Дверь в поликлинику захлопывается с таким гулом, будто это портал в другой мир. Оттуда, из-за стекла, на улицу смотрела она, Марина. Тридцать семь лет. В руках мятый бланк направления, а в глазах не страх, даже не отчаяние. Обречённость. Та самая, леденящая пустота, которая появляется, когда человек не в состгянии принять новую реальность. Она стояла так пять минут, не двигаясь, а потом просто пошла домой. Это было три года назад. А сегодня она снова здесь. Только теперь ее ведут под руки.
Тогда, в тот первый раз, опухоль была маленькой-маленькой. Случайная находка на УЗИ, плановый осмотр. Врач, молодая, бодрая женщина говорила четко и без заминок: «Марина, это лечится. Сейчас все делается быстро, шансы отличные. Надо начинать немедленно». Но Марина только мотала головой. «Нет, вы не понимаете. Я не могу. У меня сын в пятом классе, важный проект на работе, ипотека… Я не могу сейчас болеть. Не могу».
Она говорила это так, будто болезнь — это каприз, от которого можно отказаться. Как от неудобной встречи. Она и правда в это верила. Верила в силу мысли, в зеленый чай с имбирем, в обещания какого-то гуру из интернета, который клялся, что «рак — это грибок». Она заглушала тихий голос разума громкими лозунгами о «заговоре фармкомпаний». А маленькая, никому не видимая опухоль тем временем жила своей жизнью. И стремительно росла.
Все изменил запах. Да, запах. Сладковатый, неприятный, исходящий от нее самой. Запах разложения. Он пропитал одежду, постель. И боль. Не та, короткая, острая, которую можно перетерпеть, а тупая, разъедающая, постоянная - днем и ночью, будто внутри завелся ржавый механизм, который медленно перемалывает кости и плоть. Сын как-то спросил: «Мама, от тебя невкусно пахнет. Ты что, не моешься?» Этот детский, бесхитростный вопрос стал последней каплей.
В кабинете онколога теперь пахло тем же самым, только прикрытым запахом спирта и старости. Врач был другой, пожилой. Он долго молча смотрел на снимки, потом снял очки.
«Марина, почему вы пришли только сейчас?»
«Я… я думала, что справлюсь. У меня тогда ничего не болело».
Он не стал ругать, не стал читать морали. Он просто вздохнул. Этот вздох был страшнее любой истерики. В нем была вся бездонная пропасть между «тогда» и «сейчас». Между полным излечением и мучительной борьбой за несколько месяцев жизни, полных боли.
История Марины — это не про медицину в чистом виде. Это про наш жуткий, иррациональный страх заглянуть правде в глаза. Про то, как мы предпочитаем жить в уютной тишине самообмана, пока реальность не начнет верещать сиреной боли и необратимых последствий. Это та самая горькая правда, которую собирают по крупицам в «Околомедицинских историях»: часто самые страшные диагнозы ставят не врачи, а мы сами себе, своим молчанием, бездействием и отказом.
А ведь все начинается с мелочи. С неловкости признаться, что ты уязвим. Со страха перед словом «больница». С важной, безотлагательной работы. С глупой, детской надежды, что «пронесет». У вас тоже бывало это желание — просто закрыть глаза и сделать вид, что проблемы нет?