– Да пойми ты, это не просто прихоть, это необходимость! У меня подошва отходит, я уже клеем "Момент" три раза заливала, но по такой слякоти ноги моментально промокают. Мне что, с воспалением легких свалиться? Лекарства нынче дороже сапог выйдут.
– Марин, ну не начинай, а? – мужчина тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от экрана телевизора, где мелькали кадры очередного криминального сериала. – Ты же знаешь ситуацию. На заводе опять премии лишили, квартал тяжелый, заказов нет. Я сам в одной куртке третий год хожу. Потерпи месяц, там, глядишь, разгребем. А сейчас – ну нет денег, хоть ты меня режь.
Марина смотрела на затылок мужа, на его уже начавшую редеть макушку, и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжелая обида. Не та острая злость, от которой хочется бить тарелки, а вязкая тоска, отнимающая силы. Олег сидел на диване в их – точнее, в её – гостиной, поджав ноги в теплых шерстяных носках, которые она связала ему прошлой зимой, и выглядел вполне довольным жизнью, если не считать этого наигранного страдальческого тона.
Она молча вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь, чтобы не слышать звуки перестрелки из телевизора. На кухне было тихо и привычно пахло жареным луком – она готовила котлеты на неделю вперед. Марина опустилась на табурет и посмотрела на свои сапоги, стоящие у батареи. Черная кожа на сгибе побелела от реагентов, а предательская щель между подошвой и верхом снова улыбалась ей, словно насмехаясь.
Три года. Три года они живут в режиме жесткой экономии. С тех пор как Олег переехал к ней после свадьбы, деньги в доме стали субстанцией мифической: вроде бы они где-то есть, но в руках их никогда нет.
Марина работала старшим администратором в частной стоматологии. Зарплата была "белая", стабильная, плюс иногда перепадали премии за переработки. Олег трудился инженером на каком-то производстве, которое, по его словам, постоянно находилось в состоянии турбулентности. То кризис, то смена руководства, то модернизация, то, наоборот, стагнация. В сухом остатке он приносил домой сумму, которой хватало ровно на то, чтобы заправить его же машину и купить сигареты. Все остальное – продукты, коммунальные услуги, бытовая химия, одежда, подарки родне – ложилось на плечи Марины.
– Марин, там чайник не вскипел? – донеслось из комнаты.
Она встала, на автомате щелкнула кнопкой чайника. Ей было сорок пять лет. В этом возрасте женщины должны бы уже, наверное, выбирать шторы в новую спальню или планировать отпуск на море, а не думать, как дотянуть две тысячи до аванса и чем заклеить обувь.
Следующее утро началось как обычно. Олег, ворча на ранний подъем, съел три котлеты, выпил кофе и убежал, чмокнув её в щеку.
– Я сегодня задержусь, совещание у генерального, – бросил он уже из прихожей. – Будем решать, кого сокращать. Надеюсь, пронесет.
Марина кивнула, привычно пожелав удачи. Когда дверь захлопнулась, она начала собираться сама. На улице моросил противный ноябрьский дождь. Надевая сапог, она почувствовала, как влажный холод коснулся пальцев – видимо, вчерашняя просушка не помогла. Пришлось надеть два носка, отчего ноге стало тесно и неудобно.
На работе день закрутился колесом. Пациенты шли потоком: кто-то с острой болью, кто-то на плановый осмотр, кто-то просто скандалить из-за цен. Марина улыбалась, успокаивала, заполняла карты, отвечала на звонки.
– Марина Сергеевна, вам тут доставка, – в обед заглянула в ординаторскую молоденькая медсестра Леночка.
– Какая доставка? Я ничего не заказывала.
– Курьер пакет принес, говорит, для вас.
Марина вышла на ресепшен. Действительно, стоял курьер в желтой форме. В пакете оказалась коробка конфет и небольшая открытка: "Любимой мамочке от дочки". Марина улыбнулась. Её дочь от первого брака, Катя, жила в другом городе, только закончила институт, но всегда старалась порадовать мать мелочами.
Развернув шоколадку к чаю, Марина разговорилась с коллегой, бухгалтером Ириной Павловной.
– А мой-то вчера учудил, – рассказывала Ирина, помешивая ложечкой сахар. – Купил путевку в Турцию. Говорит, устал я, Ира, поехали кости греть. А я ему: "Вася, у нас кредит за машину!". А он: "Я премию получил, имею право". Вот ведь мужики, сначала делают, потом думают. А твой как? Всё на заводе кризис?
– Всё кризис, – вздохнула Марина. – Сапоги вот купить не на что. Говорит, сокращения грядут.
Ирина Павловна внимательно посмотрела на неё поверх очков.
– Марин, ты меня прости, конечно, за бестактность. Но я твоего Олега на прошлой неделе видела.
– Где?
– В торговом центре "Плаза". Я там внуку подарок искала. А он выходил из ювелирного. С пакетиком таким, бархатным. Я еще подумала – ну вот, а Марина жалуется, что денег нет. Наверное, сюрприз тебе готовит к годовщине или дню рождения.
Марина замерла. День рождения у неё был полгода назад. Годовщина свадьбы – через три месяца.
– Может, ты обозналась? – голос предательски дрогнул.
– Да как же обозналась, – обиделась Ирина. – У него куртка приметная, с красной полосой на рукаве, ты сама говорила, что еле отстирала её от мазута весной. И походка эта его, вразвалочку. Он с девушкой был. Молоденькой такой, светленькой. Дочка, может?
У Олега была дочь от первого брака, Полина. Ей было двадцать два года. Они общались, Марина знала это, но Олег всегда говорил, что отношения у них натянутые, мол, бывшая жена настраивает ребенка против него, и он с ними почти не видится.
– Наверное, дочка, – механически ответила Марина. – У Полины как раз день рождения был недавно.
Внутри поселился неприятный холодок. Значит, на ювелирное украшение для дочери деньги есть. А на сапоги жене, которая его кормит и обстирывает, денег нет. "Премии лишили". "Квартал тяжелый".
Вечером Марина шла домой с тяжелым сердцем. Она не хотела устраивать скандал, не имея доказательств. Может, это была какая-то мелочь? Серебряная цепочка за тысячу рублей? Ну, скопил, сэкономил на обедах, хотел порадовать ребенка. Это ведь похвально, когда отец заботится о детях. Почему же тогда так обидно?
Дома было темно. Олег, как и обещал, задерживался. Марина переоделась, поужинала в одиночестве и решила навести порядок в бумагах. В ящике комода, где хранились квитанции за квартиру (оплаченные ею), лежали и документы Олега – старые договоры, какие-то инструкции, гарантийные талоны.
Она искала квитанцию за свет за прошлый месяц, чтобы сверить показания, но наткнулась на плотный конверт из банка. Он был вскрыт. Марина никогда не лазила в вещи мужа, считая это ниже своего достоинства. Но сейчас рука сама потянулась к бумаге.
Это была выписка по ипотечному кредиту.
Глаза Марины расширились. Ипотека? У Олега? Но у него же есть доля в родительской квартире, и живет он у неё. Зачем ему ипотека?
Она вчиталась в строки. Договор оформлен два года назад. Сумма ежемесячного платежа – тридцать пять тысяч рублей. Плательщик: Олег Викторович Власов. Объект недвижимости: однокомнатная квартира в строящемся доме по улице Лесной, д. 15.
Тридцать пять тысяч. Это почти вся его зарплата, которую он "официально" озвучивал Марине. Он говорил, что получает сорок, но на руки, после вычетов и штрафов, выходит дай бог двадцать пять, которые тут же растворялись в бензобаке его старенькой "Тойоты".
Марина села на пол прямо там, у комода. Пазл сложился мгновенно, с громким, оглушающим щелчком.
"Кризис на заводе". "Лишение премии". "Тяжелый квартал". Все это было ложью. Наглой, циничной, ежедневной ложью. Он просто брал свою полную, нормальную зарплату и относил её в банк. Оплачивал квартиру. Для кого?
Она перевернула лист. В назначении платежа или в каких-то примечаниях ничего не было. Но Ирина Павловна видела его с дочерью. С Полиной.
Марина вспомнила, как полгода назад Олег пришел домой необычно веселым и принес торт. Сказал, что на заводе "дали небольшую подачку". А потом, выпив рюмку коньяка, рассуждал, как важно обеспечить детям старт в жизни. Марина тогда поддакивала, думая о своей Кате, которой они с бывшим мужем в складчину снимали жилье. Оказывается, Олег говорил о своей дочери. И не просто говорил, а действовал.
Он строил квартиру для Полины. Или для себя, на случай развода. За счет Марины.
Получалось, что Марина последние два года полностью содержала здорового сорокасемилетнего мужика. Кормила его завтраками, обедами (собойки он брал исправно) и ужинами. Покупала порошок, которым стирала его носки. Платила за свет, который он жег, сидя перед телевизором. Лечила его, когда он болел гриппом, покупая дорогие противовирусные. А он в это время строил свою личную "подушку безопасности", инвестировал в будущее, в котором Марине, очевидно, места не было. Ведь если бы было – он бы обсудил это с ней. Сказал бы: "Марин, давай затянем пояса, возьмем квартиру в ипотеку, будем сдавать, потом продадим – будет нам прибавка к пенсии". Но он сделал это тайно.
В замке повернулся ключ. Марина сунула выписку обратно в конверт, бросила его в ящик и поспешно встала. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.
– Фух, ну и погода, – Олег вошел, отряхиваясь, как пес. – Пробки жуткие. Есть что пожрать? Я слона бы съел.
Он прошел на кухню, даже не заметив состояния жены. Марина стояла в дверном проеме, глядя, как он открывает холодильник, достает кастрюлю с котлетами, накладывает себе гору макарон.
– Ты представляешь, этот идиот начальник опять придумал новую схему отчетности, – вещал он с набитым ртом. – Говорит, зарплату урежут еще на десять процентов, если план не выполним. Совсем озверели. Марин, ты слушаешь?
– Слушаю, – голос прозвучал глухо. – Зарплату урежут, говоришь?
– Ну да! Я вообще не знаю, как мы следующий месяц жить будем. Придется тебе, наверное, опять у своих занимать или с кредитки снимать. У меня на карте ноль, даже на бензин завтра не хватит. Дай мне тысячу утром, а?
Марина смотрела на него и видела не мужа, а паразита. Крупного, упитанного паразита, который присосался к ней и выкачивает ресурсы, сладко причмокивая. Ему было тепло, сытно и удобно. А она ходила в дырявых сапогах.
– Денег нет, – сказала она.
– В смысле? – он замер с вилкой у рта. – Ты же аванс получила вчера.
– Получила. И потратила.
– На что? – в его голосе прорезалось возмущение. – Мы же договаривались, что ты коммуналку платишь и продукты.
– Я купила себе сапоги, – соврала Марина. Ей вдруг стало интересно, как далеко он зайдет. – Итальянские. За двадцать тысяч.
Олег поперхнулся котлетой.
– Ты... ты с ума сошла? За двадцать тысяч? У нас жрать нечего, а она сапоги покупает! Ты чем думала-то? Могла бы на рынке за три тысячи взять, сезон бы относила!
– А ты чем думал, когда брал ипотеку? – тихо спросила она.
Тишина, повисшая на кухне, была плотной, как вата. Олег медленно опустил вилку. Его лицо сначала побелело, потом пошло красными пятнами. Глаза забегали по сторонам, ища пути отхода.
– Какую ипотеку? Ты чего выдумываешь? Тебе на работе голову надуло?
– На улице Лесной, дом 15, – Марина говорила спокойно, и это спокойствие пугало её саму. – Тридцать пять тысяч в месяц. Два года, Олег. Два года ты живешь за мой счет, каждую копейку вкладываешь в ту квартиру, а мне врешь, глядя в глаза, что тебе есть нечего. Я штопаю свои колготки, я экономлю на лекарствах, а ты строишь недвижимость для доченьки?
– Ты рылась в моих вещах! – взвизгнул он, переходя в атаку. Лучшая защита – нападение, это он усвоил хорошо. – Ты не имеешь права! Это мои личные документы!
– Это моя квартира! – рявкнула Марина так, что звякнули стекла в серванте. – И тумбочка моя! И еда, которую ты сейчас жрешь, куплена на мои деньги!
– Да что ты мне этими деньгами тычешь! – Олег вскочил, опрокинув стул. – Я мужик! Я должен думать о будущем! Полина без жилья, ей помощь нужна! А у тебя и так квартира есть, тебе ничего не надо!
– А мне сапоги нужны! – закричала Марина, и слезы брызнули из глаз. – Мне просто нужны нормальные, целые сапоги, Олег! Я не прошу дворцов! Я просто хотела, чтобы мы были семьей! Семья – это когда всё вместе. И проблемы, и доходы. А ты... ты просто использовал меня как удобный перевалочный пункт. Как бесплатную гостиницу с питанием.
– Ой, давай без драмы, – он скривился. – Ну да, плачу ипотеку. И что? Это мои деньги. Я их заработал. Я не у тебя украл.
– Ты украл у нас, – отрезала Марина. – Ты украл у меня два года нормальной жизни. Ты украл мое доверие. Собирай вещи.
– Что? – он опешил.
– Собирай вещи и уматывай. К маме, к дочке в недостроенную квартиру, на вокзал – мне плевать. Чтобы через час духу твоего здесь не было.
– Ты не посмеешь, – он усмехнулся, но в глазах мелькнул страх. – Куда я пойду на ночь глядя? И вообще, по закону...
– По закону эта квартира куплена мной за пять лет до брака. Ты здесь никто. Даже не прописан, у тебя прописка у матери. Я сейчас вызову полицию и скажу, что посторонний мужчина отказывается покидать мое жилье. Поверь, участковый наш, Пал Палыч, меня знает прекрасно, я ему зубы лечила. Он церемониться не будет.
Олег понял, что это не истерика. Это финал. Он молча, сопя от злости, пошел в спальню. Марина слышала, как он швыряет вещи в сумку, как хлопают дверцы шкафа. Она стояла у окна и смотрела на дождь. Ей было больно, невыносимо больно, словно отрезали кусок живой плоти. Но вместе с болью приходило странное, забытое чувство облегчения. Ей больше не нужно будет выкраивать деньги на бензин для его машины. Не нужно будет слушать нытье про злого начальника. Не нужно будет чувствовать себя виноватой за то, что хочет купить лишний йогурт.
Он вышел в прихожую с двумя спортивными сумками.
– Ну и оставайся, – бросил он злобно. – Старая грымза. Кому ты нужна будешь в свои сорок пять? Сдохнешь тут одна. А у меня квартира будет.
– Ключи на тумбочку, – сказала Марина, не оборачиваясь.
Звякнул металл. Хлопнула дверь.
Марина сползла по стене и разрыдалась. Она плакала долго, навзрыд, оплакивая свои надежды, свое время, свою глупую женскую доверчивость. Потом встала, умылась ледяной водой. На часах было десять вечера.
"Надо сменить замки", – пронеслась мысль. Ключи-то он оставил, но кто знает, не сделал ли он дубликат? Да и вообще, спать спокойно, зная, что этот человек может войти в любой момент, она не сможет.
Она нашла в интернете круглосуточную службу вскрытия и замены замков. Мастер приехал через сорок минут – хмурый мужичок с чемоданчиком.
– Потеряли ключи? – спросил он, осматривая дверь.
– Нет, – сказала Марина. – Потеряла мужа. Нужно что-то понадежнее.
Мастер понимающе хмыкнул и принялся за работу. Визжала дрель, сыпалась металлическая стружка. Через полчаса у Марины в руках была связка новых, блестящих ключей.
– Этот замок хороший, с защитой от высверливания, – сказал мастер, собирая инструмент. – И задвижку я вам изнутри поправил, теперь намертво держит. Спите спокойно.
Когда он ушел, Марина закрыла дверь на все обороты. Щелк, щелк, щелк. Звук был сухим и окончательным. Она заварила себе свежий чай, достала подаренную дочерью шоколадку.
Телефон пиликнул. Сообщение от Олега: "Я забыл зимнюю резину на балконе. Завтра заеду заберу".
Марина напечатала ответ: "Резина на лестничной клетке. Приезжай и забирай. В квартиру не попадешь, замки сменены. Будешь ломиться – вызову полицию. И заявление на развод я подам сама, можешь не тратиться на пошлину, у тебя же ипотека".
Она нажала "Отправить" и заблокировала номер.
На следующее утро, в субботу, Марина проснулась от яркого солнца. Дождь кончился. Она потянулась в кровати, занимая всю её ширину. Никто не храпел под ухом, никто не требовал завтрак.
Она встала, оделась и поехала в торговый центр. В тот самый, где Ирина Павловна видела Олега. Зашла в обувной магазин.
– Девушка, покажите мне вон те, на натуральном меху. Да, высокие.
Сапоги стоили дорого. Но Марина знала, что в следующем месяце у неё останется вся её зарплата. И через месяц тоже. Она прикинула в уме: без прожорливого Олега и его бесконечных "нужд", она сможет откладывать приличную сумму. Через полгода можно будет сделать ремонт в ванной. А летом – поехать к Кате или даже в санаторий.
Она вышла из магазина в новых сапогах. Они мягко обнимали ноги, подошва была толстой и надежной. Старые сапоги она попросила продавца выбросить прямо там, в магазине.
На улице было свежо, но ногам было тепло. Марина шла по проспекту и улыбалась. Она чувствовала себя не брошенной женой, а человеком, который, наконец, избавился от тяжелого, грязного рюкзака, который тащил в гору много лет.
Через неделю Олег пытался прорваться. Стучал в дверь, кричал, что она не имеет права удерживать его имущество (старый спиннинг и ящик с инструментами). Марина молча выставила это за дверь, пока он курил на улице, и снова закрылась. Соседка, баба Валя, потом рассказывала, что он долго матерился на лестнице, пинал перила, а потом ушел.
Развод прошел быстро. Делить им было нечего. Квартира на Лесной, как выяснилось, действительно была оформлена хитро – формально деньги вносил он, но договор был составлен так, что доказать использование общего бюджета было сложно, да Марина и не захотела связываться. Нервы дороже. Пусть подавится своей бетонной коробкой.
Прошло полгода. Марина сделала новую стрижку, посвежела. Денег стало хватать не только на еду, но и на маленькие радости – театр, косметика, хорошие книги.
Однажды, возвращаясь с работы, она увидела Олега. Он стоял на остановке, выглядел помятым, куртка с красной полосой совсем засалилась. Он заметил её, дернулся, хотел что-то сказать, может быть, даже подойти. В его глазах читалась какая-то жалкая надежда – а вдруг простит? Вдруг пустит обратно в тепло и сытость? Ведь ипотеку платить надо, а жить на оставшиеся копейки тяжело, да и мама, наверное, не в восторге от взрослого сына на диване.
Марина посмотрела на него спокойно, без злости и без жалости. Как смотрят на старую, выброшенную вещь, которая когда-то казалась нужной, а теперь вызывает только недоумение: "И зачем я это хранила?".
Она поправила шарф, развернулась и пошла к своей машине – такси, которое она теперь могла себе позволить, когда уставала.
Жизнь продолжалась. И она была прекрасна, особенно когда в ней нет места лжи и чужим долгам. А замки... замки – это не просто механизм. Это символ того, что ты ценишь себя и свой дом. И ключи от этого дома должны быть только у тех, кто этого действительно достоин.
Если вам понравилась история, не забудьте подписаться на канал и поставить лайк. Напишите в комментариях, как бы вы поступили в такой ситуации – простили бы мужа или тоже указали бы на дверь?