Элиста. Тихая улица Автомобилистов.
Дома строила организация на два хозяина и раздавала своим сотрудникам. Я застала еще те благословенные времена, когда жильем обеспечивало государство, а не приходилось брать на тридцать лет ипотечное рабство с прилагающимися кучей кредитов на ремонт и мебель.
Тогда казалось, эта улица на самом краю света, где город сдаётся степи. И когда родителям моей подруги дали там полдома, они не спешили переезжать, ждали, пока дочь закончит школу. И вот мы бежим через весь город, под палящим солнцем, в гости к Алёне. Её родители были люди добрые, гостеприимные и чрезвычайно юморные. Всегда так, беззлобно, подшучивали над нами, что мы сами с себя смеялись до слёз, до боли в животе, и запах свежего зеленого борща из их кухни казался частью этого смеха.
Улица была тихая и уютная, и силами жильцов расцвела зелёными палисадниками с сиренью, пахнувшей по весне так густо, что голова кружилась. Там все друг друга знали и знали, что творится за забором у соседей. Где по вечерам на тихую, с редко проезжавшими машинами, дорогу высыпала детвора и молодёжь . Гомон, крики, смех, отголоски музыки из открытых окон , вся эта жизнь била ключом, тёплая и шершавая, как степной ковыль.
Так случилось, одна из нас, отличница нашего класса, влюбилась в нашего сверстника ,соседа Алёны. Чувство было взаимным и на всю жизнь. Проводила и дождалась она своего Женю-десантника из горячей точки, куда попал он по призыву. Он вернулся уже не парнем с улицы, а мужчиной с твёрдым взглядом и тишиной за плечами, готовым оберегать и нести на себе свою семью. Сыграли свадьбу, и она переехала в дом к мужу. Где были ещё двое детей, самой маленькой сестрёнке восемь лет. Так сложилась жизнь. Женина мама только разошлась с его отцом. Но тётя Валя, женщина красивая и волевая, отодвинула взмахом руки свои переживания, будто отстраняла назойливую муху, и не стала устраивать трагедии. Ведь на руках ещё двое детей, и на подходе внук. И самое главное они справлялись. Не знаю как, но все вместе, гуськом, как по тонкому льду, переходили изо дня в день. Пока свекровь с мужем работали, Наташа уроки с младшими учила и по хозяйству управлялась.
Женя оказался хорошим и умелым хозяином: во дворе порядок, в огороде цвели виноградники, и деревья всех сортов, и грядки выдавали не слыханный урожай, от которого земля, казалось, радостно гудела. Его гордость была угостить гостей всевозможными настойками собственного приготовления, которые выдерживались месяцами на разных ингредиентах и были божественны на вкус, обжигая горло теплом полыни и мёда. И самое главное в их доме царили мир и поддержка, тихая, как шорох песка за окном.
— А ведь знаешь, — с тяжёлым, хрипловатым вздохом вспоминает Женя, отставив свою стопку, — мы ведь до двенадцати моих лет жили у бабушки с дедушкой в доме. Мама вышла замуж и переехала сразу в дом к отцу. А у нас, сама знаешь, в старых дворах маленький дом стоит и большой. Вот молодых сначала в маленький поселяли жить. Моя мама первый раз их увидела, когда мной беременная была. Сидят они с дедом на улице, летом, во дворе. В доме душно они и вышли подышать на улицу. И луна яркая, освещает всё. И видит: мимо идёт маленький человек, весь покрытый шерстью и с хвостом. Мимо них проходит как ни в чём не бывало, только зыркнул в их сторону жёлтым, нечеловеческим глазом. Мама деда за руку схватила, и пальцы её были ледяные: «Вы это видели?»
— Видел, — буркнул дед, не отрываясь от созерцания ночи. — Че ж не видеть. Не слепой.
— Кто это? — ахнула она.
— Да Бог его знает. Живут здесь с нами. Когда землю под застройку этой улицы брали, мне знакомый калмык говорил: «Нельзя там строиться. Там, мой дед говорил, гелюнгов хоронили». Я у него спросил где именно? Тот только плечами пожал: «Точно не знаю. Песок ветер переносит с курганами по всей степи. Но где-то здесь». Понадеялся я, что не под моим домом будет. Да видно, напрасно. Когда уже построились, обжились , они и стали тут ходить . Этот здесь не один, увидишь и другого. Сначала продать хотел и вообще отсюда уехать, а потом работа хорошая, и дети один за одним пошли, и дом своими руками… В общем, привыкли уже. Мужу вон твоему они не показываются.
И начались у мамы ночи ужаса. Когда отец дома не ночует , то душить её кто-то начнёт, тихо, настойчиво, то одеяло стащит, а то и за ноги хватает, тянет на пол, и ногти впиваются в кожу ледяными щепотками. Она тогда меня в охапку и в большой дом, к свекрам. Они молча дверь открывали и запускали нас. В доме уже постель разобрана возле них для нас была, и мы до утра там спали под их сопение, который казался тогда самой надёжной защитой на свете.
А потом, в какой-то момент, вырос я. То есть выросло моё осознание, как должно быть в этом мире и как быть не должно. И начались годы испытания, выжженные в памяти, как клеймо.
Забудут родители на ночь задернуть шторы на окнах , он тут как тут. Маленький, с круглым жёлтым лицом, словно из воска, стоит и в окно с улицы на меня смотрит. Их двое там живёт. Один с жёлтой гладкой кожей, другой с хвостом и мохнатый.
Слышу, на кухне кто-то чай пьёт, ложкой в чае сахар мешает чинк-чинк, чинк-чинк. Зайду , нет никого, бокал на столе стоит, ложка в нём и пустой.
Раньше у всех серванты с хрусталём стояли в домах. Так вот мимо серванта шаги тяжёлые, грузные, и хрусталь позвякивает тонко, жалобно, будто жалуется.
Кошки в доме вели себя странно. То ничего, спят спокойно, а то встанут на дыбы, шерсть дыбом, шипят и с кем-то дерутся, выплёвывая клочья меха. Видно, те за хвосты их дёргали, потому что обычно кошки просто спокойно невидимое препятствие на полу перепрыгивали. Причём перепрыгивали высоко, с выгнутой спиной, будто через барьер.
Один раз я стихотворение учил и повернулся ( межкомнатных дверей тогда не было, в проёмах шторы висели) и вижу , стоит мохнатый в проёме, штору отодвинул и ухмыляется, и ухмылка эта была беззубой и древней, до жути . Я как заору! Мама прибежала, стали искать его при отце. Никого, конечно, не нашли, но и стихотворение я тогда так и не смог выучить. Отец всё смеялся над нами, громко, нарочито, и не верил. Меня постоянно к бабкам таскали, от испуга выливали, над головой шептали заговоры, пахнущие дымом и сухой мятой. А толку, если каждый день, ложась спать, ты в проёме видишь, слышишь, как тени прыгают и скачут в соседней комнате тяжёлые, неуклюжие, и смех их похож на сухой треск ломающихся веток.
И слава Богу, нам дали дом. И я понял, что такое высыпаться. Понял вкус утренней тишины, в которой нет этого леденящего, липкого присутствия. И не сидеть зимой в мороз на улице, когда звёзды колют небо, как иглы, и ждать, пока с работы приедут задержавшиеся родители, а дыхание стелется белым туманом.
Продолжение следует...