной с камином, Вера Павловна закрыла книгу. Степан Ильич подложил полено в огонь.
— Ну что, Вера? Думаешь, прибежит каяться?
— Прибежит, Степа. Обязательно прибежит. Когда поймет, что деньги на ремонт закончились, а жить негде. Только вот пущу ли я его в этот раз дальше порога — большой вопрос. Мне здесь так хорошо дышится. Одной.
Март пришел внезапно, с хриплыми криками грачей и грязными ручьями, которые безжалостно обнажили всё то, что зима так старательно прятала под снегом. Для Антона этот месяц стал временем катастрофы. Квартира, когда-то бывшая его гордостью, превратилась в бетонную ловушку. Стены без обоев, выбитые лаги пола и груды строительного мусора напоминали поле боя, на котором он уже проиграл.
Рабочие, не получив оплаты за вторую неделю, просто собрали инструменты и ушли, прихватив в счет долга оставшиеся мешки с дорогой шпаклевкой. Оля целыми днями лежала на диване в их единственной уцелевшей комнате, обложившись подушками, и плакала — то от жалости к себе, то от злости на «жестокую» свекровь.
— Нам нужно брать кредит, Антон! — кричала она, срываясь на ультразвук. — Мы не можем жить в этом свинарнике! Ты мужик или кто? Сделай что-нибудь!
Но банки, словно сговорившись, присылали отказы. Оказалось, что без стабильного дохода и с квартирой, на которую наложен судебный арест в связи с иском о расторжении договора дарения, Антон Игоревич — крайне ненадежный заемщик.
В середине марта пришла повестка. Вера Павловна не стала затягивать процесс. Адвокат Берестов действовал с хирургической точностью. Доказательства «создания условий, невозможных для проживания» были неоспоримы: показания соседа-сторожа, фотографии летнего домика без отопления в феврале и, самое главное, медицинская справка о том, что Вера Павловна обращалась к врачу с переохлаждением (Степан Ильич настоял на этом осмотре в первую же ночь).
День суда был пасмурным. Антон надеялся увидеть мать, хотел подойти, упасть на колени, что-то объяснить... Но в зале присутствовал только Берестов — сухой, подтянутый старик в дорогом костюме, который смотрел на Антона как на назойливое насекомое.
— Моя доверительница не желает личных встреч, — отчеканил адвокат. — Она лишь хочет вернуть свое имущество, которое было передано вам в дар при условии взаимного уважения и заботы. Вы нарушили не только закон, но и элементарные нормы человечности.
Суд длился недолго. Решение было предсказуемым: договор дарения признать недействительным, право собственности вернуть Вере Павловне. Антона и его жену обязали освободить помещение в течение десяти дней.
— Куда мы пойдем? — шептал Антон, выходя из зала суда. — У меня на счету ноль. Оля, у меня ничего нет.
Оля, которая до последнего верила в свою непогрешимость, вдруг посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Это ты во всём виноват. Это была твоя мать. Твоя обязанность была ее умаслить. А теперь я должна с ребенком по вокзалам скитаться?
Вечером того же дня Оля собрала свои вещи и уехала к родителям в другой город, оставив мужу записку: «Позвони, когда у тебя будет жилье. Я не подписывалась на нищету».
Оставшись один в разоренной квартире, Антон впервые за долгие годы по-настоящему задумался. Он бродил по гулким комнатам, спотыкаясь о куски бетона. На стене в кухне остался клочок старых обоев — тех самых, с вензелями. Под ними он увидел карандашную черту и надпись рукой матери: «Антошке 5 лет. Наш защитник».
Защитник. Слово отозвалось в груди тупой болью. Он не защитил ее. Он предал ее за призрачное право владеть стенами, которые без ее тепла оказались просто коробкой.
На десятый день, когда срок выселения истек, в дверь постучали. На пороге стояла Наталья. Она окинула взглядом обросшего, осунувшегося Антона и вздохнула.
— Собирайся. Машина внизу.
— Куда? — тупо спросил он. — К ней?
— К ней тебя пока нельзя, — отрезала Наталья. — Ты ей сердце в клочья изорвал. Но она… она всё же мать. Поехали.
Они ехали долго, выезжая далеко за пределы города. Когда машина свернула к поселку «Лесной ключ», Антон прильнул к стеклу. Он никогда не слышал об этом месте. Огромные сосны, аккуратные заборы, тишина, пахнущая богатством и покоем.
Машина остановилась у красивого дома из светлого дерева. На террасе, укутанная в дорогую шаль, сидела Вера Павловна. Она пила чай из той самой чашки, которую он когда-то хотел выбросить как «старье». Рядом с ней сидел Степан Ильич.
Антон вышел из машины, чувствуя себя нищим на королевском приеме. Он подошел к террасе и остановился, не смея поднять глаз.
— Здравствуй, мама.
Вера Павловна молчала долго. В этом молчании пронеслась вся его жизнь — от первых шагов до того холодного утра на даче.
— Здравствуй, Антон, — наконец произнесла она. Голос ее был ровным, без злобы, но и без привычной нежности. Это был голос постороннего человека.
— Прости меня, — он рухнул на колени прямо в подтаявший снег. — Я всё понял. Я потерял всё: квартиру, жену, себя… Я не знал, что у тебя есть этот дом, но это и не важно. Если бы ты жила в той пещере на даче, я всё равно был бы подонком.
Степан Ильич хотел было что-то сказать, но Вера Павловна жестом его остановила. Она встала, подошла к краю террасы и посмотрела на сына сверху вниз.
— Ты думал, что я слабая, Антон. Ты думал, что материнская любовь — это ресурс, который можно выкачивать до дна. Но любовь — это обмен. Ты перестал давать, и колодец пересох.
— Мам, я отработаю… я ремонт сделаю… я всё верну…
— Ремонт в той квартире уже делают профессионалы, — холодно сказала она. — Я продаю её. Мне больше не нужны воспоминания о том, как меня из неё выгоняли.
Антон вскинул голову:
— Продаешь? А где же я…
— А ты, Антон Игоревич, взрослый мужчина. У тебя есть руки, ноги и высшее образование, за которое я платила пять лет, во многом себе отказывая. Ты поедешь на ту самую дачу. Я велела Степану провести туда отопление и обшить стены. Там теперь можно жить и зимой. Это твой новый дом. Единственный, который я тебе оставлю.
— Дача? — Антон замер. — Но как же ребенок? Оля?
— Оля вернется к тебе, только если у тебя будут деньги. Ты это и сам теперь знаешь. А ребенок… Если ты докажешь, что можешь быть человеком, а не паразитом, я помогу внуку. Но не тебе. Ты будешь жить на «свежем воздухе», сынок. Будешь колоть дрова, топить печь и думать. Долго и много думать о том, как быстро исчезает «любовь», когда за ней не стоит ничего, кроме квадратных метров.
Она достала из кармана ключи — те самые, от дачного домика — и бросила их в снег перед ним.
— Забирай. И уезжай. Мне нужно отдыхать.
Антон поднял ключи. Они были холодными, как лед. Он понял, что это не просто ключи от дома — это ключи от его новой, настоящей жизни, где нет места маминым пирожкам и бесконечному прощению.
Прошел год.
Вера Павловна жила в «Лесном ключе», занималась садом и иногда ездила со Степаном Ильичем в театр. Она выглядела прекрасно: расправились морщины, в глазах появился блеск. О ней говорили как о «загадочной даме из пятого коттеджа».
Раз в месяц к ее воротам привозили корзину яблок или букет полевых цветов. Без записки. Она знала, что это Антон. Он жил на даче, работал в местном лесничестве и по вечерам сам, своими руками, пристраивал к домику теплую веранду. Оля к нему так и не вернулась, подав на алименты, которые он исправно платил из своей небольшой зарплаты.
Однажды вечером, когда солнце садилось за сосны, телефон Веры Павловны пискнул. Пришло сообщение с незнакомого номера: «Мам, я посадил у крыльца яблоню. Как ту, что росла у нас под окном в городе. Приезжай весной… просто подышать воздухом. Он здесь действительно другой».
Вера Павловна долго смотрела на экран. Слеза, первая за этот долгий год, скатилась по щеке и упала на кашемировый плед. Она не ответила. Еще было рано. Но она впервые за долгое время открыла шкатулку и достала старую фотографию, где маленький Антошка держит ее за руку.
Она знала: зима в их отношениях закончилась. Начиналась долгая, трудная весна.
