Я ни разу не задавалась вопросом о смысле свободы до того дня, когда обняла Сталина.
Когда передо мной показался Сталин, я поняла, что мне ничего не грозит. Он стоял там, серьезный, как всегда, в своем непритязательном френче, простых бронзовых туфлях, с правой рукой под полочкой, словно держась за сердце. Я остановилась, огляделась, чтобы удостовериться в отсутствии погони, и подошла близко-близко. Вжимаясь правой щекой в бедро Сталина и силясь охватить руками его колени, я сделалась невидимой.
Попыталась перевести дух, закрыла глаза и начала считать. Один. Два. Три...
Добравшись до тридцати семи, я перестала слышать собачий лай. Грохот сапог по асфальту превратился в отдаленное эхо. Только лозунги, выкрикиваемые протестующими, время от времени доносились издали:
«Свобода, демократия, свобода, демократия».
Уверившись в своей безопасности, я выпустила Сталина из объятий. Села на землю и оглядела его внимательнее. Последние капли дождя испарялись с его сапог, краска на френче посветлела. Сталин был точно таким, каким его описывала учительница Нора: бронзовый великан с руками и ногами гораздо более крупными, чем я ожидала.
Запрокинув голову, я хотела убедиться в том, что его усы действительно скрывали верхнюю губу и что он улыбался глазами.
Но никакой улыбки там не оказалось.
Как не было ни глаз, ни губ, ни даже усов.
Хулиганы украли голову Сталина.
Я прижала руку ко рту, давя невольный вскрик. Сталин, бронзовый великан с дружелюбными усами, который стоял в скверике у Дворца культуры задолго до моего рождения, обезглавлен?!
Зачем? Чего они хотели?
Почему они кричали: «Свобода, демократия, свобода, демократия»?
Что это означало?
Я никогда особенно не задумывалась о свободе. Да и зачем? У нас свободы было сколько хочешь. Я чувствовала себя такой свободной, что воспринимала свою свободу только как обузу, а иногда — например, в тот день — как угрозу.
[...]
У нас социализм. Социализм дает нам свободу. Протестующие пребывают в заблуждении. Никто не ищет свободы. Все уже и так свободны, совсем как я, просто применяя эту свободу, или защищая ее, или принимая самостоятельные решения насчет того, какой дорогой идти домой — направо, налево или прямо.
[...]
И, наверное, голова Сталина не имела к этому никакого отношения. Наверное, ночью ее повредили буря и ливень, и кто-то забрал ее, чтобы отреставрировать, и вскоре вернет на место, и будет она как новенькая — с этими пронзительными улыбчивыми глазами и густыми дружелюбными усами, закрывающими верхнюю губу, — как раз такая, как мне рассказывали, такая, какой была всегда.
Я напоследок обняла Сталина еще разок, развернулась, вгляделась в горизонт, прикидывая расстояние до своего дома, глубоко вдохнула и пустилась бежать.