После домашнего разговора об астероиде в воздухе повисло хрупкое перемирие. Но школа, как отдельная вселенная, жила по своим законам. И её законы не отменяли еженедельных испытаний у грифельной твердыни - школьной доски.
Урок алгебры. Марина Викторовна, учительница с репутацией "строгой, но справедливой", вела урок в своём энергичном, почти военном темпе. Отработка темы "Квадратные уравнения". Максим сидел, вжавшись в стул, надеясь на спасительную невидимость. Он сделал домашнее задание. С горем пополам, с подсказками из интернета, но сделал. В тетради было аккуратно, шаг за шагом. Он знал алгоритм. Пока сидел за своей партой.
- Максим, к доске. Решаем номер триста двадцать второй.
Его мир сузился до трёх слов. Его имя. "К доске". Номер задачи, который тут же вылетел из головы.
Подъем с места был механическим. Ноги стали ватными. Казалось, он идёт не сквозь ряды парт, а проваливается в иное измерение. Пространство между последней партой и доской было всего три шага, но каждый из них отдавался в висках глухим стуком.
И вот он у цели. Берёт мел. Он холодный и скрипучий в пальцах. Он поворачивается лицом к классу. Тридцать пар глаз. Не злых, не насмешливых - просто присутствующих. И этого было достаточно.
Туманность накрыла его с головой.
Она была густой, белесой, как молоко. Она затянула цифры в условии задачи, написанные на доске учительницей. Они плавали в ней, теряя очертания. Он моргнул, пытаясь очистить взгляд. Бесполезно. Туман был внутри.
"ах квадрат + bх + с=0..." - прочёл он мысленно. Звуки слов были знакомы, но смысл рассыпался на атомы. Он знал, что нужно найти дискриминант. Простейшая формула, вбитая в память. Но стоило попытаться её извлечь её, как она становилась скользкой, утекала. Буквы танцевали перед глазами, меняясь местами.
Он поднёс мел к доске. Рука дрогнула. Он вывел "D=". И замер.
Тишина в классе стала давящей. Он слышал, как сзади кто-то перешёптывается. Шёпот был как шипение радиостатики в его личной туманности.
"Ну, Максим?" - голос Марины Викторовны прозвучал где-то сбоку, извне тумана. Мы ждём. b у нас чему равно?"
Он уставился на уравнение. Где там b? Коэффициент... перед х. Вот он же. Число. Но назвать его? Слово застряло в горле. Его собственный голос, если он попытается его издать, казался бы чужим, сиплым, ненадёжным. Он боялся не ошибиться. Он боялся публичного распада мысли - того самого момента, когда все увидят, как цепочка логики рвётся в его голове, как искры короткого замыкания.
Мысль не шла. Она буксовала, как машина в грязи. Внутри был не вакуум, как на пробнике, а хаос - обрывки фраз, стук сердца, тепло от щёк, которые наверняка покраснели.
- Ничего не можешь ответить? - в голосе учительницы прозвучало уже не ожидание, а констатация. Разочарование и легчайшее презрение, которое для подростка острее ножа. - Садись. Петров, Продолжай.
Эти слова стали разрешением на отступление. Максим, не глядя ни на кого, побрёл на место. Туман медленно рассеивался ,оставляя после себя ледяной, ясный и горький осадок стыда. На обратном пути он уже мог решить это уравнение мысленно. Но момент был упущен. Публичная казнь состоялась.
В тот же день Ольга зашла в школу, чтобы забрать справку. И почти нарочно "случайно" столкнулась с Мариной Викторовной в коридоре.
- О, как раз кстати, - учительница сама начала разговор, понизив голос. - Хотела вам позвонить, по поводу Максима.
Ольга внутренне сжалась, ожидая нового списка пробелов.
- Вы знаете, - продолжила Марина Викторовна, качая головой, - ситуация тревожная. Он совершенно не работает у доски. Абсолютно. Задаю элементарный Наводящий вопрос - впадает в ступор. Смотри пустым взглядом. Он же ничего не может ответить! Ни-че-го. Как с ним на ОГЭ? Он же даже начать не сможет.
Ольга слушала, и слова учительницы падали, как тяжёлые капли, но уже не обжигали, как раньше. Теперь у неё был другой слух. Она слышала не приговор, не констатацию тупости. Она слышала симптом.
- Марина Викторовна, - осторожно начала Ольга, - а когда он у себя в тетради решает, он тоже не может?
-В тетради-то... В тетради он справляется. Не блеск, но справляется. Но это же не показатель! У доски - ноль.
"Не может ответить", - повторила про себя Ольга. Но это была неправда. Он не "не может". Он не может именно сейчас, именно здесь, под прицелом тридцати глаз и авторитетного голоса. Его знание блокируется не отсутствием, а страхом. Это была не "лень ума", а его паралич.
- Спасибо, - сухо сказала Ольга учительнице. - Я поняла.
Она шла домой, и в голове у неё складывалась картина. Пробник. Доска. Один и то же механизм. Это не пробелы в знаниях. Это что-то, что мешает знаниям проявиться. Что-то, что включается при стрессе, при давлении, при ощущении оценки.
Туманность у доски была не недостатком характера Максима. Это была среда, в которой его мышление, его хрустальная сфера рассудка, теряла свою прозрачность и начинала мутнеть, отражая лишь искаженный свет страха.
И Марина Викторовна, сама того не желая, указала не на проблему сына, а на её локацию. Страх жил не в домашних тетрадях. Он жил там, где включался режим "публичного доказательства". И ключ, возможно, лежал не в том, чтобы заставлять его выходить к доске чаще, а в том, чтобы найти способ... рассеять этот туман. Сделать публичность не угрозой, а нейтральной территорией. Но как?
Ольга понимала, что бороться с туманностью, просто повторяя формулы, - всё равно что пытаться разогнать туман взмахами руки. Нужен был другой ветер. Но откуда ему подуть?