— Решение твоё, я принимаю и не возражаю, — сказала Настя, сжав сумку в руке, стоя посреди кухни. Она не смотрела на него, будто бы все ее мысли были где-то за пределами этого пространства, за пределами его взглядов и слов. Она не знала, сколько уже времени она стояла так, но ей казалось, что годы прошли, прежде чем она смогла вымолвить эти слова. Она была спокойна, но спокойствие это было страшным. Внутри нее что-то рухнуло — так тихо, что даже не оставило ни малейшего звука.
— Я ухожу, не стану мешать твоему великому счастью, — продолжила она, почти не замечая, как его лицо меняется. Она пошла к двери, не ускоряя шаг, не замедляя его. Олег не мог двинуться, стоял, как столб, глядя на неё с глупым выражением лица, не понимая, что происходит. Она почти чувствовала его растерянность, его желание оправдаться, объясниться.
— Живи с ней спокойно, — добавила Настя, подойдя к дверям. — Прятаться больше не нужно. Веди её к нам домой, ходи с ней голышом. Устраивай романтические вечера с лепестками роз в ванной. В общем, дорогой, наслаждайся.
Эти слова как ножом по коже. Он чувствовал, как они вонзаются в его сердце, в его душу. И вот, когда всё, что он пытался скрыть, было вытащено наружу, он стоял и не знал, что делать. Настя открыла дверь и уже готова была выйти, но его голос, полный растерянности, остановил её.
— Настя, подожди! Ты, наверное, не так всё поняла…
Она повернулась и посмотрела на него, стиснув зубы. Её глаза были пусты, холодны, как два зеркала. Её лицо было спокойным, даже слишком спокойным для того, чтобы было что-то нормальное в этой ситуации.
— Ну, конечно, — она усмехнулась с горечью. — Я же всё придумала. Вот это вот не ты с ней в кафе, в кино, в машине, возле подъезда, в постели... А вот это, наверное, был твой двоюродный брат-близнец, про которого ты забыл мне рассказать. Правда?
Олег раскрыл рот, но слова не приходили. Он был как загнанный зверь, который видел, что его окружили со всех сторон, и он больше не может никуда убежать. В его голове метались мысли, но они не могли найти выхода. Он не знал, что сказать. Он думал только об одном: откуда у Насти все эти фотографии? Он не помнил, чтобы что-то его выдавало. Но Настя как будто знала всё — каждую деталь, каждое движение.
— В общем, Олег, — её голос был уже другим, без всякой жалости, без какой-либо эмоции. — Не оправдывайся. Я прекрасно в курсе твоей новой любовной истории. И заметь, этому даже не удивляюсь.
Он замолчал, чувствуя, как его сердце бьется в груди, будто кто-то разрывает его на части. Всё, что он мог теперь — это стоять и молчать. Всё было кончено, и она это понимала. Настя продолжила:
— Просто я устала, понимаешь? И поэтому ухожу.
Её слова были как последние гвозди в крышку гроба. Олег стоял, потерянный, в растерянности. В его голове был хаос, но тело не могло двигаться, не могло сделать ни шага. Он хотел сказать что-то важное, но не знал, с чего начать. Настя не смотрела на него. Она просто наклонилась к столу, взяла пакет с приготовленным ужином — тот самый семейный ужин с секретным ингредиентом, который она оставила ему — и поставила его на стол.
— Кстати, я там ужин вам приготовила и оставила семейный такой, с секретным ингредиентом. Так что приятного вам аппетита, — сказала она, и в её голосе не было ни тени сарказма, ни злости, только безразличие.
Настя снова улыбнулась, но эта улыбка была пуста, не оставляющая даже малейшего тепла. В её глазах горело лишь спокойное презрение. И затем, когда она направилась к двери, она добавила:
— Ну всё, прощай.
Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и Олег остался один. В кухне, полной тишины и запаха ужина, который теперь не имел значения. Он стоял так, будто бы что-то зависло в воздухе, и что-то отломилось в нем — что-то, что нельзя было вернуть обратно. Он повернул голову к столу и увидел пакет, который Настя оставила ему. Это было его наказание — ужин, который ей не удалось доесть. Ужин, который он сам теперь должен был вкусить, и который был подготовлен с таким изысканным вниманием.
Незадолго до этих событий, всё началось с того, что Настя случайно обнаружила переписку мужа. Он не успел выключить ноутбук, и в ярком свете экрана на весь монитор сияло имя Татьяна. Последнее письмо от неё было странным — «Сегодня снова не приедешь?». Чуть ниже, в ответе Олега, было: «Настя дома опять с отчётом зависла. Но завтра она уедет к подруге, точно увидимся». Настя читала это всё с холодным спокойствием, но не сказала ни слова.
Не было ни скандала, ни истерики. Всё, что она сделала, это прошерстила все доступные соцсети, собрав альбом из доказательств хронических измен своего мужа. Она смотрела на фотографии, листала их, не веря глазам. То ли это была тупость, то ли безумная наглость его любовницы, но она знала одно — всё было слишком очевидно. И она начала думать, как уйти красиво, без шума и криков, но с фантазией.
И вот, в тот момент, когда она окончательно решила, как поступить, она в свой ужин добавила Пендролон — препарат, который усиливает возбуждение, раздражительность и агрессию при передозировке. В её руках всё было как искусство, как план, который был готов быть завершённым. Настя не хотела навредить, но уж точно не собиралась оставлять его без последствий. Ведь её план был настолько изысканным, что даже Олег не мог его предугадать.
Салаты вышли вкусными, даже слишком. Настя сама с трудом удержалась, чтобы не съесть их, ведь она знала, что сделала всё так, как нужно. Какая вкуснятина! Татьяна, не желая скрывать своего удовольствия, закидывала в рот уже пятую ложку, и с каждым разом её лицо становилось всё более довольным. Кажется, она даже не замечала, как злоупотребляет. Лишь после того, как её тарелка пустела, она подняла взгляд и неуклюже, почти не замечая, что на языке у неё уже застряли слова, вырвалась мысль:
— Вот это твоя Настя готовит. Слушай, а может, ты зря её бросил? Может она так и лучше меня? Слушай, может, я твоя ошибка?
Олег замер, почти сжался в комок. Он почувствовал, как в нём всё закипело, как будто бы холодная волна, которой он пытался остаться спокойным, превратилась в настоящую бурю. Он хотел сказать что-то, но не успел. Всё, что он мог выдавить, было:
— Таня, не начинай. Я только сегодня стал холостяком, отдыхаю от семейной жизни. Дай мне хоть день пожить без обвинений, а то я уже чувствую, мне как-то не по себе. Голова кружится, тело горит, всё вокруг раздражает.
Он сел в кресло, как будто хотел отгородиться от всего, от неё, от себя, от того, что творилось внутри. Татьяна в ответ только скривила губы и хмыкнула.
— Даже ты, — продолжил Олег, вскидывая руку, пытаясь отмахнуться от всего. — А у меня тоже как-то горячо внутри.
Он дёрнул воротник, пытаясь хоть немного освободиться от этого жара, который разгорался всё сильнее.
— Танька, ты бы кондиционер включила, что ли? Только быстро, — его голос был напряжённым, как натянутая струна.
Татьяна же не собиралась с ним мириться. Она как-то резко встала, закипая злобой, и, не ожидая его реакции, шипела:
— А ты бы не лез ко мне со своими приказами. Ты понял?
— Это я лезу? Да я вообще молча сижу! — огрызнулся Олег.
Но вот Татьяна, казалось, не заметила ни его слов, ни той тени растерянности, что пронеслась в его глазах. Она рявкнула с таким сердитым натиском, что не знала, как удержаться.
— Молча? Да ты дышишь как паровоз, потому что ты как зернодробилка жрёшь, как кто? Как моя бывшая! — выпалила она, и её лицо перекосилось от ярости.
Олег отмахнулся от её слов, понимая, что уже давно перестал обращать внимание на её упрёки. В глазах у него появилось что-то отчаянное, что-то, что не могло быть словами, и он встал, подойдя к ней ближе.
— Не знаю я, как она у тебя жрёт. Во всяком случае, она мне не пихала вилку в глаз, когда ела! — ответила Татьяна, уже готовая взорваться.
— Да я тебе сейчас не только вилку… — взвыл Олег, и в этот момент, как в бешенстве, Татьяна схватила тарелку и запустила её в него. Раздался ужасный звук, и тарелка с грохотом упала на пол, разлетевшись на тысячу осколков.
Через час квартира превратилась в поле битвы. Микроволновка была разбита в клочья, стол в гостиной перевернут, рядом валялся поломанный абажур, а цветочную вазу кто-то решительно воткнул в пол, как будто она была оружием в этой бесконечной схватке. Зеркало в прихожей треснуло, словно отражая боль, которая теперь витала в воздухе.
Олег сидел на полу с рассечённой бровью, прижимая к виску пакет с замороженным горошком. Его взгляд был безразличным, но глаза, полные боли, выдавали его внутреннее состояние. Татьяна металась по комнате с пакетом мусора, швыряя туда разбитые тарелки, а её рыдания становились всё громче.
— Я… я не знаю, что это было, — её голос дрожал от непонимания. — Это что со мной? Такого никогда не было.
Она рыдала, не в силах контролировать свою ярость и отчаяние. Олег смотрел на неё, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Ты меня просто бесишь. И в то же время я тебя люблю и ненавижу. Да что это такое? — воскликнула она, скривив лицо.
В её глазах была не только злость, но и разочарование, которое не давало ей покоя.
— Это что за салаты такие были? У меня до сих пор вся голова горит, — срывающимся голосом сказала она, уже не замечая, как её слова становятся почти абсурдными.
И в этот момент, когда всё вокруг казалось разрушенным и бесполезным, дверь тихо скрипнула, и в проёме показалась фигура Насти. Она вошла, эффектно, как будто вся сцена была подготовлена для её появления: новое платье, причёска, лёгкий аромат духов, который будто бы не подходил к этой разорённой квартире. В её руках был зонт — такой же, как и раньше, будто бы это был её личный знак.
Она оглядела весь этот свежий бардак, не проявляя ни малейшего удивления. Присвистнув, она без всякого страха сказала:
— Боже мой, я ушла всего на 3 часа, а вас уже пора в дурдом записывать. Вы что здесь натворили?
Олег вскочил с места, побледнев. Он был как загнанный зверь, как будто не знал, как оправдаться, и вместо слов произнес только:
— Настя, ну я же говорил, это не то, что ты думаешь.
Настя посмотрела на него с таким выражением лица, что он почувствовал, как в нём снова растёт отчаяние.
— Я думаю, что ты, Олежка, полный идиот, если пригласил её в наш дом и накормил её моими салатиками, — сказала она, не скрывая иронии, но голос её был твёрд, как металл.
В этот момент Татьяна подскочила, как дикая кошка, и вцепилась Насте в волосы.
— Ты подмешала что-то в еду, ведьма? — кричала она, яростно вырываясь из её хватки.
Настя только усмехнулась, отшвыривая Татьяну в сторону.
— Да не волнуйся ты так, Танюша, — сказала она, улыбаясь холодно. — Натуральный продукт, почти гомеопатия, но зато какое шоу.
Татьяна разрыдалась от злости, а затем снова с ужасным криком схватила кастрюлю, с силой запустила её в Настю. Тот лишь шагнула в сторону, избегая удара, и кастрюля пролетела мимо, врезавшись в кошачью миску, разбив её в куски.
Сам кот, видимо, ещё до ужина почувствовал неладное и покинул квартиру, как только хозяйка ушла. Он тихо исчез, как предвестник того, что этот дом больше не будет уютным, а всё вокруг внезапно станет каким-то чужим, несоответствующим. На подоконнике осталась его игрушка, позабытая накануне, а дверь в кухню была приоткрыта, как будто кто-то только что из неё выскользнул.
Настя стояла в центре разрушенной квартиры, не испытывая ни малейших сожалений. В её глазах не было ни боли, ни злости, только холодная, безжалостная решимость. Она достала телефон и, не глядя на экран, сняла пару кадров — тут и разбитая посуда, и перевёрнутый стол, и, конечно, тот самый диван, с которого когда-то начинались все их разговоры, смех и обещания. Она сделала снимок, потом ещё один, и вдруг, как бы в ответ на невыразимое напряжение, её губы растянулись в улыбке.
— Вот что! — сказала она, оборачиваясь к Олегу. — Фото на память.
Она протянула телефон, и, не дождавшись ответа, прокомментировала:
— А ну-ка улыбайтесь, голубки мои.
Олег вскочил, глаза его расширились от ужаса. Он буквально затрясся, как от холода, не в силах поверить, что она может быть настолько хладнокровной.
— Что ты делаешь? — в панике завопил он. — Ты что, с ума сошла?
— Ничего, просто отправляю фото твоей маме, — сказала Настя, не отрывая взгляда от экрана. — Пусть она увидит, как ты с Танюшей своей обживаешься в этой квартире, которую она тебе на свадьбу подарила. Вот диван разломанный, вот ковёр в кетчупе, а вот зеркало на семь лет несчастья. Арт-шок, не иначе.
Она нажала кнопку «отправить» и удовлетворённо посмотрела на результат. Олег не мог понять, что происходит, как вдруг раздался звонок.
— Сын, это что такое? Что это значит? — на экране телефона появилась мама. — Ты что себе позволяешь, негодяй? Ты что, шалман устроил? Где Настя?
— Ушла Настя, — с отчаянием в голосе произнёс Олег.
— Вот видишь, и она ушла, потому что ты полный идиот, — сказал Настя, передавая телефон Олегу, как будто готовясь к следующему шагу.
— А вот это кто в футболке и в трусах с дыркой? — продолжила мама, и Олег почувствовал, как ему стало ещё хуже.
— Это Таня, мама, — с безжизненным взглядом пробормотал он.
Мама на другом конце линии мгновенно возмутилась.
— Так, а ну одевайтесь оба и прибирайтесь. Я к вам выезжаю. У вас есть максимум полчаса, а потом будет поздно.
Настя отвернулась, собираясь выйти, а Олег, сжимая телефон в руке, едва не сломал его от нервов. Он знал, что всё уже потеряно. Он повернулся к Татьяне, которая сидела на диване, но её взгляд был абсолютно пуст. Она тоже знала, что этот дом уже не был их домом.
Татьяна даже не обратила внимания, как Настя скрылась за дверью, напевая что-то под нос, как будто всё, что произошло, было всего лишь частью какого-то большого и страшного спектакля.
На следующий день Настя сидела в кафе с подругой Леной. Они пили кофе, и Лена с удивлением спрашивала:
— Настюха, ты серьёзно подмешала им лекарство в еду?
— Немного, — ответила Настя, ухмыляясь. — Я же понимаю в дозировках. Ну так, чтобы повеселились немного.
Лена расхохоталась, поднимая чашку. Настя смотрела на неё с лёгким чувством удовлетворения. Всё было так, как она задумала.
— Ну ты Настюха, и правда ведьма, — продолжила Лена. — Домашняя с поварёшкой, а главное, без единого скандала. А Олеженька-то оклемался уже, звонит, то извиняется, то просит прощения.
Настя сделала глоток кофе и спокойно ответила:
— Ну и как, Настюха, вернёшься к нему?
— Куда? В этот театр абсурда? Пусть теперь Татьяна объясняет Юлии Романовне, почему посреди комнаты нагажено, а в ванной телевизор плавает.
Ленка прыснула от смеха, но Настя лишь усмехнулась.
— Ну и что дальше? — с интересом спросила она.
— А дальше я спокойно и тихо живу, — ответила Настя. — Сняла себе квартиру, вышиваю крестиком, Библию читаю. А вообще, свобода — это лучший стимулятор к творчеству без побочных эффектов.
Тем временем Олег пережил три визита от мамы, причём первый был самым болезненным. Он даже не знал, как оправдаться перед Юлией Романовной, которая, казалось, все эти годы верила, что он был не таким.
Ещё два визита от сантехника не принесли ему облегчения: в ванной действительно залило соседей, и вода вытекала из-под крана, как символ всего того, что произошло. Но хуже всего был один визит от участкового. Соседи вызвали полицию из-за криков: «Я тебя сейчас в этом кетчупе утоплю».
Татьяна исчезла из жизни Олега, оставив в почтовом ящике записку:
— Ты больной, ты и твоя маманя тоже, а твоя бывшая жена так вообще вселенское зло.
Юлия Романовна звонила Насте чуть ли не каждый день, умоляя её вернуться.
— Настенька, вернись, — просила она. — Только ты в этом доме умеешь жить без катастроф. Да только ты знаешь, как общаться с этим несчастным. Он же совсем как одуванчик. На вид милый, а внутри пыльца.
Настя отвечала всегда вежливо:
— Извините, Юлия Романовна, теперь ваш сын со своей пыльцой пусть сам разбирается, а я уж дальше как-нибудь сама.