Отношение к коню у славянских народов, в том числе и у русских, было двойственным. С одной стороны, конь – это образ положительный, ассоциирующийся со светом, плодородием и силой. С другой стороны, отношение к этому животному могло быть негативным, и более того, к лошади могли относиться как к демоническому существу.
В русской традиции все-таки преобладало доброжелательное отношение к лошади. В немалой степени это связано с тем, что лошадь играла важную роль в хозяйстве русского крестьянина, была основной тягловой силой и участвовала в полевых работах.
В народе говорили: «Лошадь человеку крылья», добавляя, что конь – это «верный друг», «вся надежда». Особенное восприятие животного подтверждается и на примере обычая обрядового захоронения павшего коня, который сохранялся в некоторых местностях России вплоть до начала XX в. Он был зафиксирован, например, в Сольвычегодском уезде Вологодской губ. в 1890 г. Н. Иваницким. Исследователь сообщал, что если у местных крестьян пал любимый верховой конь, то «хозяин везет его непременно в санях, хотя бы и летом (как это делалось прежде с умершим человеком), на поле и закапывает возле дороги, притом так, чтобы лежал он на левом боку, оставляя на могиле перевернутые сани, которые потом никто ни в каком случае не тронет, и обнося могилу оградой».
Для русского человека конь – непременно и верный помощник и спутник христианских святых: Георгия, Ильи-пророка, Флора и Лавра. В этом случае конь понимался как противник змеи, являющейся воплощением зла или болезни. Всем хорошо известен и образ «доброго» коня в русских сказках и былинах. В русской сказке конь имеет огненную, солнечную природу. В одной из самых известных русских сказок «Сивко-бурко» рисуется образ коня, у которого «из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышет».
Лошадь была одним из излюбленных мотивов русского народного искусства. Изображения лошади мы встречаем на предметах быта: прялках, ткацких станах, рубелях, вальках, швейках... Многим хорошо известна традиция украшения конца крыши русской избы фигурой коня. Изображение коня зачастую сочетается с солярной символики, прежде всего, разнообразными розетками. Образ коня и всадника на коне является частым вариантом декора полотенец, подзоров, передников, рубах.
В то же время, отношение к этому животному могло быть негативным. У украинцев, например, преобладало отношение к лошади, как к демоническому существу, связанному с нечистой силой. В Литинском уезде Подольской губернии лошадь называли оборотнем дьявола. В западных губерниях России поговаривали, что лошадь проклята Богом.
У некоторых славянских народов существовало представление о связи коня и змеи, а ввиду того, что змея воспринималась как воплощение хтонических сил, конь также назывался нечистым животным. Так, македонцы верили, что волосы из конского хвоста превращаются в змей.
Хтоническая природа коня обнаруживается и в русской сказке: до начала своей службы главному герою он находится под землей, становясь затем проводником героя в потусторонний мир (Тридевятое царство, вершина стеклянной горы). В некоторых сказках коня-помощника дарит герою персонаж с «того света», например, Баба-Яга.
Для восточных славян характерны, прежде всего, представления о связи коня с персонажами низшей демонологии: русалками (в обрядах русалку мог изображать ряженый «конь»), домовым, лешим и водяным. Домового называли лошадиным хозяином и пытались заручиться его расположением, так как верили, что если тот невзлюбит коня, то будет всячески ему вредить: гонять его до изнеможения, подкидывать навоз в кормушку, плести колтуны в гриве. Чтобы этого не произошло, верили крестьяне, нужно покупать животных только той масти, которая соответствует цвету шерсти самого «хозяина» (в таком случае говорили, что лошадь «пришлась ко двору»). В народе рассказывали: домового, а также некоторых других представителей «нечистой» можно было увидеть, надев на шею хомут – элемент конской упряжи. По народным представлениям, характерное звуковое поведение лешего – громкий хохот, похожий на ржание коня, а русалки будто топчут поля, словно кони. Вспомним сразу и черта, который имеет лошадиные или коровьи копыта. Коня связывали и с водяным: бытовали легенды, что пчелы отроились от лошади, заезженной водяным до смерти и брошенной в болото. С этой историей связано использование лошадиного черепа в качестве оберега для пчел и упоминаемое еще в нач. ХХ века жертвоприношение лошади водяному (См. напр., работы: Коробка Н. К изучению малорусских колядок // Известия Отделения русскаго языка и словесности Императорской академии наук. Санкт-Петербург, 1902. Том VII. Книжка III. С. 260; Кагаров Е. Г. Религия древних славян – М.: Практические знания, 1918. С. 15). Лошадь могла восприниматься и как самостоятельный демонический персонаж: у восточных славян известны поверья о двужильной лошади, имеющей вампирические свойства и способной отнимать жизнь у других домашних животных.
Представления о коне как о существе нечистом, связанном со смертью, нечистой силой и «тем светом», отражены в легендах о его происхождении. В западных регионах России бытовали рассказы о том, что конь сотворен чертом или является превращенным чертом: Бог обратил черта в коня, чтобы тот не мешал Адаму (человеку) пахать землю. Некогда, поговаривали в народе, конь, будучи творением черта, имел рога. Только вот у него не было зубов – тогда он предложил корове обменять ее зубы на рога. Корова же отдала ему зубы только с одной челюсти (потому-то у коровы на верхней челюсти и нет зубов) (польское поверие).
Конь как нечистое животное противопоставляется волу, корове, а иногда – свинье и мелкому рогатому скоту. «Когда родился Иисус Христос и находился в яслях в сене, тогда волы и коровы оставили достаточно сена для прикрытия Младенца и согревали его своим дыханием, овцы и козы оставили по три стебелька, а лошади совсем не оставили; за это Господь благословил рогатый скот для употребления в пищу, а лошадей проклял: чтобы они никогда не наедались и чтобы псы поедали их трупы», – приводит одну из народных легенд, бытовавших в житомирском Полесье, основоположник славянской этнографии Д. К. Зеленин. В народе были известны и несколько иные варианты истории: якобы конь был наказан голодом за то, что съел сено, которым был прикрыт младенец Христос, а корова (вол) благословенна за то, что не стала есть сено и преследователи не нашли Христа.
Особое значение в вопросе отношения к животному имела его масть. Белый или золотой конь воспринимался как животное Господа Бога, верный спутник св. Георгия (в народе – Юрий, Егорий). Лошадь же неопределенной, пегой, масти, по убеждению крестьян, представляла опасность в хозяйстве. На русских иконах, изображающих змееборство, конь почти всегда или совершенно белый или огненно-красный. В этих случаях красный цвет явно представляет собой цвет пламени (солнца), что, с одной стороны, соответствует огненной природе коня, а с другой, соотносится с Божественным.
В народном сознании конь в некоторой степени соединялся со святыми: болгарский писатель, этнограф Любен Стойчев, говоря о праздновании Егорьева дня, отмечал, что в Белоруссии «почитают Егорья в виде коня» и приводил слова песни, которую исполняли местные девушки: «Разыгрался юря коник, залаценьки коник». У русских Приангарья было записано характерное обращение к лошади: «Ах ты, Егорий храбрый». Некоторых святых в народе почитали как покровителей лошадей: обычно эту функцию приписывали святым Флору и Лавру, икону которых крестьяне иногда помещали в хлеву. В народе поговаривали, что «лошадь и сама умеет Ему (то есть Богу – прим. авт.) молиться». День памяти Флора и Лавра (18 августа) в народном календаре значился как «лошадиный праздник», а сами святые именовались «конскими (лошадиными) богами». 18 августа лошадей приводили к церкви для молебствия («конной мольбы») и кропили их святой водой, освященной в этот день. Вообще же, день Флора и Лавра может рассматриваться как «скотный праздник» в широком смысле, а покровителями как скота в целом, так и коней в частности, могут считаться и св. Николай, и св. Георгий.
Образ коня постоянно встречается в календарной обрядности русских, что объясняется, прежде всего, наделением этого животного символикой плодородия. Приведем в этой связи довольно известную русскую колядку:
Сето, сето (здесь – сеяно, прим. авт.) на новое лето!
Куда конь хвостом,
Туда жито кустом.
Куда коза рогом.
Туда сено стогом
«Конь», «кобыла» – это одни из основных ряженых персонажей на Святки. Если в западных губерниях преобладала традиция шествия ряженых с козой, то на основной части Европейской России она заменялась лошадью. С. В. Максимов, говоря о вождении ряженых, пишет: «почти всегда устраивают кобылу, т. е. вяжут из соломы чучело немного похожее на лошадь, которую затем должны нести четыре парня. Когда все оделись, отправляются по деревне с песнями и криком. Впереди всех едет верхом на кобыле горбатый старичок с предлинной бородой (для этого наряжают мальчика-подростка). За ним ведут медведя на веревке цыган и солдат, а затем уже следует целая толпа ряженых парней и подростков». Когда толпа врывалась в какой-нибудь дом, все ряженые начинали плясать и петь, выпрашивая при этом табак и деньги.
На святках устраивалась и игра «кобылку водить». Наиболее ранние известные нам упоминания «бесовской кобылки» относятся к первой половине XVII столетия и встречаются в церковных поучениях. Лошадь изображали сразу несколько ряженых: основание животного составляли два парня (передний держал в руках двухконечные вилы, к которым крепилась соломенная голова с ушами), а на саму «лошадь», обтянутую попоной, т. е. на плечи переднего садился мальчик. Бытовали и другие способы ряжения. Вождение кобылки нередко сопровождалось вольностями. Максимов С. В. приводит такой сюжет игры: хозяин «табуна» продает «кобыл», т. е. девок. «Покупатель» осматривает девок так, как осматривают кобыл при их покупке... В еще одном варианте этой игры девушки, изображая кобыл, становились попарно, а парни, припевая «кони мои, кони, кони вороные», покупали их, а затем «подковывали», т. е. зажигали горсть лучин и били ими по голым пяткам девиц.
«Кобылу» водили по селу и в конце масленичной недели в Рязанской губернии: два человека становились один впереди другого, и на их плечах держали «какое-то подобие лошади». Иногда наверх сажали еще какого-нибудь мальчишку. В окрестностях Санкт-Петербурга ряженый конь обходил дома и собирал овес и хлеб. В Масленичных гуляниях участвовали и живые лошади. Повсеместно у русских были распространены катания в санях на Масленичной неделе, а в Сибири устраивались конские скачки. А. А. Макаренко приводит описание такого «конского ристалища»: «Всадники верхом на «бегунцах» (скаковых лошадях) с азартом оспаривают друг у друга «заклад» (ставку); зрители не остаются безучастными к конским ристалищам и примазывают свои гроши на ту или иную масть «бегунца». На улице царит оживление».
Обычай устраивать скачки в начале весны известен во многих культурах, в том числе – в Древней Греции и Риме. Ряд исследователей высказывает предположение о том, что первоначально такие бега были поминальным обрядом. Заметим, что в XIX – нач. XX вв. значение коня в поминально-погребальной обрядности сохранялось и у восточных славян. В более раннее время конь (наряду с собакой) был жертвенным животным, что подтверждается археологическими находками (см. например: Анучин Д. Н. Сани, ладья и кони, как принадлежности похоронного обряда: с 44 рисунками в тексте: Археолого-этнографич. этюд / Д. Н. Анучин. - Москва: Тип. и словолит. О. О. Гербек, 1890). О возможном восприятия коня как проводника в мир мертвых, которое, как полагают некоторые исследователи, отразилось и в сказках, мы говорили в самом начале.
Ну, а мы возвращаемся к традиции ряжения. Ряженый конь вновь появляется в русской деревне весной. В XIX в. современники описывали этот обряд как «проводы весны», что не совсем верно ввиду сложности и многозначности образа коня (связь с «родителями»-предками, русалками, водяным и в целом – с потусторонним миром). Шествие с «конем» могло приурочиваться к Духову дню (Пензенская губ.), заговенью накануне Петрова поста или приходится на какой-нибудь день Троицкой недели. А. В. Терещенко сообщал, что такое «подобие лошади, довольно уродливой» управляется женщиной в солдатском мундире (количество ряженых лошадей могло доходить до трех!). Все девицы провожали ряженых за село и прощались с ними «в ознаменование последнего веселия». Иногда ряженый представлял собой деревянный остов, покрытый парусом, который держали несколько человек, при этом, голову лошади изображал настоящий лошадиный череп, который крепили на длинную палку. Одна из наиболее полных записей этой игры, приуроченной к Вознесенью, была сделана Н. А. Добролюбовым. Согласно его сообщению, в с. Петровка Лукояновского уезда в воскресенье после «Вознесеньева дня», совершался обряд «проводы весны», заключавшийся в том, что двое мужиков изображают кобылку, который еще один ряженый ведет за веревку, подергивая этой веревочкой и звоня прикрепленным к ней колокольчиком. Таким образом проходит процессия (в ней участвовали все жители села) из одного конца села в другой, в ту сторону, где посеяно бывает озимое. Вышедши за село, народ говорит: «Ну, давайте, братцы, обдирать кобылу», и затем кобылью голову кидают в сторону, разрушается и остов ряженой кобылы, а все участники начинают водить хоровод.
Такой порядок действий характерен и для обряда «Проводы русалки», который устраивался в Семик в Воронежской и некоторых поволжских губерниях и фиксировался исследователями еще в 1930-е гг. Здесь русалку изображал конь, а все действие заканчивалось его уничтожением (разрыванием, растаскиванием) в поле или потоплением в водоеме. С этим обрядом, может быть, связано и народное название Всесвятского заговенья в Нерехте, приводимое Снегиревым И. М. в первой части его многотомника «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» – «Конюковка». Участники действия, выпроваживая этих существ, пели: «Русалки чтоб не лоскотали, в зиму не лекали (не пугали. — Д. 3.), в летку не пугали» (Гомельский у.); «Чтоб они до нас не ходили, да нашего житечка (ржи. — Д. 3.) не ломили, да наших девочек не ловили» (Черниговская губ.). В Рязанской губ. участники шествия по окончании обряда говорили: «Теперь мы русалку проводили: можно будет везде смело ходить!». В Тульской губернии верили, что до изгнанья купающихся «защекочивают» русалки, и только с изгнанием русалок можно спокойно купаться в реках.
Итак, ряжение в коня (вождение кобылы/коня) в славянской традиции чаще всего было связано с календарными обрядами и является одним из ритуальных действий, направленных на увеличение плодородия, а также символизирует, в том числе, и переход от одного сезона к другому. Но иногда, этнографы отмечали ряжение в коня и на заключительном этапе свадьбы. Ведущим мотивом свадебного ряжения становилась продуцирующая семантика. Хотя, со временем обрядовые действия свелись к игре, приобрели развлекательный характер: двое мужчин рядились конем и, посадив на «коня» мальчика, ходили по дворам и плясали (Тамбовская губ.).
В заключение, отметим, что даже в случае преобладания в обрядах в более позднее время игровой составляющей, само действие продолжало быть значимым элементом культуры. Само веселье, даже в игровой форме могло иметь ритуальное значение. Глаголом *veseliti обозначаются действия колядников, то есть тем самым подчеркивается глубинный смысл, цель и функция обряда колядования. Колядующие «веселили» хозяев, желая им блага, удачи и радости. Мотив веселья является ведущим и в весенних обрядах. Символикой веселья наполнены и многие обрядовые действия: танцы, прыжки, катания (на санях, по земле), громкое пение. Но эти действия были не только проявлением радости, но и ритуально предписанным поведением, и преследовали определенные практические цели. Но это уже другая история.
Автор статьи: Софья Дидковская, научный сотрудник отдела этнографии русского народа.