Февраль в этом году выдался лютый. Ветер завывал в печных трубах старого подмосковного дома, точно голодный зверь, а за окнами крутилась такая позёмка, что соседнего плетня было не разглядеть. Но внутри, в просторной гостиной, пахло не морозом, а горькой полынью застарелой обиды и свежесваренным кофе, который Катя только что налила в тонкую фарфоровую чашку.
— Ишь, расселась, барыня! — Голос Анны Павловны прорезал тишину, словно ржавая пила. — В чужом пиру похмелье, Катерина. Пора и честь знать.
Катя даже не вздрогнула. Она привыкла к этому тону за три года замужества. Сначала это были мелкие уколы — не так щи сварила, не той тряпкой пол протёрла. Потом начались глухие намёки на то, что её муж, Алёшенька, достоин лучшей доли, чем «бесприданница из провинции». А сегодня, когда Алексей уехал в город по делам на два дня, плотину окончательно прорвало.
Анна Павловна стояла в дверях, поджав губы. На её плечах была накинута тяжёлая шерстяная шаль, а в глазах застыло высокомерие хозяйки жизни. Этот дом принадлежал её роду уже три поколения. Высокие потолки, дубовый паркет, лепнина — всё это было предметом её непомерной гордости, хотя ещё пару лет назад дом стоял с прогнившей крышей и отсыревшими стенами.
— Я вам не мешаю, Анна Павловна, — спокойно ответила Катя, глядя, как пар поднимается над чашкой. — Я занимаюсь делами.
— Делами она занимается! — Свекровь шагнула в комнату, и её голос сорвался на крик. — В моём доме ты только и делаешь, что место занимаешь! Думала, окрутила парня, залезла в родовое гнездо и будешь тут до смерти королевой ходить? Хватит. Терпение моё лопнуло. Собирай свои манатки и вон отсюда. Прямо сейчас!
Катя медленно повернула голову. За окном термометр показывал минус двадцать пять. Смеркалось. До ближайшей станции было три километра по заснеженному полю.
— Вы меня на мороз выгоняете? В такую погоду? — тихо спросила она.
— Хоть в прорубь! — взвизгла Анна Павловна, её лицо пошло красными пятнами. — Ты здесь никто! Ноль без палочки! Пришла с одним чемоданом, с ним и уйдёшь. Это мой дом, моя земля, каждый гвоздь здесь мой! Алексей приедет — я ему всё объясню. Он мать послушает, а не вертихвостку. Убирайся, пока я полицию не вызвала!
Свекровь подскочила к вешалке в прихожей и сорвала Катино пальто, бросив его на пол прямо у порога. Она тяжело дышала, упиваясь своей властью, своим правом «хозяйки». Она ждала слёз. Ждала, что невестка бросится в ноги, будет умолять дождаться утра, обещать покорность.
Но Катя не плакала. В её душе, обычно мягкой и податливой, вдруг что-то звякнуло, словно стальной засов. Она аккуратно поставила чашку на столик — тот самый, из карельской берёзы, который они выбирали вместе с дизайнером.
— Значит, каждый гвоздь ваш, Анна Павловна? — переспросила Катя. Её голос стал удивительно ровным, почти ледяным.
— Мой! До последней щепки! Убирайся!
Катя встала, но пошла не к вешалке, а к массивному комоду в спальне. Свекровь семенила следом, продолжая выкрикивать оскорбления, попрекая её едой, кровом и «добротой», которую она якобы проявляла все эти годы.
— Куда полезла? Ничего из этого дома не вынесешь! — кричала старуха.
Катя открыла нижний ящик и достала оттуда пухлую кожаную папку на молнии. Она вернулась в гостиную, села в кресло и неспешно расстегнула замок.
— Раз уж мы заговорили о собственности, — Катя достала первую пачку бумаг, — давайте освежим вашу память. Вы ведь помните, в каком состоянии был этот дом, когда я сюда вошла? Грибок на стенах, проводка, которая искрила при каждом включении чайника, и окна, из которых дуло так, что занавески колыхались.
— И что с того? Дом старый, почтенный! — буркнула свекровь, слегка сбавляя тон, но всё ещё воинственно топорщась.
— Дом-то старый, а вот счета новые, — Катя выложила на журнальный столик первый лист. — Договор подряда на замену всей электропроводки. Сумма — триста тысяч рублей. Оплачено мною. Вот чек, вот выписка с моего счёта, открытого ещё до свадьбы. Мои личные накопления, Анна Павловна.
Свекровь нахмурилась, глядя на гербовую печать, но промолчала.
— Идём дальше, — Катя продолжала перелистывать бумаги, и её голос звучал как приговор в суде. — Окна. Немецкий профиль, тройной стеклопакет. Семь штук. Договор на моё имя. Кухонный гарнитур из массива дуба — тот самый, на котором вы так любите готовить свои пироги — четыреста пятьдесят тысяч. Бытовая техника: холодильник, духовой шкаф, посудомоечная машина... Всё куплено в марте прошлого года. На чеках — моя девичья фамилия.
Анна Павловна почувствовала, как в горле пересохло. Она машинально огляделась по сторонам. Люстра, сиявшая тёплым светом, итальянская плитка в прихожей, даже новые радиаторы отопления, которые сейчас так уютно грели комнату — всё это вдруг начало обретать в её глазах материальную, денежную форму. И эта форма никак не принадлежала ей.
— Ты... ты это к чему? — заикнулась свекровь. — Жена должна в дом приносить... Это общий быт!
— Общий быт — это когда вместе заработали, — отрезала Катя. — А это мои добрачные сбережения от продажи родительской квартиры в Сибири. Я хотела, чтобы мы жили в красоте и тепле. Я верила, что мы семья. Но раз я здесь «никто», то и вещи мои здесь находиться не должны.
Она достала телефон и начала быстро листать список контактов.
— Что ты делаешь? — в голосе Анны Павловны прорезался страх.
— Звоню в фирму по перевозкам. У них есть услуга «срочный демонтаж». Сейчас приедет бригада из пяти человек. До утра они снимут всё: окна, двери, сантехнику, отдерут ламинат и заберут кухонную технику. Даже унитаз, извините, мой — старый-то треснул в первую неделю. К утру, Анна Павловна, вы останетесь в своих «родовых» стенах. С голым кирпичом, без света и тепла. Зато полной хозяйкой.
За окном снова завыл ветер, и в этот момент старый дом показался Анне Павловне не крепостью, а ледяным склепом, из которого вот-вот вынут душу.
В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как в настенных часах — тоже, к слову, купленных Катей на антикварном аукционе — мерно и безжалостно тикает маятник. Анна Павловна стояла неподвижно, её рука, только что указывавшая на дверь, бессильно опустилась и запуталась в бахроме шали.
— Ты не посмеешь, — наконец выдавила она, но голос её, прежде звенящий медью, теперь напоминал шелест сухой листвы. — Это вандализм. Это... это подсудное дело! Я в милицию заявлю!
Катя даже не подняла глаз от экрана телефона. Она спокойно нашла нужный номер и нажала на вызов, включив громкую связь. Гулкие гудки заполнили комнату, отражаясь от новеньких натяжных потолков.
— Алло, «Груз-Мастер»? — голос Кати был деловым и сухим. — Добрый вечер. Мне нужна бригада на срочный вывоз имущества. Да, большой объём. Посёлок «Лесное», дом двенадцать. Нужно будет демонтировать встроенную кухню, снять семь оконных блоков и аккуратно разобрать ламинат на площади восемьдесят квадратов. Также сантехника и межкомнатные двери. Сколько машин? Думаю, две пятитонницы хватит. Жду вас через час. Двойной тариф за ночную смену и срочность подтверждаю.
Когда она положила телефон на стол, Анна Павловна тяжело опустилась на банкетку в прихожей. Её лицо, ещё пять минут назад пунцовое от гнева, теперь приобрело землистый оттенок. Она смотрела на свои руки и вдруг заметила, какие они старые и беспомощные.
— Катенька, — произнесла она совсем другим тоном, в котором сквозила фальшивая, подобострастная нотка. — Ну что ты как маленькая, в самом деле? Мы же повздорили просто. У кого в семье не бывает? Вспылила я, возраст, давление... Сама понимаешь, суставы к непогоде крутит, вот и сорвалась.
Катя встала и начала медленно прохаживаться по комнате, касаясь пальцами вещей.
— Нет, Анна Павловна. «Вспылила» — это когда тарелку разбили. А когда человека в тридцать градусов мороза на улицу выставляют, зная, что ему идти некуда — это называется по-другому. Это называется «подлость». И раз я здесь никто, то и имущество моё вам ни к чему. Зачем вам этот ламинат? Он же современный, не «родовой». Ходите по старым доскам, они помнят ваших предков. Они, правда, прогнили и пахнут сыростью, но зато — ваши.
— Но ведь мороз же! — вскрикнула свекровь, вскакивая. — Ты что же, хочешь, чтобы я в ледяном сарае замерзла? Без окон, без дверей? Это же верная смерть!
— У вас есть выбор, — Катя остановилась напротив неё, скрестив руки на груди. — Вы ведь женщина практичная. Давайте посчитать. Согласно чекам, я вложила в этот дом три миллиона двести тысяч рублей. Я не буду мелочиться и считать проценты или инфляцию. Мне сейчас нужны деньги на первый взнос по ипотеке и на новую жизнь.
Свекровь замерла.
— Какие деньги? Откуда у меня такие тыщи? — запричитала она. — Я пенсию получаю, ты же знаешь!
— Ой, не надо, Анна Павловна, — горько усмехнулась Катя. — Я знаю про ваш вклад в банке, который остался от продажи дедушкиной квартиры в городе. Вы его бережёте «на чёрный день». Поздравляю, он настал. Либо вы сейчас, прямо здесь, переводите мне половину стоимости моих вложений — миллион шестьсот тысяч — и я оставляю вам всё: и окна, и кухню, и тепло. Либо через сорок минут здесь будут рабочие с ломами.
— Половину?! — Анна Павловна схватилась за сердце. — Да ты грабительница! Алексей тебе этого не простит! Он... он разведётся с тобой!
— Он и так со мной разведётся, — спокойно ответила Катя, и в её глазах на мгновение промелькнула тень глубокой боли, которую она тут же подавила. — Потому что он стоял за дверью десять минут назад, когда вы начали на меня кричать. Я слышала, как скрипнула половица в коридоре. Он слышал, как вы меня гнали. И он промолчал. Он не зашёл, не остановил вас. Он просто тихо ушёл в гараж. Мой муж умер для меня в ту самую минуту, когда не защитил свою жену в собственном — или, вернее, в вашем — доме.
Свекровь осеклась. Она не знала, что сын вернулся раньше. Она надеялась провернуть всё это в его отсутствие, чтобы потом поставить перед фактом: «Ушла сама, бросила нас».
— Лёшенька... он просто не хотел ссориться с матерью, — пробормотала она.
— Вот и живите с ним вдвоём. В пустом доме. Если не заплатите.
Катя подошла к окну. Снаружи, сквозь пелену снега, уже мелькнули огни фар. Это была не бригада грузчиков — те не могли приехать так быстро. Это была машина соседа, но для Анны Павловны этот свет показался предвестником апокалипсиса. Ей представилось, как сейчас начнут вынимать рамы, как ледяной воздух ворвётся в её уютную крепость, как посыплется штукатурка, а её драгоценные антикварные безделушки покроются инеем.
— Погоди... — Свекровь задрожала. — Миллион шестьсот... это же почти всё, что у меня есть. Катя, побойся Бога! Мы же люди!
— Я была человеком, когда везла вас в платную клинику и оплачивала операцию на суставах. Я была человеком, когда покупала сюда мебель, чтобы вам не было стыдно перед подругами. А сейчас я — «никто». А с «никем» договориться можно только на языке цифр.
Катя снова взяла телефон.
— Пять минут, Анна Павловна. Через пять минут я подтверждаю заказ грузчикам. Если деньги не будут переведены, я достаю отвёртку и начинаю со смесителей.
— Я переведу! — вдруг выкрикнула свекровь, и её голос сорвался на визг. — Переведу, будь ты проклята со своими чеками! Только не трогай ничего! Не разоряй дом!
Она бросилась в свою комнату за планшетом, натыкаясь на углы мебели. Катя смотрела ей вслед, и в её душе не было ни торжества, ни радости. Только огромная, выжженная пустыня.
Через несколько минут на телефон Кати пришло уведомление. Сумма была зачислена. Миллион шестьсот тысяч рублей — цена её разбитых надежд и трёх лет жизни в этом «родовом гнезде», которое оказалось обыкновенным гадюшником.
— Получила? — Анна Павловна вышла из комнаты, её лицо было серым, а губы тряслись. — Теперь уходи. Чтобы духу твоего здесь не было. Слышишь?
Катя медленно надела пальто, поправила шарф перед зеркалом. Она выглядела удивительно красивой — спокойная, строгая, с прямой спиной.
— Ухожу, Анна Павловна. Но напоследок дам вам совет. Бесплатный. Проверьте завтра котёл. Я ставила его на гарантийное обслуживание на своё имя. Завтра я договор расторгну. Если не заключите новый — он встанет через неделю. А морозы, говорят, будут стоять долго.
Катя подхватила свой чемодан, который заранее собрала ещё утром, чувствуя приближающуюся бурю, и вышла за дверь.
На крыльце она столкнулась с Алексеем. Он стоял, пряча глаза, в руках у него была лопата для снега. Он всё слышал. Каждое слово.
— Кать... — позвал он тихо. — Ну куда ты сейчас? Ночь ведь.
Она посмотрела на него как на пустое место. Как на случайного прохожего, который когда-то казался ей самым близким человеком.
— В новую жизнь, Лёша. А ты иди к маме. Ей сейчас очень холодно. И дело не в погоде.
Катя спустилась со ступенек, её каблуки звонко заскрипели по свежему снегу. Она шла к воротам, не оборачиваясь. Она знала, что за её спиной остаётся красивый, богатый дом, но внутри него теперь жили только двое бесконечно одиноких и жадных людей, запертых в клетке из собственных обид.
Дорога до города казалась бесконечной. Катя сидела в пригородном автобусе, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Пассажиров было немного: сонный путевой обходчик, две кумушки с огромными баулами и молодой парень, уткнувшийся в телефон. Никто из них не знал, что эта женщина с прямой спиной и сухими глазами только что оставила за спиной пепелище своей семейной жизни.
Миллион шестьсот тысяч на счету — сумма солидная для провинции, но в большом городе это лишь фундамент, на котором еще предстояло возвести стены новой судьбы. Катя не чувствовала себя победительницей. Деньги, вырванные у свекрови, не грели душу. Это была лишь компенсация за украденное время и растоптанную веру в людей.
Она сняла номер в недорогой гостинице на окраине. Маленькая комната, пахнущая хлоркой и старым ковролином, показалась ей раем после роскошного, но пропитанного ядом дома Анны Павловны. Катя легла на кровать, не раздеваясь, и впервые за этот бесконечный вечер закрыла глаза. Перед мысленным взором стояло лицо Алексея — бледное, безвольное, с бегающим взглядом. Она всё пыталась понять: когда он превратился в тень своей матери? Или он всегда был таким, а она просто рисовала на пустом холсте образ героя?
Тем временем в «родовом гнезде» тишина была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Анна Павловна сидела на кухне, обхватив руками чашку остывшего чая. Она смотрела на сверкающую поверхность индукционной плиты, на дорогие фасады шкафов, которые теперь принадлежали ей по праву «выкупа», но радости не ощущала. Внутри всё клокотало от ярости и обиды.
— Миллион шестьсот... — шептала она пересохшими губами. — Кровные мои, гробовые... Обобрала, как липку!
Алексей вошел в кухню, волоча ноги. Он не снял куртку, лишь накинул капюшон. Вид у него был потерянный.
— Мам, ну зачем ты так? — тихо спросил он. — Катя ведь всё для нас делала. Ты посмотри вокруг. Мы же в сарае жили до неё.
— И ты туда же! — взвизгнула Анна Павловна, вскакивая. — Мать родную попрекаешь? Да она специально подлизывалась, ремонтами этими глаза застилала, чтобы потом в один миг всё отнять! Видел, как она с бумажками-то прытко управилась? Заранее готовилась, змея подколодная! Копила чеки, выжидала!
— Она просто защищалась, — Алексей сел на стул и закрыл лицо руками. — Ты её на мороз гнала, мама. В минус двадцать пять. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю! Что ты — неблагодарный сын, а она — расчетливая девка! Ничего, проживём. Теперь-то мы сами себе хозяева. Никто указывать не будет, какую занавеску вешать. Иди, дров принеси, в камине затопим. Праздновать будем освобождение.
Алексей покорно встал. Он всегда был покорным. В этом и была его беда.
Однако «праздник освобождения» продлился недолго. Через три дня ударили настоящие сибирские морозы. Термометр за окном замер на отметке минус тридцать два. В доме стало подозрительно тихо. Тишина эта была не уютной, а зловещей.
Утром Анна Павловна проснулась от того, что кончик носа нестерпимо замерз. Она высунула руку из-под пухового одеяла и тут же отдернула её — воздух в спальне был ледяным.
— Лёша! — закричала она. — Лёша, иди посмотри, что с батареями!
Алексей прибежал через минуту, дрожа от холода.
— Котёл встал, мам. Выдал какую-то ошибку на табло и затих.
— Так включи! Нажми там что-нибудь!
— Я нажимал. Не выходит. Там пароль нужен или сервисное подтверждение. Катя же говорила — она договор на обслуживание расторгла. Котёл «умный», он без регулярной отметки мастера блокируется.
Анна Павловна наскоро оделась, намотала на шею ту самую шаль и побежала в котельную, пристроенную к дому. Котёл, гордость немецкой инженерии, светился тусклым красным огоньком. Он словно насмехался над ней.
— Звони мастерам! — приказала она сыну. — Пусть едут немедленно! Деньги заплатим!
Алексей начал обзванивать сервисные центры. Ответы были как под копирку: «Вызов в праздничные и морозные дни — двойной тариф. Свободных машин нет. Ваше оборудование на балансе другой организации. Ждите три дня».
— Три дня?! — Анна Павловна осела на пол котельной. — Мы же замерзнем! У нас трубы лопнут!
Она вспомнила слова Кати про «бесплатный совет». Теперь это не казалось пустой угрозой. Это был холодный, математический расчет. Невестка знала, что старая женщина, привыкшая к комфорту за чужой счет, не справится с техникой, которая требует ухода и легального обслуживания.
К вечеру в доме стало так холодно, что пар шел изо рта. Алексей пытался топить камин, но тот был декоративным, рассчитанным на уют, а не на обогрев огромного дома. Старые стены, лишенные поддержки современного оборудования, начали стремительно отдавать тепло.
— Звони ей... — прошептала Анна Павловна, кутаясь в три кофты.
— Кому? Кате? — удивился Алексей.
— Ей, проклятой! Пусть скажет пароль. Или мастера вызовет своего. Скажи, что я... что я прощаю её.
Алексей набрал номер. Долго шли гудки, потом включился автоответчик. Катя заблокировала их обоих. Она не хотела ни прощений, ни проклятий. Она перевернула страницу.
В ту ночь Анна Павловна не спала. Она слышала, как поскрипывают от мороза те самые новые окна, за которые она заплатила миллион шестьсот тысяч. Она чувствовала, как холод подбирается к самому сердцу. И в этой темноте ей вдруг стало по-настоящему страшно. Не за дом, не за деньги, а за то, что она осталась в этой ледяной коробке со своим единственным сыном, который смотрел на неё теперь не с любовью, а с глухой, нарастающей ненавистью.
А в городе Катя стояла у окна своей временной квартиры. Она только что подписала договор на аренду небольшого помещения под собственное цветочное бюро. Это была её давняя мечта, на которую вечно не хватало то времени, то «семейных» денег. Она смотрела на огни большого города и понимала: февраль — это не только мороз. Это еще и предчувствие весны.
— Мам, я больше так не могу, — Алексей вошел в гостиную с чемоданом. Это было через два дня. Лицо его осунулось, глаза запали. — Я уезжаю в город. Попробую её найти. Попробую... не знаю, что попробую. Но здесь я сгнию вместе с твоим «родовым гнездом».
— Ты бросаешь меня? В холоде? Одну? — Анна Павловна не узнала свой голос, он стал тонким и жалким.
— Ты сама всех выгнала, мама. Ты хотела быть хозяйкой? Будь ей.
Дверь хлопнула, и Анна Павловна осталась одна. Она посмотрела на новенький холодильник, на сияющую плиту, на чеки, разбросанные по столу. Всё это было здесь. Но в доме больше не было жизни. Только ледяное дыхание февраля и тишина, которую некому было нарушить.
Март в этом году не спешил. Он лишь дразнил ярким, колючим солнцем, которое слепило глаза, но совсем не грело. Катя шла по тротуару, вдыхая смешанный аромат талого снега и кофе. За последний месяц она изменилась больше, чем за все три года замужества. Исчезла вечная тревожная складка между бровей, плечи расправились, а в походке появилась та уверенность, которую дает только твердая почва под ногами.
Её цветочное бюро «Подснежник» открылось неделю назад. Это была крохотная студия с огромными витринами, которые она отмыла до блеска собственными руками. На те самые «выкупные» деньги она не только арендовала помещение, но и закупила первую партию голландских луковичных. Сейчас в её мастерской бушевала весна: пахло гиацинтами, нежной мимозой и свежей зеленью.
Звонок колокольчика над дверью заставил её обернуться. На пороге стоял Алексей.
Он выглядел плохо. Пальто помято, под глазами залегли темные тени, а в руках он мял старую шапку. Катя продолжала подрезать стебли тюльпанов, не прерывая своего занятия.
— Здравствуй, Катя, — тихо произнес он.
— Здравствуй, Алексей. За цветами пришел? У нас сегодня прекрасные ранункулюсы, — её голос был вежлив и абсолютно прозрачен, как родниковая вода. В нем не было ни капли злости, и это испугало его больше всего.
— Я искал тебя две недели. Обзванивал всех знакомых, пока не узнал, что ты здесь открылась. Кать... я хотел поговорить.
— О чем? — Она отложила секатор и вытерла руки о фартук. — О том, как ты молчал в коридоре? Или о том, как твоя мать переводила мне деньги за «право обладания» ламинатом?
Алексей сделал шаг вперед, но остановился, словно наткнулся на невидимую стену.
— Мама в больнице, — выпалил он. — Нервный срыв, давление. Дом пришлось закрыть. Трубы всё-таки лопнули, когда котел встал. Там теперь настоящий ледяной дворец. Она всё время плачет, зовет тебя. Говорит, что всё осознала, что вернет деньги, только бы ты вернулась и «навела порядок».
Катя невольно усмехнулась. В этой фразе была вся Анна Павловна: даже раскаяние у неё пахло желанием переложить на кого-то другого заботы о лопнувших трубах и собственном комфорте.
— Алексей, ты не понимаешь, — Катя подошла к окну. — Дело ведь не в трубах. И даже не в деньгах. Когда я выходила за тебя, я думала, что мы строим наш общий мир. А оказалось, что я была просто наемным рабочим с расширенными полномочиями — и декоратором, и поваром, и спонсором. Но как только я попросила уважения, мне указали на дверь. Твоя мать не меня зовет. Она зовет свой уют, который я обеспечивала.
— Я ушел от неё, Катя! — воскликнул он, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Я снял комнату, устроился на вторую работу. Я больше не слушаю её наставлений. Я понял, каким был дураком. Дай мне шанс всё исправить. Давай начнем сначала? Здесь, в городе. Мне не нужен тот дом, мне нужна ты.
Катя внимательно посмотрела на него. Раньше этот взгляд — щенячий, виноватый — заставил бы её сердце сжаться. Она бы бросилась утешать, обещать, что всё будет хорошо. Но сейчас она видела перед собой взрослого мужчину, который проснулся слишком поздно.
— «Сначала» не бывает, Лёша. Бывает только «дальше». И моё «дальше» уже началось. Без тебя.
— Ты его любишь? — он кивнул на букет в вазе, словно цветы были его соперниками.
— Я люблю свою тишину по утрам, — ответила она. — Люблю то, что мне не нужно оправдываться за купленную чашку чая или за то, что я хочу спать до десяти. Я люблю женщину, которой я стала, когда вышла из ваших ворот в ту февральскую ночь.
В магазине повисла пауза. Алексей стоял, опустив голову. Он понял, что проиграл не в тот вечер, когда мать кричала на Катю. Он проиграл гораздо раньше — когда позволял обижать её день за днем, по капле вытравливая любовь из их общего дома.
— Значит, это всё? — прошептал он.
— Нет, не всё. Это начало. Для тебя — возможность наконец-то стать самостоятельным человеком, а не маминым продолжением. А для меня — просто жизнь.
Она взяла с прилавка небольшую корзинку с первоцветами и протянула ему.
— Отнеси это Анне Павловне в больницу. Передай, что я не держу зла. Деньги пошли в дело, как видишь. Пусть поправляется. И... не ищи меня больше, Алексей. Нам не по пути.
Когда он вышел, колокольчик звякнул в последний раз, как бы ставя точку. Катя глубоко вздохнула. На душе было удивительно легко.
Через неделю Анна Павловна выписалась из больницы. Она вернулась в свой «родовой дом», где пахло сыростью и пылью. Ремонт, за который было заплачено такой дорогой ценой, поблек. Без Катиной руки дом казался холодным музеем былого величия. Трубы починили, котел запустили мастера из города за огромные деньги, но былого уюта не возвращалось.
Она сидела в той самой гостиной, где когда-то выгоняла невестку. Перед ней на столе стояла корзинка с цветами от Кати. Анна Павловна смотрела на них и впервые в жизни чувствовала не гнев, а странное, щемящее чувство потери. Она получила то, что хотела: она осталась абсолютной хозяйкой своего дома. Но в этом доме больше никто не смеялся, никто не варил ароматный кофе и никто не ждал её сына с работы.
Алексей звонил редко, разговаривал сухо и только о деле. Он действительно начал жить своей жизнью — трудной, небогатой, но своей.
Катя же в это время стояла на пороге своего бюро и смотрела, как по мостовой бегут первые настоящие ручьи. Её бизнес рос, люди шли к ней за частичкой весны, а вечером она возвращалась в свою маленькую квартиру, где было тепло не от немецких котлов, а от осознания того, что она — свободна.
Она не была «никем». Она была хозяйкой своей судьбы. И этот ремонт, сделанный в собственной душе, был гораздо важнее любого ламината и самых дорогих окон. Ведь стены можно восстановить, а вот растоптанную честь и потерянное время — никогда.
Солнце окончательно вышло из-за туч, освещая вывеску «Подснежник». Катя улыбнулась прохожим и зашла внутрь. Впереди был целый день, полный цветов, ароматов и новой, никем не омраченной жизни.
