Анна проснулась в то утро с ощущением лёгкого волнения, которое не покидало её с самого вечера. Сегодня он вернётся.
Роман должен был прилететь рейсом в три часа дня. Обычно она ждала его дома, с ужином и спокойной улыбкой. Но вчера она вдруг ясно представила себе этот момент: не привычная встреча у порога, а толпа у выхода в зону прилёта, его удивлённые глаза, её смех, когда он её увидит. Романтично. Неожиданно. Просто приятно.
Четыре года брака. Быт, этот безжалостный шлифовальщик, уже сточил острые грани первых восторгов, оставив гладкие, удобные для быта формы. Но Анна отчаянно верила, что такие вот всполохи — спонтанные, живые — могут поддерживать огонь. Не пламя, нет, но хотя бы тёплый, ровный огонёк в очаге.
За завтраком она пила кофе и строила планы, как полководец перед решающим сражением. Работа — рутина менеджера в торговой компании — милостиво позволяла сбежать пораньше. Успеть, встать у выхода, улыбнуться. Может, даже с цветами. Роман любил, когда его встречают красиво. Он вообще любил быть в центре внимания, ловить восхищённые взгляды, смаковать комплименты. Анна знала это. И старалась соответствовать.
Она откусила бутерброд, взглянула на часы. Восемь утра. Ещё целых шесть часов. Нужно было закрыть все вопросы, чтобы уйти без единого укола совести.
Оделась тщательно: светло-бежевые брюки, белая блузка, лёгкий шёлк, скользящий по коже. Накрасилась чуть ярче обычного — подчеркнула глаза, сделала губы сочными. Волосы уложила в мягкие, послушные волны. Хотелось, чтобы он, увидев её в толпе, почувствовал лёгкий удар под дых. От красоты. От неожиданности.
В офисе утро пролетело в привычном гуле. Анна, как штурман в шторм, прокладывала курс сквозь волны писем, звонков, накладных. Коллеги обсуждали выходные, жаловались на загрузку. Она лишь кивала, погружённая в свою тихую, лихорадочную подготовку. К полудню срочные задачи были повержены. Она передала документы Ирине, глубоко вздохнула и направилась к кабинету начальницы.
Ольга Викторовна, женщина, чей взгляд мог остановить мысль на полпути, изучала отчёты. Анна постучала.
— Войдите.
— Ольга Викторовна, можно мне сегодня уйти пораньше? — голос её звучал нарочито буднично, будто она просила не на встречу к любви всей своей жизни, а к зубному. — Нужно встретить мужа из командировки.
Строгий взгляд скользнул по её лицу, по безупречному виду.
— Все отчёты сданы?
— Да, всё. Если что-то срочное — я на связи.
Пауза растянулась. Анна чувствовала, как сердце замирает в ожидании.
— Хорошо, идите. Только в понедельник к девяти, без опозданий.
— Конечно. Спасибо!
Она выпорхнула из кабинета, собрала вещи за минуту, бросила на ходу «Пока всем!» и оказалась на улице. Майский день обнял её теплом. Солнце ласкало щёки, ветерок играл с её идеальными волнами. Настроение взлетело до небес, звонкое и легкомысленное.
В такси она заглянула в приложение авиакомпании. Рейс «Идёт по расписанию». Никаких задержек. Сердце ёкнуло от восторга. Всё складывалось. Всё было идеально.
Дорога до аэропорта растянулась примерно на час, но Анне он показался и мигом, и вечностью. Она сидела на заднем сиденье, прижав лоб к прохладному стеклу, и смотрела, как за окном мелькают поля, разрезанные лентой шоссе. Мысленно она уже видела его лицо — как дрогнут брови от удивления, как расплывётся в той самой, чуть ленивой, укоряющей улыбке, которой он встречал её маленькие победы: «Ну ты даёшь, Ань». Он обожал, когда его баловали вниманием, когда вокруг него крутился целый мир, настроенный на его частоту.
В последние месяцы миры их как-то страшно разъехались. Работа, вечная, ненасытная трясина дедлайнов. Разговоры сводились к «Купил хлеб?» и «Завтра вызови сантехника». Близость, та самая, тёплая и тихая, утекала сквозь пальцы, как песок. Может, этот её порыв — вот этот, дурацкий, романтичный — станет плотиной? Может, с него начнётся что-то новое, или хорошо забытое старое?
В аэропорт она впорхнула за сорок минут до прилёта. Воздух здесь был другим — пахло кофе, дорогой парфюмерией и лёгкой тоской ожидания. Она зашла в первую попавшуюся кофейню, взяла капучино и круассан, который не чувствовала вкуса, и устроилась у окна, прямо напротив гигантского табло. Рядом с номером рейса из Санкт-Петербурга замигал статус: «Заходит на посадку». Сердце ёкнуло, как птица в клетке.
Она допила кофе до горького осадка, собралась с духом и пошла к выходу из зоны прилёта. Там уже кипела жизнь. Пятничный вечер собрал целый калейдоскоп встреч. Цветы, шарики, счастливые крики, слёзы, поцелуи, которые длились дольше приличий. Анна нашла свободную скамейку у самых стеклянных дверей, откуда был виден каждый, кто выходит. Отсюда она его точно не пропустит.
Самолёт приземлился. Теперь — самая мучительная часть. Минут двадцать пять на паспортный контроль и багаж. Она достала телефон, открыла переписку. Его последнее сообщение: «Вылетаю. Встретишь дома?» Её ответ: «Конечно, милый, жду». От этих слов теперь веяло ледяным сквозняком обмана. Какой сюрприз, а? Он точно не ожидает её здесь.
Минуты ползли, как раненые звери. Анна впивалась глазами в поток людей. Вот мужчина подхватил на руки смеющегося ребёнка; вот пожилая пара, держась за руки, медленно движется к выходу; вот деловой человек с телефоном у уха уже отдаёт приказы. И она чувствовала себя частью этой вселенской драмы встреч, её сердце билось в такт общему ожиданию.
И тогда, спустя примерно двадцать семь минут, она увидела его. Роман. Высокий, в своей чёрной кожаной куртке, с дорожной сумкой через плечо. Волосы ветер в самолёте растрепал, щеки покрыты лёгкой, сексуальной небритостью. Таким она его и любила — немного уставшим, заземлённым, своим. Он шёл уверенно, смотрел вперёд и... улыбался. Улыбался чему-то своему, внутреннему, светлому.
Всё внутри Анны встрепенулось, сжалось в тугой, ликующий комок. Она уже сделала движение, чтобы подняться, уже открыла рот, чтобы крикнуть «Рома!», но ноги вдруг стали ватными, а голос застрял в горле. Потому что Роман шёл не к выходу. Он уверенно сворачивал в сторону. Туда, где у стойки с рекламой проката машин стояла девушка.
Она была молода. Очень. Стройная, в элегантном бежевом плаще, с каскадом тёмных волос, собранных в высокий, небрежный хвост. И она не просто ждала. Она светилась. Вся, от кончиков туфель до самых глаз, излучала такую чистую, такую безудержную радость, что Анне, наблюдающей со стороны, стало физически больно.
Роман подошёл к ней. И они обнялись. Не как приятели, похлопав друг друга по спине. Нет. Она буквально впрыгнула в его объятия, прижалась к его груди всем телом, с полным, безоглядным доверием. Он обхватил её за плечи, крепко-крепко, наклонил голову и что-то прошептал ей на ухо. И она рассмеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову, и нежно провела рукой по его волосам, поправляя беспорядок, который так нравился Анне.
Потом они пошли к выходу. Его рука лежала у неё на талии, властно и привычно. Она прижималась к его боку, и их шаги сливались в один ритм. Они не просто шли вместе. Они были парой. Очевидной, гармоничной, влюблённой парой.
Анна сидела на скамейке, и странное, мучительное онемение начало подниматься от кончиков пальцев ног, медленно заливая всё тело ледяной, тяжёлой волной. Капучино, сладковатый и пенный всего несколько минут назад, теперь стоял в горле горькой, обжигающей жижей. Руки окоченели, во рту пересохло так, будто она наглоталась пыли.
Мозг её, верный слуга, пытался судорожно набросить на происходящее хоть какое-то логичное покрывало. Коллега? Знакомая? Сестра какого-нибудь друга? Но тут же, безжалостно, всплывали детали: как она прижалась к нему всем телом, с полной отдачей. Как он, снизойдя, наклонился к её уху. Как её пальцы вцепились в его куртку, не отпуская. Так не обнимаются коллеги. Так не смотрят друг на друга просто знакомые. Вся их пластика, каждый жест, каждая улыбка кричали об одном: между ними есть пространство, куда Анне вход был заказан. Там были свои шутки, свои тайны, своя история.
Она встала. Ноги были ватными, но держали. Внутри что-то оборвалось с тихим, сухим щелчком — как лопнувшая струна на расстроенном инструменте. Дикое, животное желание рвануло её вперёд: подбежать, вцепиться в рукав его куртки, трясти, кричать: «Роман! Кто это? Объясни!» Слёзы уже подступали, горячие и предательские.
Но её удержала та самая, выстраданная за четыре года брата, интуиция. Если она выскочит сейчас — он найдёт слова. О, он был виртуозом, мастером по выкручиванию из самых неудобных углов. Он сказал бы: «Аня, ты чего? Это же Катя, Лена, Света! Из питерского офиса! Просто подвезти вызвалась!» И голос его был бы таким ровным, взгляд — таким искренне-недоуменным, что яд сомнения начнёт разъедать её уверенность уже через минуту. Он запутал бы всё, засыпал бы благовидными объяснениями, а она осталась бы один на один со своей болью и смутным чувством, что, может, и правда сошла с ума от ревности.
Нет. Так нельзя. Нужно знать. Нужно видеть всё до конца, чтобы потом, когда он начнёт врать, у неё в глазах стояли не её фантазии, а холодные, неопровержимые кадры реальности.
Она двинулась к выходу, будто на автомате, держась на почтительном, шпионском расстоянии. Роман и та девушка шли не спеша, погружённые в свой пузырь. Он что-то говорил, жестикулировал, она смеялась, звонко и легко, и этот смех резал Анну по живому. Они вышли на улицу, в тёплый майский воздух, и направились к парковке. Анна притормозила у стойки такси, судорожно достала телефон, уставилась в экран, не видя букв. Краем зрения она ловила каждое их движение.
Вот они подошли к серебристой иномарке. Не к такси. Не к каршерингу. К личной машине. Девушка ловко достала из кармана плаща ключи, щёлкнула брелоком. Машина мигнула в ответ. Он, не дожидаясь, открыл пассажирскую дверь и устроился на переднем сиденье. Она села за руль. Значит, это её машина. Её пространство, куда он входил так естественно, будто делал это сотни раз.
Дальше думать было нечем. Только действовать. Анна подошла к первому свободному такси, за рулём которого сидел мужчина лет пятидесяти с седыми усами и усталыми, но добрыми глазами.
— Догоните, пожалуйста, ту серебристую машину, — голос её звучал чужим, плоским, лишённым всяких интонаций.
Таксист поднял на неё удивлённый взгляд.
— Девушка, вы серьёзно? Кино что ли снимаем?
— Серьёзно. Не теряйте их из виду. Я заплачу. Сколько скажете.
В её тоне была такая стальная, отчаянная решимость, что мужчина только вздохнул, пожал плечами и кивнул на заднее сиденье.
— Садитесь. Но чур, если они заподозрят и гонки начнутся — я снимаюсь с погони сразу. Не мои правила. Договорились?
— Договорились.
Анна нырнула в салон. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и громко, заглушая шум двигателя. Таксист плавно тронулся с места, вливаясь в поток. Серебристая иномарка впереди вела себя спокойно, не торопилась. Они выехали на Каширское шоссе и поплыли в сторону центра Москвы, в этот золотой час пятничных пробок, где так легко было затеряться и так страшно — потерять их из виду.
Анна уставилась в окно такси, пытаясь поймать ритм собственного дыхания. Что она творит? Эта погоня, эта пародия на шпионский триллер — всё это было унизительно, грязно и нелепо. Она, Анна, жена с четырьмя годами стажа, сидит в вонючей «Шкоде» и преследует своего мужа, как частный детектив из плохого сериала. Но что ей оставалось? Вернуться в пустую квартиру, накрыть на стол для двоих и ждать, пока он явится с очередной гладкой, отполированной ложью? Нет. Правда стала теперь физической потребностью, жаждой. Она должна была видеть всё до конца. Должна была своими глазами увидеть, куда ведёт эта дорога.
Дорога заняла около сорока минут — целую вечность, проплывающую за стеклом в виде чужих районов, рекламных щитов, серых многоэтажек. Пробки были милостивы. Серебристая иномарка петляла по улицам, свернула в район Таганки, потом в какой-то переулок и, наконец, причалила к невзрачному панельному дому, какого в Москве тысячи. Роман и девушка вышли. И тут он взял её за руку. Не под локоть, не просто коснулся. Он переплел свои пальцы с её пальцами — жест интимный, привычный, не оставляющий сомнений в праве на это прикосновение.
«Остановите здесь», — выдавила Анна, когда до подъезда оставалось метров пятьдесят. Голос её был хриплым. Она расплатилась, сунув водителю пару купюр сверх счёта — он лишь молча кивнул, избегая её взгляда. Машина уехала, оставив её одну в чужом дворе.
Она сделала несколько шагов вперёд, прижавшись к шершавой коре старой липы. Роман и девушка уже были у подъезда. Та копалась в сумке, ища ключи. И тогда он, её Роман, обнял её сзади, притянул к себе всей силой и прижал губы к её шее. Девушка засмеялась — томно, счастливо, повернула к нему лицо, и они поцеловались. Это не был быстрый, дружеский чмок. Это был долгий, глубокий поцелуй, полный голода и обладания. Так целуются те, для кого поцелуй — не вопрос, а утверждение. Так целуются любовники.
Всё внутри Анны превратилось в лёд. Боль, ярость, отчаяние — всё замерзло в один сверхплотный, невыносимо тяжёлый кристалл. Это была уже не догадка, не подозрение. Это была измена. Наглая, открытая, плюющая ей в душу. Дрожащими, не слушающимися пальцами она достала телефон, подняла его, навела на две слившиеся тени и сделала снимок. Звук затвора прозвучал для неё как выстрел.
Они скрылись в подъезде. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Анна осталась стоять одна. Подниматься следом? Ворваться? Устроить истерику на лестничной клетке? Это было бы безумием, из которого он вышел бы победителем, а она — истеричной дурочкой. Но уйти теперь, не узнав больше, она уже не могла.
Она медленно, как лунатик, подошла к тяжёлой металлической двери, приоткрыла её и прислушалась. Тишина. Потом — шаги. И смех. И голоса, доносящиеся сверху, со второго этажа. Анна вошла в гулкий, пахнущий сыростью и кошачьим кормом подъезд, запрокинула голову.
В полумраке, у двери на втором этаже, они стояли вдвоём. Девушка прижималась к Роману, обняв его за талию. Он смотрел на часы.
И тогда она услышала. Отчётливо, будто слова падали прямо к её ногам, звонкие и острые, как осколки стекла.
«Пока она на работе, мы всё успеем», — сказал Роман. В его голосе не было ни волнения, ни стыда. Только спокойная, почти насмешливая уверенность. — «Вот бы увидеть её рожу, когда она всё узнает».
Девушка звонко засмеялась.
— Ты злой!
— Да нет, просто честный, — парировал он без тени смущения. — Хватит с меня этой игры. Пора уже жить по-настоящему, а не притворяться. Надоело.
Пауза. Шуршание одежды.
— А ты уверен, что готов? — спросила девушка, и в её вопросе прозвучала лёгкая, игривая неуверенность.
«Абсолютно, — его голос прозвучал с той мерзкой, самоуверенной лёгкостью, которая сейчас резала Анну острее ножа. — Я всё продумал. Всё будет красиво и быстро. Она даже не успеет понять, что произошло».
Они снова рассмеялись, уже вместе, этим общим, понимающим смехом. Их шаги зашуршали по бетонным ступеням, уходя куда-то выше, в их личное пространство. Голоса растворились в затхлой тишине подъезда. И в этот миг Анна почувствовала, будто пол под её ногами резко ушёл вниз, оставив её висеть в безвоздушной, леденящей пустоте.
Она услышала достаточно. Это была не просто случайная связь, не минутная слабость. Это был план. Холодный, расчётливый, жестокий. Роман готовил для неё не просто разрыв. Он мастерил какой-то сюрприз, какую-то ловушку, публичное унижение, которое должно было, по его замыслу, сломить её окончательно. И он говорил об этом так, будто решал деловой вопрос — с лёгкой, презрительной насмешкой. Она для него была уже не женой, а пешкой, которую нужно было красиво и бесшумно снять с доски.
Её ноги сами понесли её наружу. Она тихо, как привидение, выскользнула из подъезда, прислонилась спиной к шершавой, тёплой на солнце стене дома. Всё тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, в висках стучало, мир плыл перед глазами, как в дурном сне. Но внутри, сквозь этот хаос, пробивался холодный, стальной стержень. Она заставила себя достать телефон, пальцы скользили по стеклу, не слушаясь. Открыла приложение для заметок.
«Пятница, 17 мая, 14:47, — выстукивала она, впиваясь в экран. — Адрес: Таганская улица, дом 38, корпус 2. Роман встретил в Домодедово девушку, молодая, стройная, в бежевом плаще, тёмные волосы в хвост. Объятия, поцелуи. Приехали на её серебристой иномарке, номер не запомнила. Его слова: „Пока она на работе, мы всё успеем“. И далее: „Вот бы увидеть её рожу, когда она всё узнает“. Планирует что-то конкретное. Говорил, что „хватит притворяться, пора жить по-настоящему“. Уверял, что всё продумано».
Она перечитала сухой, страшный протокол предательства. Сохранила. Глубокий, срывающийся вдох ворвался в лёгкие. Слёзы жгли глаза, подступали к горлу комом. Но она сжала зубы. Не сейчас. Не здесь, у этого проклятого дома. Ей нужно было исчезнуть, пока он не вышел и не увидел её. Нужно было думать. Действовать.
Она вызвала такси, отошла на соседнюю улицу, прижавшись к стене, будто скрываясь от погони. Машина приехала быстро. Она молча нырнула на заднее сиденье, выдохнула адрес своего дома и отвернулась к окну. Город за стеклом был ярким, шумным, живым. Но для неё он превратился в декорацию, в бессмысленный поток цветных пятен. Всё, что имело значение, теперь умещалось в тот тёмный подъезд и в звук его голоса.
Мысли метались, сталкивались, но одна пробивалась сквозь панику, ясная и неумолимая: он хотел разыграть её по своему сценарию. Сделать так, чтобы она узнала об измене тогда и так, когда это будет удобно ему, чтобы унизить, поставить на колени. Но теперь сценарий летел к чёрту. У неё были свои планы.
Она вернулась домой около шести. Квартира встретила её гулкой, мёртвой тишиной. Она скинула туфли на пороге, прошла сквозь прихожую, будто через минное поле, и рухнула на диван в гостиной. Только тут, в четырёх знакомых стенах, она позволила телу обмякнуть. Руки всё ещё мелко дрожали. В груди лежал тяжёлый, холодный камень. Она закрыла глаза, пытаясь отдышаться, но под веками тут же вспыхнули кадры, яркие и безжалостные: его рука, обвивающая талию незнакомки в аэропорту; её закинутая голова в поцелуе; его усмешка в полумраке лестничной клетки. И его слова, его страшные, насмешливые слова, звучали в ушах, заглушая всё: «Вот бы увидеть её рожу…»
Сколько? Этот вопрос бился в её висках, как навязчивый, болезненный ритм. Месяц? Полгода? А может, уже целый год? Она попыталась нащупать в памяти тот момент, когда между ними повеяло первым холодком. И он нашёлся, оброс деталями.
Роман стал ездить чаще. Гораздо чаще. То в Питер, то в Екатеринбург, то в Новосибирск — везде, где только открывался новый филиал или находился «важный партнёр, с которым нужно выстроить отношения лично». Она верила. Почему бы нет? Он возвращался усталый, показывал фотографии с корпоративов — смутные снимки со столами, полными бокалов, и неразборчивыми лицами. Рассказывал про переговоры, про логистику. Всё звучало гладко, правдоподобно.
А может, она просто отчаянно не хотела замечать? Не хотела видеть, как его глаза скользят мимо неё за ужином, как его «как дела?» стало формальностью, на которую не ждут ответа. Как он всё чаще задерживался «на работе», а звонки стал принимать, выходя на балкон или приглушая голос в спальне. Мелочи. Крошечные трещинки в фундаменте их жизни, которые так удобно было списывать на усталость, на стресс, на взрослую жизнь. Теперь эти трещины сложились в единую, чудовищную картину обрушения.
Анна поднялась с дивана, будто её тело весило центнер. На кухне она налила себе воды из-под крана и выпила залпом, чувствуя, как ледяная струя обжигает горло и на секунду приглушает огонь в груди. Паника и слёзы — потом. Сейчас нужна голова. Холодная, расчётливая голова.
Она вернулась, взяла телефон, снова открыла ту заметку. Сухие строчки кричали. И его фраза, та самая, отскакивала от стен черепа эхом: «Вот бы увидеть её рожу…» Что он задумал? Какой именно сюрприз? Позвонить ей в разгар рабочего дня и сообщить по громкой связи? Или, что хуже, устроить спектакль при свидетелях?
Она открыла календарь. Пролистала. И вот он — день, который всплыл, как мина. Среда следующей недели. 55-летие Елены Сергеевны, матери Романа. Он упоминал о ресторане, о сборе родни и друзей. Свекровь, которая всегда смотрела на неё с холодным, не скрываемым презрением, считая, что её сын «опустился». Каким же изысканным подарком для этой женщины стал бы публичный крах их брака! Эффектно. Унизительно для Анны. И полностью в духе Романа — сделать так, чтобы у неё не было шанса на достойный ответ, чтобы она выглядела жалкой и обезумевшей на глазах у всех его людей.
Она отложила телефон. Мысли кружились, но уже не хаотично. Если это его план — ей нужно было бить первой. Но как? Устроить истерику сейчас? Он всё отрицает, назовёт её параноиком, обернёт всё против неё. Устраивать ответный спектакль на том же дне рождения — опускаться до его уровня, играть в его игру на его поле. Нет.
Ей нужно было стать тенью. Стать тише воды, ниже травы. Пусть он уверен, что его гениальный сценарий идёт как по нотам. А в это время она… она сделает то, на что у неё никогда не хватало духу. Она начнёт войну. Холодную, безэмоциональную, юридически безупречную.
Она взяла ноутбук, открыла браузер. Впервые за четыре года брака она вбила в поисковик сухие, чужеродные слова: «развод», «раздел имущества», «права супруга при доказанной измене». Мир цифр и статей обрушился на неё. Она узнала, что их общая квартира, купленная два года назад в мучительных ипотечных спазмах, их машина, их, как ей казалось, скромные накопления — всё это, при отсутствии брачного договора, должно делиться пополам. Пополам. С этим человеком, который в этот самый момент, вероятно, смеялся в объятиях другой в той самой квартире на Таганке.
Но новая, леденящая мысль вонзилась в сознание: а что, если он уже не просто изменяет? Что, если он уже давно и планомерно выводит деньги? Переводит их на счета этой девушки в тёмном плаще? И их общие «пополам» уже тают, как весенний снег, утекая в чужие карманы?
Анна лихорадочно открыла приложение банка, введя пароль дрожащими пальцами. Их общий счёт предстал перед ней в виде безмятежных цифр. Никаких крупных, подозрительных списаний за последние дни. Но это спокойствие было обманчивым. Оно ничего не значило. Он не дурак, чтобы выводить деньги крупными суммами прямо отсюда. Он мог давно завести себе отдельный, потайной кошелёк, куда по капле переливал общие средства. Мысль об этом заставила её почувствовать себя ограбленной дважды — сначала чувствами, теперь, возможно, и деньгами.
Ей нужен был не просто совет, а оружие. Хороший, беспринципный в рамках закона, семейный юрист. Кто-то, кто знает, как разделать такой брак так, чтобы она не осталась на улице. И тут она вспомнила. Ирина. Коллега, которая год назад прошла через ад раздела имущества и вышла из него победительницей, с квартирой и машиной. Нужно было звонить.
Анна посмотрела на часы. Седьмого. Роман обычно возвращался домой к восьми-девяти. Сегодня он, конечно, задержится. У него были планы. Они были у него в квартире на Таганке. Значит, у неё есть время. Она набрала номер Ирины, сердце колотясь о рёбра.
— Привет, Аня, — бодрый голос подруги прозвучал после третьего гудка. — Как дела?
— Привет, Ира. Слушай, можешь скинуть контакты того юриста, который тебе помогал? — голос Анны был ровным, но каким-то слишком тихим, словно она говорила из бункера.
В трубке повисла короткая, настороженная пауза.
— Что… что-то случилось? — тревога в голосе Ирины была неподдельной.
— Да. Но я пока не готова говорить. Просто скажи, он хороший?
— Отличный, — Ирина ответила быстро, без колебаний. — Никита Мельников. Частная практика, знает всё о семейном праве. Вытащил меня из самой жопы, прости за выражение. Очень ему благодарна. Сейчас скину номер.
— Спасибо, Ир. Я потом… всё расскажу.
— Хорошо. Держись, родная. Ты не одна, помни это. Звони в любое время.
Через минуту на экране телефона всплыло сообщение: «Никита Мельников. Семейное право. Развод, раздел». Анна сохранила контакт и, не давая себе опомниться, тут же набрала номер.
Трубку взяли на четвёртом гудке.
— Слушаю вас, — голос был мужским, спокойным, лишённым всякой суеты. Голосом человека, который привык разгребать чужие катастрофы.
— Добрый вечер. Меня зовут Анна Селезнёва. Мне дала ваш номер Ирина Кондратьева. Мне срочно нужна консультация по семейному праву.
— Да, Ирину помню. В чём проблема, Анна? — Тон оставался ровным, но в нём появилась лёгкая, профессиональная сосредоточенность.
— Я… я подозреваю мужа в измене. Сегодня видела его с другой женщиной. Не просто виделась. Он что-то задумал. Готовит для меня какую-то… публичную порку. Мне нужно его опередить. Но я не знаю, как. С юридической точки зрения.
На другом конце провода секунду помолчали, оценивая масштаб.
— Понял вас. Давайте встретимся завтра утром в офисе. Обсудим все варианты и выработаем стратегию защиты ваших прав. Десять утра вам подойдёт?
— Да, — выдохнула Анна.
— Хорошо. Адрес пришлю смс. Приносите паспорт, свидетельство о браке, документы на совместное имущество. Если есть какие-то доказательства неверности — фото, переписка — тоже будет полезно.
— Хорошо. До завтра.
— До завтра, Анна.
Она положила трубку. Первый шаг. Он был сделан. Теперь главное — не сорваться. Не выдать себя. Она должна была сыграть роль идеальной, ничего не подозревающей жены до самого конца. До того момента, когда уже можно будет нанести ответный удар.
Она поднялась с дивана, ноги всё ещё ватные, и побрела в ванную. Включила воду, смыла с лица остатки тщательно нанесённого утром макияжа — той маски, которая должна была порадовать мужа. Посмотрела на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, как полотно, глаза покраснели, но странно — слёз не было. Вместо ожидаемой всепоглощающей тоски, в груди клокотало что-то другое. Холодная, концентрированная ярость. И железная решимость.
Анна вернулась в гостиную, где тишина давила на уши. Взяла телефон. Нужно было сделать всё, как обычно. Каждая деталь в её поведении теперь была частью спектакля, репетицией перед большой войной. Она написала Роману: «Милый, ты скоро будешь?»
Сообщение ушло в синюю пустоту. Ответ пришёл через пару минут, быстрый и лёгкий, будто он ждал этого вопроса. «Задержусь на пару часов. Встреча с партнёром затянулась. Не жди с ужином.»
Она усмехнулась — сухим, беззвучным смешком, от которого сжалось горло. Встреча с партнёром. Да, конечно. Очень деловой партнёр в бежевом плаще. Её пальцы, холодные и послушные, вывели: «Хорошо, целую.» И отправили. Ложь была запущена в эфир, и теперь они оба лгали друг другу, только её ложь была осознанным оружием, а его — просто удобной привычкой.
Остаток вечера она провела, уткнувшись в экран ноутбука, но теперь это была не паническая лихорадка, а методичная работа. Она погрузилась в дебри юридических статей, форумов, консультаций. Узнала про обеспечительные меры — этот магический юридический щит, который можно накинуть на совместное имущество, чтобы муж не успел продать или переписать его, пока суд не решит их судьбу. Эта мысль зажглась в мозгу яркой лампочкой. Если он что-то задумал, то паралич его активов станет для него первой, оглушительной пощёчиной.
Около девяти вечера в прихожей щёлкнул замок. Адреналин ударил в кровь. Анна молниеносно закрыла все вкладки с «разводами» и «разделами», открыла новостной портал с яркими заголовками и замерла с безучастным лицом, уставившись в монитор.
Роман вошёл в гостиную. Он сбросил с себя куртку, бросил её на кресло с тем самым размашистым, бесцеремонным жестом хозяина, который она когда-то любила. На лице его играла усталая, но довольная улыбка. Глаза блестели тем самым особенным блеском, который она теперь с ужасом понимала — блеском от хорошо проведённого времени не на работе.
— Привет, — сказал он, подходя и чмокая её в щёку. Быстро, сухо. Поцелуй-отметка. — Как день прошёл?
— Нормально, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно. — Работа, как обычно. А у тебя командировка?
— Отлично, — он прошёл мимо, направляясь на кухню. — Всё гладко. Контракты подписаны, поставки налажены. Устал, конечно, но оно того стоит.
Он открыл холодильник, достал бутылку воды. Анна наблюдала за ним из гостиной, впиваясь взглядом в его расслабленную спину. Внутри всё клокотало ядовитым, бурлящим гневом. Как? Как можно так легко лгать, глядя ей в глаза? Как можно целовать другую и через пару часов развалиться на своём диване с видом благодетеля?
— Ты ужинал? — спросила она, потому что должна была спросить.
— Да, перекусил в аэропорту. Не хочу ничего тяжёлого. Пойду душ приму и спать.
Он скрылся в ванной. Шум воды стал для неё звуком пытки. Она сидела на диване, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и глядела в одну точку, пытаясь перевести дух. Потом встала и пошла в спальню. Легла, закрыла глаза, изображая усталость. Но сон был невозможен. Под веками мелькали кадры — её фото, его слова, холодные статьи закона. Нужно было продумать каждый шаг. Никаких ошибок.
Он вышел из ванной минут через двадцать, пахнущий её же гелем для душа. Лёг рядом, тяжёлый и безмятежный. Она притворилась спящей. Он не потревожил её, лишь вздохнул и скоро засопел ровным, беззаботным сном. Анна лежала с открытыми глазами в темноте, слушая это дыхание. Тело её сжималось от отвращения к его близости, к теплу, исходящему от него. Но она терпела. Это была её крепость, её последний бастион — видимость нормальности.
Утром она проснулась от первого луча солнца, раньше него. Встала бесшумно, как вор. Оделась в полумраке, собрала в сумку папку с документами: паспорт, свидетельство о браке, выписки по ипотеке, по счетам. Всё, что было осязаемым доказательством их совместной жизни. Роман храпел, повернувшись к стене.
На кухне она оставила записку на привычном месте, под магнитом на холодильнике, нарисовав на лице беззаботную улыбку: «Ушла пораньше, нужно кое-что доделать перед планёркой. Увидимся вечером.» И вышла из дома, щёлкнув замком так тихо, как только могла. Улица встретила её свежим, почти невинным утром. Она сделала глубокий вдох. Театр был оставлен позади. Теперь начиналась реальная работа.
Офис Никиты Мельникова притаился в одном из старинных зданий в центре, недалеко от метро Чистые пруды. Анна приехала за десять минут, но эти минуты показались ей вечностью. Она поднялась по скрипучей лестнице на четвёртый этаж, нашла неприметную дверь с простой табличкой. Внутри пахло старыми книгами, бумагой и кофе. Кабинет был небольшим, уютным в своей деловой строгости: книги в переплётах, аккуратные стопки папок, массивный дубовый стол. За ним сидел мужчина в безупречном костюме, со взглядом настолько проницательным, что Анне на мгновение показалось, он уже прочёл всю её историю на её лице.
— Анна? — поднялся он навстречу.
— Да, здравствуйте.
— Никита Мельников. Присаживайтесь. Кофе, чай?
— Нет, спасибо.
Она опустилась в кожаное кресло, прижимая сумку с документами к коленям, как щит. Никита сел, взял блокнот и дорогую ручку. Его движения были точными, экономичными.
— Итак, — начал он, — расскажите всё с самого начала. Вчера вы упомянули об измене и неких планах супруга.
И Анна выложила всё. Несвязно, сбивчиво, временами голос дрожал, но она говорила. Про сюрприз в аэропорту, который обернулся кошмаром. Про серебристую машину, про подъезд на Таганке. Про их поцелуй, который жёг её сетчатку. И, наконец, про ту фразу — «Вот бы увидеть её рожу» — которую она выдавила из себя шепотом, будто это было ругательство. Никита слушал, не перебивая. Только кивал иногда, делая короткие пометки в блокноте. Его лицо было непроницаемой маской профессионала, и в этом была странная, леденящая надежда.
— Понятно, — произнёс он, когда она умолкла, исчерпав слова. — Ситуация неприятная, но у нас есть время и пространство для манёвра. Первое: доказательства. То, что вы видели и слышали, — это основа. Но суду нужны документы. Фото, видео, переписка. Есть ли у вас доступ к его телефону?
— Нет, — голос Анны прозвучал безнадёжно. — Он всегда с ним. С паролем.
— Что ж, тогда пойдём другим путём, — Никита сказал это так спокойно, будто это была стандартная процедура. Он достал из ящика чистый лист бумаги. — Сейчас я продиктую вам пошаговый план.
Анна замерла, ловя каждое слово.
— Первое: фиксируем то, что уже есть. Вы упомянули фото.
— Да, одно, — она лихорадочно открыла телефон, протянула его. На экране застыли две слившиеся фигуры у подъезда. Со спины. Лиц не разобрать. — Всё произошло слишком быстро.
— Понятно. Тогда зафиксируем устно. Адрес вы запомнили?
— Таганская улица, дом 38, корпус 2.
— Хорошо. Это пойдёт в ваше письменное заявление. Укажите дату, время, все обстоятельства. Ваши собственные показания как свидетельницы имеют юридический вес, особенно в комплексе с другими уликами.
— Имеют? — в её голосе прозвучала слабая надежда.
— Безусловно. Второе: финансы. Общий счёт есть. А другие, частные, ему принадлежащие, вам известны?
— Я… не знаю. Возможно, есть.
— Нужно выяснить. Запросить выписки по всем счетам на его имя. Пока что — проверьте всё, что доступно вам. Банковские приложения, возможно, кредитную историю. Любые подозрительные переводы — сразу фиксируйте. Третье, — он перечислил пункт на бумаге, — имущество. Квартира оформлена как?
— На двоих, — ответила Анна, и в её голосе впервые прозвучала твёрдость. — Общая совместная собственность. Покупали в браке.
— Отлично, — Никита кивнул, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Значит, при разделе она будет поделена пополам.
— Машина оформлена на Романа, — продолжил юрист, глядя в свои заметки. — Но если она приобреталась в браке, что, как я понимаю, так и есть, то она также считается совместным имуществом и подлежит разделу. Будет делиться. Что ещё? Дача, земля, ценные бумаги?
Анна отрицательно покачала головой, ощущая странную горечь: их совместная жизнь, оказывается, умещалась в столь немногое. — Нет. Только квартира и машина.
— Хорошо. Переходим к четвёртому и самому важному сейчас пункту: обеспечительные меры. Если есть обоснованные опасения, что супруг может начать выводить активы или переоформлять имущество, мы подаём в суд ходатайство о наложении ареста. Простыми словами — он не сможет продать или подарить ни квартиру, ни машину до окончания суда.
— Как это сделать? — в голосе Анны прозвучала жадная надежда.
— Я подготовлю все документы. Вам останется только подписать. Но ключевой момент: подавать такое ходатайство имеет смысл одновременно с самим иском о разводе. Иначе мы рискуем его спугнуть, и он успеет что-нибудь изобретательное провернуть.
Иск о разводе. Эти слова прозвучали как приговор, который она сама себе выносила.
— То есть мне нужно… подавать на развод? — переспросила она, чтобы услышать это ещё раз.
— Если вы приняли такое решение, — взгляд Никиты был безоценочным, словно он спрашивал о выборе чая. — Судя по вашему рассказу, перспективы примирения выглядят призрачными.
Анна кивнула, резко, почти с вызовом. Примирение? После той фразы? После той улыбки на его лице, когда он лгал ей в глаза? Нет. Это был мост, сожжённый дотла.
— Я готова, — сказала она твёрдо. — Но есть нюанс. Роман что-то затевает. Я почти уверена, он хочет огласить развод публично, на дне рождения своей матери. В среду. Мне нужно его опередить.
Никита на секунду задумался, постукивая дорогой ручкой по блокноту.
— Понимаю. Тогда действуем по такому сценарию. Вы подаёте иск в понедельник. Я подготовлю всё сегодня, завтра вы подписываете и в понедельник утром относите в суд. Одновременно подадим ходатайство об аресте имущества. Сам факт подачи иска фиксирует вашу позицию. Однако, — он поднял палец, — он узнает об этом не сразу. Суд примет материалы, назначит дату предварительного слушания и направит повестки обеим сторонам. На это уйдёт примерно неделя-две. Но никто не мешает вам сообщить ему о своём решении лично. В любой удобный для вас момент.
В голове Анны щёлкнуло. Идеальная расстановка.
— То есть… я могу подать иск в понедельник, а сказать ему — в среду. Прямо на том самом празднике.
— Именно. Более того, это стратегически выгодно. Вы будете уже юридически защищены, арест на имущество уже будет запрошен, а он окажется в ситуации, когда его громкий спектакль сорвётся из-за того, что занавес уже упал по вашей команде.
В груди у Анны что-то распрямилось. Тяжёлый, холодный ком начал превращаться в острую, отточенную стрелу.
— Хорошо, — сказала она, и это слово прозвучало как клятва. — Давайте сделаем так. Что мне нужно?
— Приходите завтра в это же время. У меня будут готовы исковое заявление, ходатайство об обеспечительных мерах и опись имущества. Вы подписываете. В понедельник — в суд. Также, — он достал из папки ещё одну визитку, — вот контакты нотариуса, Татьяны Зуевой. Она вам понадобится.
— Нотариус? Зачем?
— Если в вашем распоряжении появятся дополнительные доказательства — скриншоты переписки, более чёткие фото, аудиозаписи — их можно и нужно заверить нотариально. Это не доказывает сам факт измены, но официально фиксирует существование этих материалов в определённый момент времени. В суде это лишит вторую сторону возможности заявить, что доказательства сфабрикованы вами позднее.
Мысль была хитрой и изящной. Анна взяла визитку.
— Понятно. Буду иметь в виду.
Она встала, пожала Никите руку. Его рукопожатие было твёрдым и сухим. Выходя из кабинета, она чувствовала под ногами не шаткие доски палубы тонущего корабля, а твёрдую землю. У неё теперь был план. Чёткий, холодный, неумолимый.
Она приехала в офис около полудня, загнав себя в водоворот мелких, не требующих души дел. Нужно было заполнить отчёт, согласовать накладные, ответить на десяток писем. Она делала это механически, отгородившись от реальности толстой стеклянной стеной. Коллеги, занятые своими заботами, ничего не заметили. Она всегда умела держать лицо — это умение, выстраданное за годы, теперь служило ей щитом.
В обеденный перерыв она сбежала в ближайшее кафе, забилась в угол и заказала кофе, который не чувствовала вкуса. Пока варили эспрессо, она достала телефон. Время работать по плану. Проверить финансы.
Она открыла приложение их общего счёта. Цифры смотрели на неё с бесстрастным равнодушием. Баланс — те же двести тысяч, что и вчера. Никаких крупных переводов, никаких подозрительных списаний за последнюю неделю. Но это затишье было обманчивым. Он мог копить где-то ещё. Мог завести отдельный счёт на себя или, что страшнее, уже на неё, на ту самую девушку в бежевом плаще. Анна попыталась мысленно перебрать все ящики и папки дома. Документы на квартиру, машину — они лежали в шкафу, в зелёной папке с надписью «ВАЖНО». Нужно было убедиться, что всё на месте, что ни одна бумажка не исчезла в последнее время. Что он не вытащил что-то, готовя свой «красивый и быстрый» план.
Она допила кофе до гущи, расплатилась и вернулась в офис, в свою клетку нормальности. Оставшийся день пролетел в плодотворном, почти медитативном отупении. Она сознательно заглушала мысль о Романе, о подъезде, о юристе — и это частично работало.
Домой она вернулась к семи. В квартире было тихо и пусто. Утром он написал: «Завален на работе, буду поздно.» Идеально. У неё было время на тихое, тщательное расследование.
Она не стала даже переодеваться. Прошла прямо в спальню, к большому шкафу. Сердце заколотилось, когда её пальцы нащупали гладкую поверхность зелёной папки. Вытащила. Внутри — знакомый порядок: свидетельство о браке с её счастливой, ничего не подозревающей улыбкой четырёхлетней давности; договор купли-продажи квартиры, пахнущий надеждой и долгами; ПТС на его автомобиль; страховки, квитанции. Всё лежало на своих местах. С облегчением, смешанным с разочарованием, ведь найди она пропажу — это стало бы новой уликой, она сфотографировала каждый важный документ, отправляя снимки в отдельный, запароленный альбом в телефоне. Про запас.
Потом она двинулась в его кабинет — небольшую комнатку, которую он называл своим «берлогой». На столе стоял его ноутбук, чёрный, закрытый. Она знала пароль. Он никогда не скрывал его — то ли из доверия, то ли из уверенности, что ей и в голову не придёт проверять. Оба варианта теперь казались одинаково оскорбительными.
Она открыла крышку, ввела пароль. Рабочий стол загрузился — строгий, минималистичный, с иконками только рабочих папок. Она открыла браузер, залезла в историю. Новости, спортивные сайты, рабочие порталы, онлайн-банк. Ничего криминального. Зашла в его почту. Пролистала входящие за последний месяц. Сплошной рабочий поток: отчёты, письма от коллег, уведомления от авиакомпаний, рассылки. Ни одного личного письма. Ни одного намёка на «любовь» или «скучаю». Странно. Слишком чисто.
Она открыла папку «Удалённые». Она была пуста. Очищена. Значит, он не просто аккуратен — он параноидально тщателен. Она попробовала поискать по ключевым словам, которые резали ей сердце: «встреча», «милая», «скучаю». Ноль результатов. Потом отчаялась и вбила «плащ», «Таганка», «аэропорт» — конечно, ничего.
Она переключилась на мессенджеры. Telegram. Рабочие чаты, переписка с друзьями о футболе и рыбалке, их с Анной бытовой чат «Купи хлеба», «Вынеси мусор». Всё. WhatsApp — та же картина. Сухо, буднично, стерильно. Либо он общался с ней через какой-то секретный, зашифрованный канал, о котором Анна не знала, либо он моментально уничтожал все следы, как настоящий шпион.
Она закрыла ноутбук с глухим щелчком. Разочарование, кислое и горькое, подкатило к горлу. Никакого дымящегося пистолета. Никаких писем со словами любви. Только пустота и его страшная, выверенная осторожность. Но отсутствие доказательств — не доказательство отсутствия. Это лишь подтверждало, что её враг умён, расчётлив и готов к войне. А значит, и ей нужно было стать такой же. Холодной. Беспощадной. Не оставляющей следов.
Анна вернулась в гостиную, плюхнулась на диван и уставилась в потолок, пытаясь выдавить из перегретого мозга хоть одну полезную мысль. Никита говорил о судебных запросах выписок — это дело будущего. Сейчас, пока Роман где-то строил козни, ей нужно было готовить свой театр военных действий. И поле боя было уже известно: среда, день рождения его матери. Нужно было разведать обстановку.
Она взяла телефон, нашла в контактах номер сестры Романа, Вероники. Та относилась к ней без восторга свекрови, но хотя бы без открытой неприязни. Звонок был поднят быстро.
— Аня, привет! Как дела? — голос Вероники звучал привычно-деловито.
— Привет, всё нормально. Звоню насчёт среды. Роман говорил, праздник будет в ресторане?
— Да, точно. «Версаль» на Тверской. Столик забронирован. Ты же будешь? Конечно, — ответила Анна, и её голос прозвучал удивительно естественно. — А кто ещё из гостей будет?
— Ну, наши родные. Тётя Люда с семьёй, Оля, друзья родителей — Кузнецовы. Ещё… Рома сказал, что пару человек из коллег позовёт. Не знаю точно, кого.
В груди у Анны что-то ёкнуло, холодное и тяжёлое. «Кого-то из коллег». Это была она. Та самая. Значит, догадка верна — он действительно собирал зрителей на свой спектакль.
— Понятно. А ведущий будет?
— Да, Рома кого-то нашел. Говорит, классный, конкурсы проводит. Чтобы не скучно было.
— Как зовут, не помнишь?
— Игорь, кажется. Игорь Белкин. Рома хвалил, говорит, профессионал, на корпоративах работает.
— Спасибо, Вероника.
— Не за что. Увидимся в среду!
Анна положила трубку, и её пальцы уже летали по экрану, занося имя в заметки: «Игорь Белкин. Ведущий. Ключевая фигура.» Теперь нужно было найти его и взять под контроль. Он был тем, кто держал микрофон. Тот, кто даёт слово.
Она полезла в интернет. Вариантов Игоря Белкина оказалось несколько. Она начала звонить. Первый был свадебным тамадой, второй — детским аниматором. Третий, наконец, оказался тем самым.
— Слушаю вас, — голос в трубке был подчёркнуто бодрым, с той самой «ведущей» энергетикой, которая уже начала действовать Анне на нервы.
— Добрый день. Меня зовут Анна Селезнёва. Вы ведёте день рождения Елены Сергеевны Селезнёвой в среду?
— Да, совершенно верно. А вы… из семьи именинницы?
— Я жена её сына, Романа. Хотела согласовать с вами один важный момент.
— Слушаю внимательно.
— Я подготовила для свекрови особое, очень личное поздравление. Для меня принципиально важно сказать его первой. В самом начале вечера. Можно ли это как-то предусмотреть в сценарии?
На другом конце провода на секунду воцарилась пауза, заполненная лёгким шелестом бумаг.
— Ну, обычно сценарий строится иначе: общее приветствие, потом тосты от близких по старшинству или… Но если это действительно важно, — в его голосе появились нотки деловой гибкости, — я могу внести коррективы. Сделать вас первой после моего вступительного слова. В чём будет суть вашего выступления, если не секрет? Чтобы я понимал контекст.
— Это… семейное. Очень личное и важное, — сказала Анна, делая голос чуть дрожащим, вкладывая в него всю необходимую эмоциональность. — Я бы не хотела раскрывать детали.
— Понял, понял, — поспешно ответил ведущий, очевидно, не желая лезть в семейные дрязги. — Хорошо, договорились. После моего открытия — сразу слово вам. Вас устроит?
— Да. Искренне благодарю.
— Не за что. До встречи в среду.
Анна положила трубку. В груди, вместо облегчения, забилось что-то другое — азарт, смешанный с леденящим страхом. Ещё один рубеж взят. Теперь микрофон в начале вечера будет принадлежать ей. Он не успеет вклиниться, не успеет произнести свою подготовленную речь, не успеет устроить свой цирк.
Она встала, прошла на кухню, налила стакан воды и медленно, маленькими глотками стала пить, глядя в окно. За ним кипела обычная жизнь: спешили люди, ехали машины, светило майское солнце. А её мир, тот, что строился четыре года, лежал в руинах, погребённый под обломками доверия. Но она стояла у окна, сжимая прохладный стакан. Она не собиралась закапываться в этих развалинах вместе с ним. Она собиралась разобрать их по кирпичику, чтобы построить что-то новое. И первым камнем в фундаменте этого нового будет её слово, произнесённое в среду, на глазах у всех.
Вечером Роман вернулся около восьми. Он вошёл в квартиру с тем же лёгким, самоуверенным сиянием, которое теперь вызывало у Анны физическую тошноту. Усталость в его глазах была декоративной, а вот удовлетворение — глубоким и настоящим. Она встретила его на кухне, у плиты, где готовила ужин — механическое действие, чтобы занять руки.
— Привет, — бросила она через плечо, вложив в это слово ровно ноль эмоций.
— Привет. Что там? — он подошёл, заглянул в кастрюлю. — Рагу? Будешь?
— Да, конечно. Я голодный.
Они сели ужинать. Разговор тек по накатанной колее: работа, планы на выходные (вымышленные с её стороны), погода. Роман с аппетитом рассказывал о каком-то новом проекте, о перспективных партнёрах. Анна слушала вполуха, кивая в нужных местах, издавая одобрительные звуки. Внутри у неё бушевал ад, но лицо оставалось маской спокойного внимания. Она была актрисой, играющей в последней сцене своей прежней жизни.
— Кстати, в среду день рождения мамы, — произнёс он небрежно, отпивая чай. — Ты помнишь?
— Да, конечно, — Анна даже улыбнулась. — Вероника говорила. «Версаль», верно?
— Да, будет много народу, весело. Я, кстати, пару коллег пригласил. Надеюсь, ты не против?
Сердце у Анны ёкнуло, но голос не дрогнул.
— Нет, конечно. Кого именно?
— Да так, ребята из питерского филиала. Как раз в Москве будут. Решил позвать. Мама не против.
«Ребята из питерского филиала». Ложь. Такая гладкая, такая естественная. Он пригласил её. Ту самую. И собирался устроить представление. Но сценарий уже был переписан.
— Хорошо, я буду готова, — сказала Анна, вставая и начиная собирать со стола посуду. Её голос звучал как эхо из другого мира.
Остаток выходных прошёл в лихорадочной, но строго выверенной подготовке. В субботу она снова встретилась с Никитой Мельниковым. В его кабинете пахло кофе и властью. Она подписала стопку бумаг: иск о расторжении брака, ходатайство об обеспечительных мерах, подробную опись всего, что они когда-то называли «нашим». Каждая подпись была маленьким гвоздём в крышку гроба их брака.
— В понедельник утром вы подаёте это в суд, — инструктировал Никита. — Получаете отметку о принятии. С этого момента вы находитесь под юридической защитой. Любые попытки супруга что-либо сделать с имуществом будут незаконными. Арест всё заблокирует.
— А когда он узнает? — спросила Анна, глядя на свои подписи.
— Официально — когда суд направит ему повестку. Через неделю-две. Но вы можете сообщить лично. В любой момент.
— Я скажу ему в среду. На дне рождения его матери.
Никита поднял брови, но в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения.
— Вы уверены? Это будет публично.
— Он сам выбрал площадку, — голос Анны был холоден, как сталь. — Он хотел публичного унижения для меня. Пусть получит ответ в той же валюте. Тем более, его мать меня терпеть не может. Это станет моим подарком ей.
— Ваше право. Главное — никаких эмоций. Только факты. Никаких истерик, оскорблений. Спокойствие и уверенность.
— Я понимаю.
В понедельник утром, пока Роман ещё спал, Анна уже стояла у дверей суда. Она подала документы. Секретарь, не глядя, поставила штампик. Щёлк-щёлк. Всё. Это было сделано. Она вышла на улицу, и майское солнце ударило её в лицо. Она сделала глубокий вдох. Не облегчения — нет. Но первого, страшного шага. Теперь путь назад был отрезан официально.
Два дня до среды тянулись мучительно, как густой, тяжёлый сироп. Анна ходила на работу, делала вид, что мир не рухнул. Роман вёл свою обычную двойную жизнь: уходил утром, возвращался вечером, иногда «задерживался». Они существовали в квартире как два привидения, почти не пересекаясь. Анна не могла заставить себя притронуться к нему, даже случайно. Но и открытую враждебность она не проявляла — лишь лёгкую, объяснимую усталость, отстранённость. Он, поглощённый своими планами, казалось, даже не заметил. И в этой его слепоте была её главная, временная победа.
Наконец наступила среда. День, который висел над ней тяжёлым, отравленным плодом. Анна оделась с особой тщательностью, как на казнь или на коронацию — чёрное платье-футляр, идеально сидевшее по фигуре, туфли на каблуке, который давал ей нужные сантиметры уверенности. Макияж — лёгкий, но безупречный, броня из тонального крема и туши. Роман тоже надел свой лучший костюм, выглядел представительно и… счастливо. В его глазах плескалось предвкушение какого-то своего триумфа.
Они взяли такси. Молчали всю дорогу, глядя в разные окна. «Версаль» встретил их показной роскошью: хрустальные люстры, белоснежные скатерти, приглушённые звуки фоновой музыки. Воздух был густ от запахов дорогой еды и притворства.
Елена Сергеевна, именинница, уже восседала в центре зала, принимая поздравления с видом монархини. Вероника, увидев Анну, бросилась её обнимать — жест скорее привычный, чем тёплый.
— Аня, как хорошо, что ты пришла! Прекрасно выглядишь!
— Спасибо, Вероника, ты тоже.
Анна подошла к свекрови, протянула букет роз и аккуратно завёрнутый подарок — шёлковый палантин, выбранный ещё в ту прошлую жизнь, неделю назад.
— Елена Сергеевна, с днём рождения. Желаю вам здоровья и радости.
Та кивнула сухо, едва взглянув, и отложила подарок в сторону, на подоконник, куда уже сваливалась груда других свёртков. Жест был настолько красноречивым, что у Анны даже не дрогнула бровь.
Гости прибывали. Знакомые лица родни: тётя Людмила с вечно недовольным лицом, дядя Саша, уже поддатенький, племянница Оля, с интересом оглядывающая зал. Все рассаживались за длинным, ломящимся от яств столом. Роман устроился рядом с Анной, щедро раздавая улыбки и шутки, играя роль идеального сына и мужа. Он был в своей стихии.
Анна же методично сканировала пространство. И нашла её. У входа, чуть в стороне, стояла та самая девушка. В светлом, нежном платье, с тем самым высоким хвостом. Она выглядела красивой, молодой и слегка потерянной. Роман заметил её, мельком кивнул — быстрый, почти невидимый знак понимания. Девушка кивнула в ответ и скользнула к дальнему концу стола, к «ребятам из питерского филиала». Наглость была чудовищной, ошеломляющей. Анна сжала кулаки под белой скатертью так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не дрогнуть лицу.
И тогда в зал вошёл он — Игорь Белкин, в ярком, слегка пошловатом пиджаке, с микрофоном в руке. Он сыпал шуточками, поднимал настроение, и гости послушно хихикали. Потом он взял паузу, сделал серьёзное лицо.
— Дорогие друзья, мы собрались здесь по прекрасному поводу! Но прежде чем мы погрузимся в океан тостов и веселья, у меня в программе небольшой, но очень тёплый сюрприз. Слово просит человек, который подготовил для именинницы особое, личное поздравление. Анна, выходите к нам, пожалуйста!
В зале повернулись головы. На лицах — вежливое любопытство. Роман обернулся к ней, и в его глазах мелькнуло неподдельное, ошеломлённое удивление. Он ничего не знал. Он не контролировал этот момент.
Анна встала. Колени не дрожали. Она взяла свой бокал с водой (вино она сегодня не пила) и вышла на небольшую площадку в центре зала. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание она держала ровным, глубоким. Она взяла микрофон из рук ведущего.
— Спасибо, Игорь. Дорогая Елена Сергеевна, уважаемые гости, — её голос прозвучал чисто, без дрожи, разносясь по внезапно притихшему залу. — Я хочу сказать несколько слов. Они касаются не только нашей именинницы, но, к сожалению, всех, кто здесь собрался.
Она встретилась взглядом с Романом. Он сидел, застыв, с непонятной гримасой на лице — между улыбкой и гримасой.
— Я приняла решение, — продолжила Анна, и каждое слово падало, как отчеканенная монета. — И сегодня, в этот праздничный день, хочу объявить, что подала на развод с Романом.
Тишина. Такая густая и полная, что в ней зазвенело в ушах. Ни звона бокалов, ни шёпота, ни даже дыхания. Все лица превратились в маски изумления.
Елена Сергеевна побледнела, как полотно, её рука непроизвольно схватилась за салфетку. А Роман… Роман медленно поднялся со стула. Весь его лощёный, самодовольный образ треснул по швам. Лицо исказилось. В глазах бушевала дикая смесь: шок, ярость, паника и полное, абсолютное непонимание. Как так? Как она посмела? Как она узнала? Как она ОСМЕЛИЛАСЬ?
— Что… что ты несешь? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его шёпот в мёртвой тишине прозвучал как крик.
Анна посмотрела на него спокойно. Это был не взгляд жены, а взгляд обвинителя. Внутри у неё всё дрожало, как струна, готовая лопнуть, но она заставила каждую мышцу лица оставаться неподвижной. Сейчас нельзя было дать ни малейшей слабины. Ни одной слезинки. Ни одной дрожи.
— Я говорю правду, — её голос прозвучал ровно и громко, чтобы слышали все. — В понедельник я подала исковое заявление о расторжении брака в суд. Документы приняты. Это официальный факт.
— Ты сошла с ума, — прошипел Роман, делая шаг вперёд. Но он замер, ослеплённый десятками пар глаз, впившихся в него. — Какой развод? О чём ты вообще несёшь?!
Анна сделала глубокий, тихий вдох. Момент истины. Она собиралась выложить всё на этот позолоченный, ломящийся от яств стол, как отвратительное, но необходимое блюдо.
— Я знаю о твоей двойной жизни, Роман. Я знаю про ту девушку, — она медленно, как прицеливаясь, повернула голову и указала взглядом на дальний конец стола. — Которая сидит вот там.
В зале, как по команде, все головы повернулись в одном направлении. Та самая девушка в светлом платье, казалось, хотела провалиться сквозь пол. Она побледнела до цвета скатерти, сделала неуклюжую попытку встать, но её ноги не слушались.
— Я видела их вместе в пятницу, — Анна продолжила, уже обращаясь ко всему залу. Её голос звучал чётко, без истерики, и от этого каждое слово било ещё сильнее. — Хотела сделать сюрприз мужу, встретить его в аэропорту. Но сюрприз получила я. Я увидела, как он обнимал её, целовал. Я проследила за ними и услышала фразу, которую мой муж сказал своей любовнице: «Пока она на работе, мы всё успеем. Вот бы увидеть её рожу, когда она всё узнает».
В зале прокатился шоковый шёпот, чей-то подавленный вскрик, звук упавшей ложки. Елена Сергеевна смотрела на сына не с гневом, а с каким-то животным ужасом и полным недоумением.
— Рома… — выдохнула она дрожащим голосом. — Это… правда?
Роман стоял, сжав кулаки до белизны в костяшках. Его лицо из алого стало багровым, на лбу и висках выступили капельки пота. Он был пойман. Он, который выстраивал всё как режиссёр, который готовился к своему звёздному часу, оказался вышвырнут на сцену как жалкий статист, без реплики и без понимания, что происходит.
— Это всё неправда! — выкрикнул он отчаянно, обращаясь к гостям, пытаясь перехватить инициативу. — Она придумывает! Она просто параноик! Я никогда не изменял ей!
— Неправда? — Анна произнесла это слово тихо, но так, что оно перекрыло его крик. Она достала из сумочки телефон, движения её были медленными и театральными. — У меня есть точные данные. Пятница, 17 мая. Аэропорт Домодедово, рейс из Петербурга, прилёт в 14:30. Ты встретился с ней в зоне прилёта. Потом вы поехали на её машине по адресу: Таганская улица, дом 38, корпус 2. Я слышала твои слова у подъезда. Всё записала. И сфотографировала.
Она подняла телефон, показывая экран. На нём было то самое, нечёткое, но узнаваемое фото двух обнявшихся фигур у подъезда. Роман увидел его. Его лицо посерело, рот приоткрылся, но не издал ни звука. В его глазах мелькнуло паническое, животное осознание: ловушка захлопнулась. И он внутри.
Анна опустила руку с телефоном и снова обратилась к залу, который замер в гробовом молчании.
— Я знаю, что Роман готовил свой сюрприз. Он планировал объявить о нашем разводе именно сегодня, здесь. Зная, как ко мне относится его мать, он хотел сделать ей такой «подарок». Он хотел унизить меня публично, на своих условиях, чтобы я выглядела жалкой и виноватой. Но сюрприз получился другим. Потому что я подала на развод первой. Я защитила свои права. И я не собираюсь молчать.
Роман яростно посмотрел на неё — взгляд был полон чистой, неразбавленной ненависти. Потом его глаза метнулись в тот угол, где сидела девушка. Та, словно получив сигнал, вскочила, сгребла сумку и, не глядя ни на кого, бросилась к выходу, спотыкаясь на высоких каблуках. Роман рванулся за ней.
— Подожди! — его крик прозвучал в гробовой тишине зала, но она уже вылетела в дверь. Он последовал за ней. Дверь захлопнулась с резким, подчеркивающим финал стуком.
В зале воцарилось абсолютное ошеломление. Гости сидели, словно парализованные, не зная, куда деть глаза. Некоторые смотрели в тарелки, другие — на Анну с смесью ужаса и невольного любопытства. Елена Сергеевна застыла в своём кресле именинницы, лицо её было пепельно-серым. Тётя Людмила, нарушая молчание, подошла и обняла её за плечи, но та даже не пошевелилась.
Потом свекровь медленно подняла на Анну глаза. В них не было привычной холодности — только растерянность и что-то вроде стыда.
— Аня… — прошептала она так тихо, что та едва расслышала. — Я не знала. Клянусь, я ничего не знала. Да, я… я тебя недолюбливала. Но я не была в курсе этого… этого спектакля. Я бы никогда не позволила вынести семейные дела на такое… посмешище.
Анна смотрела на неё. И вдруг поняла, что не испытывает ни злорадства, ни даже гнева к этой женщине. Только жалость.
— Я верю вам, — ответила она мягко. — Я не хотела портить ваш праздник. Но у меня не было выбора. Он планировал сделать это сегодня. Я просто опередила его.
Елена Сергеевна кивнула, словно её шею сдавили тисками.
— Я… я не знаю, что сказать.
— Это не ваша вина, — сказала Анна, и в её голосе прозвучала усталая, но твёрдая убеждённость. — Каждый человек делает свой выбор сам.
Ведущий, Игорь Белкин, стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу, с микрофоном в руке, как с обезвреженной гранатой. Он подошёл к Анне, понизив голос до конспиративного шёпота:
— Мне… э-э-э… продолжать программу?
Анна посмотрела на свекровь, на её сломанную позу.
— Продолжайте, — сказала она чётко. — Праздник должен состояться. Елена Сергеевна заслуживает хорошего вечера.
Игорь облегчённо кивнул и, собрав остатки профессионального энтузиазма, взял микрофон.
— Дорогие друзья, — начал он, и его голос звучал уже без привычной бодрости. — Жизнь, она… полна неожиданностей. Но мы собрались здесь, чтобы поздравить нашу замечательную именинницу! Давайте не будем терять праздничного настроения! Поднимем же бокалы за Елену Сергеевну!
Гости нехотя, медленно подняли бокалы. Атмосфера была тягучей, как смола, но постепенно тихие разговоры возобновились — шёпотом, с украдкой взглядами на дверь.
Анна села на своё место. Её руки, спрятанные под столом, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она допила воду из бокала, чувствуя, как холодная жидкость стекает по пересохшему горлу. Главное было сделано. Теперь всё вышло наружу.
Минут через десять дверь снова открылась. Вошёл Роман. Один. Без своей спутницы. Лицо его было тёмным от ярости, губы сжаты в тонкую белую нитку. Он прошёл сквозь зал, не обращая внимания на шепотки, и остановился прямо перед Анной.
— Ты всё испортила, — прошипел он так тихо, что услышала только она. В его голосе кипела злоба. — Ты разрушила всё.
— Это ты разрушил, — парировала Анна с ледяным спокойствием. — Ты изменял. Ты планировал публичное унижение. Ты получил то, что заслужил.
— Ты параноик! — голос его сорвался на повышенные тона, и несколько человек обернулись. — Она просто коллега! Ты всё выдумала!
— Коллеги не целуются так, как вы целовались, — её голос по-прежнему был ровным и громким, на грани слышимости для окружающих. — И не планируют унижать чужих жён.
Роман побагровел, сжимая и разжимая кулаки. Он видел, как на них смотрят. Любое резкое движение сейчас обернётся против него.
— Мы поговорим дома, — выдавил он сквозь зубы.
— Нет, — отрезала Анна. — Мы больше не будем говорить наедине. Все дальнейшие разговоры — только через юристов. Иск подан. Все имущественные вопросы будет решать суд. Хочешь что-то сказать — обращайся к моему адвокату. Его контакты я тебе пришлю.
Роман застыл с открытым ртом, но ему не дали ответить. К нему подошла его мать. Елена Сергеевна поднялась из-за стола, выпрямилась во весь свой невысокий рост. Её лицо было строгим и страдальческим одновременно.
— Рома, — произнесла она чётко. — Это правда? Ты изменял Ане?
Роман отвернулся, избегая её взгляда.
— Ответь мне, — потребовала она, и в её голосе зазвучала сталь, которую Анна никогда раньше не слышала.
— Мама, это… всё сложно, — начал он увёртливо.
— Не увиливай! Да или нет?
Роман замолчал. Он стоял, опустив голову, не в силах вымолвить ни слова. Это молчание повисло в воздухе гуще любого признания. Оно было красноречивее тысячи оправданий. В нём был весь его крах.
Елена Сергеевна медленно покачала головой, и в этом движении была вся горечь материнского разочарования, которое перевешивало даже стыд. Лицо её состарилось на глазах.
— Я так стыжусь за тебя, — выдохнула она так тихо, что слова едва долетели до сына. — Ты мог развестись честно. Ты солгал всем. И главное… ты планировал устроить этот цирк на моём празднике. Использовать мой день, чтобы ударить по человеку.
— Мама, ты не понимаешь… — начал Роман, но голос его сник.
— Я всё прекрасно понимаю, — перебила она, и в её голосе прозвучала железная, не допускающая возражений решимость. — Уходи.
— Что?
— Уходи. Это мой день рождения. И я не хочу, чтобы ты портил его ещё больше.
Роман стоял, ошеломлённый. Его рот был приоткрыт, а в глазах плескалось неподдельное изумление. Он явно рассчитывал на всё — на её гнев, на осуждение Анны, но не на это. Не на то, что его собственная мать выгонит его, встав на сторону той, кого он собирался унизить. Он обвёл взглядом стол, ища поддержки, но все гости избегали его взгляда, отворачивались, делали вид, что увлечены беседой с соседом. В этом всеобщем молчаливом отчуждении он увидел свой полный, оглушительный крах.
— Хорошо, — сквозь зубы процедил он наконец, и в этом слове была вся его злоба и бессилие. — Я уйду. Но это ещё не конец.
Он развернулся и, не глядя ни на кого, крупными шагами направился к выходу. Дверь за ним захлопнулась с резким, финальным звуком.
Анна почувствовала, как гигантская, невидимая глыба, давившая ей на плечи всё это время, внезапно сдвинулась и рассыпалась в прах. Всё кончено. Самый страшный этап позади. Она сделала то, что должна была сделать. Роман больше не держал нити. Он их порвал, а она просто показала всем обрывки.
Елена Сергеевна, тяжело опираясь на стол, снова подошла к ней.
— Прости меня, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я тебя недолюбливала. Но ни одна женщина не заслуживает такого предательства и такого… расчёта.
— Вы ни в чём не виноваты, — ответила Анна, и её слова прозвучали искренне. — Люди просто иногда выбирают не ту дорогу.
— Спасибо тебе. За то, что была с ним все эти годы. За то, что терпела даже мои… выходки. Ты заслуживаешь лучшего.
Анна кивнула, чувствуя, как в горле застревает горячий, неудержимый ком. Но она не позволила себе расплакаться. Не здесь. Не сейчас. Слёзы будут позже, наедине с собой.
Праздник, хоть и покалеченный, продолжился. Игорь Белкин, мобилизовав всю свою профессиональную выучку, старался разрядить обстановку, заводил конкурсы, шутил. Постепенно, сквозь напряжение, начал пробиваться обычный гул застолья, сдержанный смех, звон бокалов. Анна осталась за столом. К ней подходили родственники — не все, но многие. Их слова были разными: от неловкого «держись» до искреннего восхищения.
Тётя Людмила, та самая, что обычно бросала колкие замечания, теперь обняла её за плечи грубоватым, но тёплым жестом.
— Держись, девочка. Молодец, что не стерпела. Мужики иногда скотиной становятся, но это не значит, что мы должны в этом дерьме жить.
Племянница Оля, глаза которой горели от возмущения и невольного восторга, придвинулась поближе.
— Анна, ты такая сильная. Я бы на твоём месте ревела в три ручья или орала как сумасшедшая.
— Я чуть не заорала, — призналась Анна с кривой, усталой усмешкой. — Но истерика — это как раз то, чего он ждал. Я не дала ему этого удовольствия.
— Ты его переиграла, — с восторгом прошептала Оля.
Анна улыбнулась — по-настоящему, впервые за много дней. Да. Она его переиграла. Он, уверенный в своей власти, в своём сценарии, оказался разоблачённым и изгнанным со своей же сцены.
Вечер клонился к завершению. Гости начали прощаться, расходиться. Вероника подсела к Анне, положив руку ей на локоть.
— Аня, куда ты? Домой?
— Да, наверное…
— Может, не стоит? Он же там будет.
Анна вздохнула. Она не боялась его физически, но мысль о новой схватке, об унизительных объяснениях в четырёх стенах вызывала тошнотворную усталость.
— Возможно, ты права.
— Поезжай ко мне. У меня свободная комната. Переночуешь, остынешь, а завтра с ясной головой решишь, что делать дальше.
Анна посмотрела на Веронику, увидела в её глазах не просто вежливую жалость, а настоящее участие. Это предложение было соломинкой, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть окончательно.
— Спасибо, — сказала она тихо, и голос её наконец дрогнул. — Я приму твоё предложение.
Они вышли из ресторана в прохладный вечерний воздух. Вероника молча вызвала такси, и они поехали к ней. Квартира оказалась небольшой, но очень тёплой и обжитой, полной книг и мягкого света. Сестра Романа, без лишних слов, провела Анну в небольшую гостевую комнату, дала свежее бельё, пушистое полотенце.
— Отдыхай. Если что — я рядом.
— Спасибо тебе. За всё.
Оставшись одна, Анна наконец позволила плечам опуститься. Она села на край кровати, с трудом стянула туфли на высоких каблуках — оружие сегодняшнего дня — и принялась растирать затекшие, ноющие ступни. Потом достала телефон. Экран светился в тишине: несколько пропущенных вызовов от Романа и три сообщения.
Первое: «Ты сошла с ума.»
Второе: «Мы должны поговорить.»
Третье, уже отчаянное и злое: «Я не дам тебе просто так всё разрушить.»
Анна вздохнула, коротко и резко. Ни страха, ни сомнений — только усталое раздражение. Она сказала, что все разговоры — через юриста. И слово своё сдержит. Она открыла контакты, нашла номер Никиты Мельникова и набрала сообщение, пальцы чётко отстукивали буквы: «Добрый вечер, Никита. Сегодня я публично сообщила мужу о разводе. Он в ярости, угрожает, что не даст довести дело до конца. Будьте готовы к противодействию. Также прошу разрешения передать ему ваши контакты для дальнейшего общения.»
Ответ пришёл быстро, как и всё у этого человека.
«Добрый вечер, Анна. Всё понял. Такая реакция типична. Главное — не идти на контакт и не поддаваться на провокации. Передайте ему мои данные (номер и почта ниже) и прекратите любое общение. Завтра утром встретимся, обсудим стратегию.»
Анна сохранила сообщение, скопировала контакты и переслала их Роману, добавив сухо: «Все вопросы через юриста. Контакты выше. Со мной больше не связывайся.» И затем, не раздумывая, заблокировала его номер во всех мессенджерах и соцсетях. Чувство было странным — будто она выдернула из своего тела жалобно жужжащий, отравленный шип. Пусть теперь его ярость ищет выход в пустоту или утыкается в холодную профессиональную стену адвоката.
Она повалилась на кровать, не раздеваясь. Усталость накрыла её тяжелой, тёплой волной. День был выжженным полем, по которому она прошла огнём. Эмоции, сжатые в плотный комок где-то под рёбрами, теперь начали потихоньку рассасываться, оставляя после себя пустоту и странное, горькое облегчение. Самое страшное — встреча лицом к лицу с его ложью и разоблачение её перед всеми — было позади. Теперь оставалось лишь довести до конца юридическую механику развала её прежней жизни. Анна уснула тяжёлым сном.
Утром она проснулась с неожиданно ясной головой. Позавтракала с Вероникой за тихим кухонным столом, снова поблагодарила её — уже не за приют, а за тихую, ненавязчивую поддержку. Потом отправилась на встречу с Никитой.
Юрист встретил её в своём кабинете, выслушал краткий отчёт о вчерашнем вечере. На его обычно непроницаемом лице мелькнуло нечто вроде одобрения.
— Вы действовали абсолютно правильно, — заключил он. — Публичное заявление лишило его контроля над нарративом. Правда теперь принадлежит вам, и перевернуть ситуацию ему будет практически невозможно.
— А что дальше? — спросила Анна, чувствуя, как возвращается та самая, нужная ей собранность.
— Дальше — ждём реакции суда. Через одну-две недели придёт повестка с датой первого слушания. Копию получит и он. У него есть выбор: согласиться на развод, и тогда всё пройдёт относительно быстро. Или начать сопротивляться — требовать примирения, затягивать процесс, оспаривать раздел. Если выберет второй путь, дело может растянуться на месяцы. Но раздел имущества будет идти параллельно. Обеспечительные меры, которые мы запросили, уже действуют. Он не сможет продать или переоформить ни квартиру, ни машину. Если попытается вывести деньги — мы это увидим по выпискам и докажем в суде сокрытие активов.
— Я готова ждать, — твёрдо сказала Анна.
— Хорошо. И ещё один момент. Будьте готовы к тому, что давление теперь может прийти с другой стороны. Через общих знакомых, родственников. Он может пытаться манипулировать, давить на жалость, на чувство вины. Ваша позиция должна быть железной: все разговоры — только через меня. Не поддавайтесь.
Анна вышла из офиса юриста, и солнечный свет, ударивший ей в лицо, показался не просто светом, а символом. Чувство уверенности, тяжёлое и твёрдое, как слиток, лежало в её груди. Она знала — впереди долгая, изматывающая битва. Роман не сдастся просто так. Он будет кусаться, выть от ярости, пытаться перетянуть одеяло. Но она была готова. Она не была жертвой, которую он задумал. Она стала противником. И она собиралась выиграть.
Прошло три месяца. Три месяца, которые стали отдельной, мучительной эпохой. Судебные заседания с их казённым холодом, бесконечные переговоры через адвокатов, тонны бумаг, где их общая жизнь была разобрана на пункты и подпункты. Роман, как и предсказывал Никита, сопротивлялся отчаянно. Он требовал примирения, кричал о паранойе, нанял своего цепкого юриста, который пытался доказать, что вклад Романа в «семейное благополучие» весомее, а значит, и делить надо не поровну. Но всё было тщетно.
Суд, рассмотрев доказательства — её чёткие, выверенные показания, фото, записанный ею адрес, показания ведущего о договорённости на «сюрприз» — встал на её сторону. Роман не смог опровергнуть факты. Более того, вскрылась новая, отвратительная деталь: выяснилось, что последние полгода он действительно планомерно выводил деньги на отдельный, потайной счёт. Он готовился к разводу заранее, планируя оставить её с носом. Но обеспечительные меры, которые они с Никитой наложили молниеносно, сработали как ловушка. Часть этих денег удалось вернуть в общую котёл.
Роман пытался давить иначе — через общих знакомых. Звонил друзьям, выливая свою версию, где он — жертва холодной, расчётливой истерички. Но правда, как ржавчина, разъедала его историю. Особенно после того, как поползли слухи о тайном счёте. Люди отворачивались. Он приходил к ней на работу дважды. Первый раз — с пустыми глазами и словами «давай всё забудем». Второй — с искажённым от злобы лицом, угрожая «забрать всё через суд». Оба раза Анна, не повышая голоса, вызывала охрану и указывала на дверь. Она держала линию. Никаких личных разговоров. Только холодный, бескомпромиссный язык закона.
И закон вынес свой вердикт. Развод состоялся. Имущество разделили поровну. Квартиру, этот памятник их былой общей мечте, продали, деньги поделили. Машину тоже. Анна получила на счёт свою долю — круглую, тяжёлую сумму, которая пахла не свободой, а оплатой за четыре года жизни и несколько месяцев адской борьбы. Она съехала в небольшую съёмную квартиру в тихом районе, недалеко от работы. Пространство было нейтральным, чистым, и в этом была своя прелесть.
Любовница — ту самую девушку, как выяснилось, звали Кирой — исчезла из жизни Романа практически сразу после того позорного вечера. Оказалось, он и её водил за нос, рассказывая о «бывшей», с которой вот-вот разведётся, но пока «никак не поделит имущество». Когда Кира, красная от стыда, выбежала из ресторана и позже узнала всю подноготную, она просто испарилась, заблокировав Романа повсюду. Ей не хотелось быть пешкой в этой грязной игре.
Роман остался один. Жена, любовница, уважение семьи, друзья — всё ушло, как вода в песок. Мать, Елена Сергеевна, начала звонить ему лишь спустя месяцы, и их разговоры были краткими и натянутыми. Она же несколько раз звонила Анне, чтобы извиниться ещё раз, и Анна принимала эти извинения, но держала дистанцию. Эти люди остались в прошлом.
А Анна вернула себе контроль. Неожиданно, но закономерно, через месяц после окончательной победы в суде, на работе ей предложили повышение — должность старшего менеджера с серьёзной прибавкой. Она приняла, не раздумывая. Погрузилась в новые проекты, в строительство карьеры, которая теперь была только её. Она записалась в спортзал. Вечерами, когда раньше тушила свет, ожидая его шагов, она теперь слушала ритмичную музыку и чувствовала, как крепнут мышцы, а вместе с ними — уверенность. Стала встречаться с подругами, которых забросила в угоду его планам. Жизнь, которую он пытался украсть, начала наполняться новыми, яркими и — что главное — настоящими красками.
Иногда, в редкие мгновения тишины, перед ней всплывало лицо Романа в полумраке подъезда и его шёпот: «Вот бы увидеть её рожу…» Он хотел сломить её, оставить униженной, нищей и раздавленной. Но получил обратное.
Анна не сломалась. Она переиграла его в его же грязной игре. Она вернула себе достоинство, заплатив за него высокой ценой, но доказав себе и всем вокруг, что не станет жертвой чужих расчётов и манипуляций. Она поняла нечто главное, простое и горькое, как целебная трава: счастье не живёт в ком-то другом. Оно рождается внутри — из уважения к себе, из умения выстроить непробиваемые границы, из готовности, стиснув зубы, бороться за свою правду, как бы больно ни было.